Фонарь у колодца

     Николай Степанович Рябов тридцать лет проработал трактористом в Верхних Ключах. Сначала в колхозе, потом в совхозе, потом у фермера Лыкова, который купил всё, что осталось от совхоза, и через пять лет разорился. Потом Николай Степанович работал сам на себя: кому огород вспахать, кому дров привезти, кому машину из грязи вытащить. Денег брал мало. Часто не брал вовсе.

     — Коль, ну возьми хоть сотню, — совала ему бабка Анисья мятую бумажку.
     — Убери, Анисья Петровна. Ты мне лучше огурчиков своих банку дай. Галя говорит, у тебя лучшие на селе.

     Когда старый глава Кочетков собрался на пенсию, люди пришли к Николаю Степановичу сами. Человек семь, прямо во двор, вечером. Стояли, мялись.

     — Степаныч, — сказал за всех кузнец Гриша. — Иди в главы. Больше некому. Ты честный. Тебе верят.

     Николай Степанович долго отказывался. Говорил, что он не начальник, что в бумагах не разбирается, что галстук надевал последний раз на свадьбу дочери. Но люди приходили ещё и ещё, и жена Галина однажды сказала:
     — Коля, может, и правда. Ты же всё равно всем помогаешь. Хоть зарплату будешь за это получать.

     На собрании в клубе он говорил просто, без бумажки. Стоял у сцены, мял в руках кепку.

     — Дорогу до трассы надо сделать, а то «скорая» по весне к нам не доезжает. Фельдшерский пункт открыть обратно, чтоб старикам в район не мотаться. Фонари на улицах, а то темень, как в могиле. Клуб подлатать, крыша течёт. Вот. Больше не знаю, что сказать. Буду стараться.

     Ему хлопали так, как не хлопали, наверное, никому. Голосовало за него почти всё село. Бабка Анисья пришла на участок с палочкой, в праздничном платке, и громко, на весь класс, сказала: «За Колю!» — хотя этого и не полагалось.

     В тот вечер Галина напекла пирогов, и к ним заходили до полуночи. Жали руку, хлопали по плечу. Николай Степанович сидел красный, смущённый и счастливый.

     Цифры он увидел на третий день.

     Бухгалтер администрации, Людмила Ивановна, молча положила перед ним папку. Он смотрел в неё долго, водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Потом поднял глаза.

     — Люда, это за месяц?
     — За год, Николай Степанович.

     Бюджета Верхних Ключей хватало на зарплату трём работникам администрации, на электричество в конторе, на вывоз мусора дважды в месяц и на то, чтобы подсыпать песком ямы у магазина. Всё. На дорогу до трассы по районной смете нужно было в сорок раз больше. На фельдшерский пункт — ставка, лицензия, помещение по нормам — в двадцать раз больше.

     — А если в район написать? В область?

     Людмила Ивановна посмотрела на него с такой жалостью, что ему стало не по себе.

     — Пишите, Николай Степанович. Кочетков писал. Одиннадцать лет писал.

     Он писал.

     Он научился писать запросы, заявки, обоснования. Научился слову «софинансирование» и слову «программа». Ездил в район на своей старой «Ниве», сидел в приёмной, ждал часами. Его выслушивали, кивали, говорили: «Хорошая инициатива. Подавайте в следующем году. Сейчас средства распределены». На следующий год оказывалось, что село слишком маленькое для программы. Или что не хватает документов. Или что нужно сначала провести экспертизу, а экспертиза стоит больше, чем весь годовой бюджет деревни.

     В областной приёмной молодой человек в очках сказал ему честно, почти по-дружески:
     — Николай Степанович, я вас понимаю. Но у вас двести сорок жителей, из них сто шестьдесят пенсионеров. Вы понимаете, что через десять лет...

     Он не договорил. Николай Степанович понял и так.

     Что-то он всё-таки сделал.

     Продал свой мотоцикл «Урал», который берёг ещё с армии, и на эти деньги купил три машины щебня. Сам, на своём тракторе, засыпал самые страшные ямы на дороге к трассе. Не сделал дорогу — засыпал ямы. Весной их размыло снова.

     Купил на свою зарплату лампу и провод, залез на столб у колодца и повесил фонарь. Один. На большее денег не хватило.

     Договорился с фельдшерицей из района, чтобы та приезжала раз в две недели. Она приезжала, когда могла. Иногда не могла.

