Погреб Журавлёва

                Погреб Журавлёва

Старожил деревни Журавлёва Василий Михайлович Журавлёв, владелец участка площадью двенадцать соток плодородной земли, стоял во дворе своего дома и смотрел на небо. Его глубоко спрятанные под седыми бровями синие глаза выражали торжество победителя, словно он только что выиграл у соседа в подкидного дурака.
С приходом сентября потянул холодный осенний ветерок, и по небу поплыли низкие, набрякшие влагой тучи. Утром лил холодный дождь, а ближе к обеду небо прояснилось, и сквозь облачную мглу опять пробилось солнце. Воздух стал чистым и светлым.
– Вовремя успел, – важно констатировал Василий Михайлович, довольный тем, что успел выкопать, просушить и спустить в подпол картошку. В этом году Журавлёв собрал неплохой урожай овощей.
Теперь для Василия было важно избежать потерь при хранении этой самой картошки. Он знает: если в погребе температура выше положенного, погреб нужно охладить. Для этого Василий до прихода сильных морозов на ночь открывает в погребе отдушины. Днём, когда воздух снаружи начинает прогреваться, Василий отверстия закрывает, чтобы сберечь запас холода. В морозы, при падении температуры ниже нуля, старик прикрывает картофель соломой или холщовыми мешками. Так целыми днями хлопочет Василий Журавлёв над собранным урожаем и своим погребом. Погреб в деревенском укладе жизни занимает особое место, это важное звено на пути доставки продуктов от огорода к столу.   
Когда Журавлёв, женившись, мечтал о большой семье и строил этот дом, он уже тогда запланировал вход в погреб в полный рост, не так, как было принято – квадратный проём в полу с открывающейся крышкой. У Журавлёва дверь в погреб сделана так, чтобы не кланяться лишний раз, не нагибаться и чтобы из дома выходить было не надо. Понадобились продукты – выходишь только в сени, а там вниз по лестнице; один поворот – и ты перед дверью в подпол. Откроешь её, пару ступенек – и перед тобой закрома; слева сусеки для овощей: картошка, свёкла, морковь и прочее, а справа полки для заготовок, для бутылей и банок. В трёхлитровых банках закатаны солёные огурцы, маринованные помидоры, кабачки… Ниже стеллажей, на решетчатом полу, выстроились в ряд бочки, бидоны, кадки разной величины. В одной кадушке солёные грибы под гнётом: грузди, волнушки и рыжики вперемежку; в другой кадушке квашеная капуста, в третьей – ещё что-то. Словом, в погребе у Журавлёва полно всего, полки ломятся.
Одному ему столько припасов не надо. Дети его давно выросли и из родного дома разъехались кто куда: все трое – два сына, Михаил и Андрей, и дочь Галина, живут в разных местах. В какие города уехали обучаться профессии после школы, там и жить остались. У всех уже свои семьи, дети.
 «Разлетелись журавлики», – шутливо говорил Василий про уехавших из дома детей жене Наталье, когда та ещё жива была. Наталья Журавлёва, Журавлиха, как её все в деревне за глаза звали, умерла два года назад. Вот на её похоронах, наверно, последний раз вся семья и собиралась. Потом только сыновья и дочь в разное время приезжали к отцу за продуктами: Галина с мужем или кто-то из сыновей с внуками. Спросят, что да как, загрузят мешок картошки, банки с помидорами и огурцами в машину – и будь здоров, отец!
Таким образом, погреб Журавлёва ещё и объединял семью.
 Не сказать, что Журавлёв был такой уж куркуль, но хозяйство по-прежнему держал справно. Утром он вставал рано, с рассветом, и уже потом весь день, до наступления сумерек, чем-то был занят по хозяйству.
Сегодня вот на своей машине зять Виктор приехал, набрал два мешка картошки. Благо деревня Журавлёва находилась недалеко от районного центра, где и живут Виктор с Галиной. Дочь не приехала, ей некогда: она с детьми занимается, у них их двое.
– Галина-то, что не приехала? – спросил зятя Василий. Журавлёв спросил о дочери так, из любопытства, ему было интересно, как на это ответит Виктор. Старик знал, что Галина не любит приезжать к нему в деревню. Когда была жива мать, дочь редко, но всё же приезжала, внуков показывала. А как матери не стало, так Галина совсем перестала приезжать к отцу. Всё какие-нибудь отговорки придумывала. Вот Василию и было любопытно, что она на этот раз сочинила в своё оправдание.
 – Всё брезгует! – недовольно добавил он. Это Журавлёв намекнул на то, что дочь, когда жила с ним в деревне, никогда не пила молоко. У неё была непереносимость лактозы или аллергия на белок коровьего молока. Отец этого не знал, он считал, что Галина просто брезгливая.
– Дядя Вася! – Зять звал тестя «дядя Вася». Не Василий Михайлович, не отец, не батя, а просто как чужого – «дядя Вася».
– Так старший, Юрка, у нас в этом году поступил в колледж, – и Виктор стал рассказывать, видимо, заранее заготовленную Галиной отговорку. – Начался учебный год. Галка к нему в общежитие уехала, посмотреть, как он там устроился.
« Ну, ну» – горько улыбнулся Василий. – « Хорошая «песня», правдивая».
– А Вовка?! – спросил Журавлёв. Вовка – это второй сын Галины и Виктора. – Его бы с собой взял, он бы сейчас помог старику. Навоз бы по огороду разбросал, что ли, пока мы тут с тобой…
Зять догадался, что тестю не помощь нужна, а просто на внуков посмотреть. Виктор, оправдываясь, зацепился за слова о навозе:
– Вот, вот! Галка так и говорит: нечего, мол,  Вовке тут делать, к навозу привыкать. 
– Ну, допустим, про навоз я, шутя, упомянул. Так, к примеру, сказал. Корову давно уже не держу. Натальи не стало, какая уж тут корова, – вздохнул Василий.
– Я понял, что шутите. Знаю, что коровы нет, откуда навозу взяться.
– Ладно, знает он! – возразил на это Василий. – Ты у меня тут, как я погляжу, сильно ориентируешься. За картошкой вон в сарай пошёл, а она у меня, видишь, вот в доме, под полом. Знает он про корову! – недовольно заключил Журавлёв, туго завязывая мешок с картошкой.
 На его лице, сильно состарившемся в последнее время, чуть заметной тенью мелькнуло что-то вроде оживления лишь тогда, когда Виктор мимоходом сообщил:
– Приедем как-нибудь, дядя Вася, все вместе. Ещё не рады будете.
– Как-нибудь?! – вяло и будто безразлично повторил Журавлёв. – Я не обижаюсь. Просто подумал, что может быть, хоть внуки помогли бы чем¬-нибудь старику.
– Дядя Вася! – продолжал оправдываться зять. – Чем бы они вам помогли? Они телефоны из рук не выпускают.
– Да ну! – удивился старик. – Тогда понятно! Это сильный аргумент. У меня-то тут как раз всё руками надо делать. – Ладно, – примирительно добавил он. – Молодые, что тут скажешь, вперёд должны идти. Учиться тоже надо, как без этого?! Хотя одно другому …– не договорив, Василий замолчал. На том разговор о Галине и внуках закончился.
Журавлёв помог Виктору загрузить мешки и проводил машину взглядом, стоя у ворот.
Закончился день. А так как п¬ – вечернему делу все заботы были уже отодвинуты в сторону, Василий присел на лавочку у палисадника.
 Над его домом, над деревней, вдали над рекой, на ещё светлом небе уже стали появляться первые белые звёзды. Василий задумался, и в вечерних сумерках к воротам его дома, где он, погрузившись в раздумья, сидел на скамейке, тихо прокралась светлая память его далёких дней. Вся долгая жизнь Журавлёва понеслась перед его глазами. Вспомнилась ему рощица на краю села, где по вечерам собиралась деревенская молодёжь, и берег реки, сама река, и сделалось Василию и хорошо, и грустно, потеплело в глазах. Не стало осени, отступили размышления об урожае, о погребе, забылось одиночество. И подумалось ему о чём-то важном в его жизни, да так подумалось, что Василий это важное и выразить не мог.
 Жизнь, надо признать, прошла, а что он видел? Да и Наталья тоже, подумал он о жене, кроме детей и работы, и вспомнить особо нечего; может быть, первые несколько лет после свадьбы, а затем…
Представилось Журавлёву, будто бы поднялся он высоко-высоко и будто бы с этой высоты увидел Василий начало и конец всей своей жизни. Как он суетился! Как он всё хотел что-то доказать себе! Как он жил и не понимал, что можно просто жить! Суетился, суетился, а теперь вот успокоился.
«Живу тут, в деревне, с пятидесятых годов прошлого века, самому уже семьдесят. С малых лет работаю! А спроси: что я хорошего видел? Не отвечу. Разве что жена да дети?! Для чего жил?» Журавлёв вспомнил о детях.
Как он их с малых лет к труду приучал! Придут, бывало, парни из школы, им погулять хочется, а Василий сразу поручения раздаёт. Те ещё не успеют толком пообедать, как отец уже расписывает сыновьям программу действий на весь оставшийся день до самого вечера: «Ты, Мишка, сделай то, а ты, Андрей, это. Галя, помоги матери». Дети безропотно принимались выполнять все его поручения.
Сверстники играли в футбол, с улицы доносились их азартные крики, а Мишка с Андреем разносили навозную кучу по огороду, чтобы картошка лучше росла. Весной они эту картошку сажали, летом пололи и окучивали, осенью убирали урожай. Ходили с отцом на покос, косили траву корове на зиму. На покосе помогала братьям и сестра: сено гребла, хотя она молоко не пила – не могла. Зимой ребята чистили двор и дорожки от снега, убирали за скотиной, давали ей сено. И так из года в год.
Мать всегда жалела детей и, как могла, защищала их, говорила: «Вася, пусть они погуляют, что ты, на самом деле?! Сами справимся,  тут дел-то... Они ещё успеют, наработаются». 
Сейчас Журавлёв подумал о детях, и какая-то щемящая тоска прихлынула к его сердцу. Вспомнилась давняя обида, камнем лежавшая у него на душе. Василий как-то разом осунулся и помрачнел. Он был очень огорчён тем, что никто из них так и не остался жить с ним в деревне.
– Вот оно как! – с грустной озабоченностью тихо произнёс старик. И, помолчав какое-то время, обиженно добавил:
– Ну и ладно! Что им, около меня сидеть?
Эти слова Журавлёва  прозвучали с вымученной горечью, и стариковская тоска, выплеснувшись сдержанным вздохом, растворилась где-то в кустах черёмухи за его спиной.
В домах уже зажигались огни, в центре деревни звучала музыка, шумела молодёжь. Воздух становился прохладным, далеко на горизонте поднимались тёмные тучи. 
Василий всё сидел, держась обеими руками за край скамьи; не мигая, сердито смотрел перед собой в землю и думал: «Что в его жизни не так?»

Июнь 2026 г.