     А люди ждали. Не зло, не требовательно — просто ждали. Спрашивали при встрече, по-доброму:
     — Степаныч, а дорогу-то когда?
     — Коль, а фельдшер когда насовсем будет?

     Он отвечал: «Скоро. Пишу. Жду ответа». И каждый раз после этого долго не мог смотреть людям в глаза. Он же обещал. Он стоял перед ними в клубе, мял кепку и обещал. И они ему поверили. Бабка Анисья пришла голосовать с палочкой.

     А зимой бабка Анисья умерла. «Скорая» не доехала: на дороге снег намело, трактор был у Николая Степановича в ремонте. Врачи потом сказали, что, может, и так бы не спасли. Сердце, возраст. Может быть.

     На похоронах никто ему ни слова не сказал. Никто не упрекнул. Но он стоял у могилы и чувствовал себя так, будто это он сам не довёз её, сам, своими руками.

     Весной он стал совсем тихий. Приходил домой из конторы, садился на крыльцо и курил, хотя бросил лет пятнадцать назад. Галина видела, что с ним неладно. Спрашивала — он отмахивался: «Устал, Галь. Устал просто». Она думала — пройдёт. Он же всегда был крепкий, её Коля. Он же всё мог.

     Однажды он сказал ей, глядя куда-то в сторону огорода:
     — Галь, я ведь людей обманул.
     — Да какой обман, Коля! Ты что! Ты ж всё до копейки...
     — Обещал — значит, обманул, — сказал он. И больше не говорил об этом.

     Она не поняла тогда. Потом, всю оставшуюся жизнь, она будет думать, что должна была понять. Что надо было не слушать «устал», а тормошить, везти к врачу, звать дочку из города, кричать. Что надо было заметить.

     В мае, рано утром, Галина пошла в сарай за ведром и нашла мужа там, висящим с петлёй на шее.

     Хоронило его всё село. Пришли даже те, кто сто лет не выходил из дома. Кузнец Гриша, здоровенный мужик, стоял у гроба и плакал, не вытирая лица, и повторял одно и то же: «Да что ж ты, Коля. Да что ж ты. Да кто ж с тебя спрашивал-то...».

     После похорон Людмила Ивановна принесла Галине из конторы его тетрадь. Обычную, общую, в клеточку. Там было записано всё. Каждое письмо, которое он отправил, — сорок семь писем. Каждая поездка. Каждый отказ, с числом и фамилией. Каждая копейка, которую он вложил своих. Мотоцикл — в столбик, ровным почерком. Лампа. Провод. Бензин.

     На последней странице было написано одно слово. «Простите».

     Галина долго сидела с этой тетрадью на коленях. А потом сказала — не Людмиле, не себе, а куда-то в пустую комнату:
     — Коля, дурак ты мой. Да разве мы за дорогу тебя выбирали? Мы ж тебя выбирали. Тебя. Ты нам живой был нужен, а не дорога.

     Прошло три года.

     Дорогу до трассы так и не сделали. Фельдшер так и приезжает раз в две недели, когда может. Бюджет Верхних Ключей вырос на целых двадцать тысяч рублей.

     Но кузнец Гриша каждую осень берёт трактор и засыпает ямы щебнем — сам, как Коля. Соседи скидываются, кто сколько может. Весной ямы снова размывает. Осенью Гриша засыпает снова.

     А фонарь у колодца горит до сих пор. Кто меняет лампу — неизвестно, никто не говорит, но она всегда горит. Каждый вечер. Ни одного вечера не было, чтобы не горела.

     Внук Николая Степановича, Ванька, когда приезжает летом к бабушке, любит сидеть под этим фонарём. Однажды он спросил:
     — Ба, а дед хороший был начальник?

     Галина долго молчала. Потом сказала:
     — Он был хороший человек, Ванечка. Самый честный, какого я знала. Только он думал, что если не смог всего — значит, ничего не стоит. А это неправда. Слышишь? Никогда так не думай. Если тебе будет совсем плохо, стыдно, тяжело — ты не молчи. Ты приди и скажи. Мне, маме, кому угодно. Мы бы его на руках носили, лишь бы он пришёл и сказал.

     Ванька кивнул, хотя, наверное, не всё понял.

     А фонарь горит. Над колодцем, над пустой улицей, над всей тёмной деревней. Один. Маленький.

     Но его видно издалека...