Хромая утка

Александр Гарцев
Хромая утка
Новелла


Глава первая. Отставка

Виктор Степанович Крутов узнал о своей отставке в понедельник, в девять утра, когда пил чай с сушками в кабинете на третьем этаже городской администрации. Здание было старым, купеческим, с высокими потолками и лепниной, которую при нём подкрасили, но не до конца — денег не хватило, и ангелы на потолке остались с одним крылом.

Телефон зазвонил негромко, но как-то требовательно. Звонил не помощник, не секретарь — звонил сам губернатор. Голос был ровный, вежливый, с той особой интонацией, которая бывает у людей, сообщающих неприятное, но не желающих при этом испортить себе настроение.

— Виктор Степанович, дорогой, — сказал губернатор, — ну что ж, возраст, возраст... Пора и честь знать. Мы тут посоветовались... В общем, выходим на пенсию. Заслуженный отдых. Квартира остаётся за вами, машина — до конца года. Всё по-человечески.

Крутов молчал. Он смотрел на часы — «Ракета», подарок от коллектива завода «Сельхозмаш» в девяносто четвёртом, когда он выбил для них немецкую линию. Часы шли. Секундная стрелка дёргалась. Где-то в коридоре кто-то шёл, стуча каблуками. Пахло пылью и старым лаком.

— Виктор Степанович? — переспросил губернатор. — Вы меня слышите?

— Слышу, — сказал Крутов. — Понял. Спасибо.

И положил трубку.

Он допил чай. Сушки остались на блюдце — три штуки, аккуратные, как солдатики. Он встал, подошёл к окну. За окном был город. Его город. Тридцать лет он был здесь то начальником управления, то заместителем, то мэром. Он вытаскивал этот город из девяносто первого, когда не платили зарплату, когда люди жгли костры у горисполкома, когда коммунисты на митингах носили его портрет с подписью «Иуда». Он не был Иудой. Он был просто человеком, который верил, что можно построить новую жизнь. И он её строил. По кирпичику. По заводу. По автобусному маршруту. По больнице. По школе.

А теперь — пенсия.

Он снял трубку внутреннего телефона.

— Нина? — сказал он секретарше. — Зайди, пожалуйста.

Нина, женщина пятидесяти лет, с усталыми глазами и вечной папкой в руках, вошла тихо, как тень. Она уже знала. В администрации такие новости разлетаются быстрее, чем птицы.

— Виктор Степанович...

— Молчи, — сказал он мягко. — Молчи. Ничего не надо. Просто собери мне папку с документами. Ту, которую я на прошлой неделе отложил.

— Какую?

— С иконкой.

Нина вздрогнула. Она знала эту папку. Там лежали старые бумаги: фотография матери, копия свидетельства о рождении, ещё какие-то документы, которые он никому не показывал. И маленькая иконка Серафима Саровского — та, что он носил в паспорте. Затёртая, выцветшая, почти невидимая.

— Хорошо, — сказала Нина и вышла.

Крутов остался один. Он сел обратно в кресло. Посмотрел на потолок, на ангела с одним крылом. И подумал: «Вот и всё. Доиграли.»

Дома его ждала Лидия Андреевна. Она всё поняла по его лицу — по тому, как он вошёл, как снял пальто, как повесил его на крючок, не поправив. Она не спросила. Она просто налила ему борща и села напротив, сложив руки на скатерти.

— Лида, — сказал он, — я на пенсии.

— Знаю, — сказала она. — Мне Валя из бухгалтерии звонила.

Он ел борщ. Молча. Потом отодвинул тарелку.

— Я не хочу сидеть дома, — сказал он. — Я ещё могу работать. Я чувствую себя... — он поискал слово, — ...в полном расцвете. Понимаешь? Я не старик. Я просто... человек без должности.

Лидия Андреевна посмотрела на него. Долго. Она видела его тридцать лет — и в гневе, и в радости, и в болезни, и в силе. Она знала, что спорить бесполезно.

— Сходи, — сказала она. — Сходи к своим. Может, кто и вспомнит, что ты для них сделал.

Он кивнул. Встал. Пошёл в кабинет — маленькую комнату с письменным столом и полкой, на которой стояли книги: «Как закалялась сталь», «Цемент», «Мастер и Маргарита». Он достал старую записную книжку. Начал листать.

Завод «Сельхозмаш». Директор — Гунько. Он его вытащил из нищеты. Дал пост.

Автобусное АТП. Директор — Мятная. Он её заметил. Продвинул.

Управление архивов. Пупко. Он его пригрел.

Лесмаш. Штырь. Молодой, но при Крутове пошёл в гору.

Электромонтаж. Бубнова. Его секретарь. Верная, преданная.

Управление кино. Штерн. Он его спас от увольнения.

Совхоз «Пригородный». Дергач. Он ему землю выделил.

Список был длинный. Крутов смотрел на него и думал: «Неужели никто не вспомнит? Неужели все забыли?»

Он закрыл книжку. Посмотрел в окно. Там, за окном, был пруд у цирка. Он знал это место. Там плавали утки. И одна из них — серая, хромая — всегда держалась в стороне. Он видел её вчера, когда шёл домой. Она сидела на берегу, поджав лапку. И смотрела на воду.

Крутов надел пальто.

— Ты куда? — спросила Лидия Андреевна из кухни.

— Пройдусь, — сказал он. — К уткам.

---

Глава вторая. Завод «Сельхозмаш»

Пётр Ильич Гунько встретил его в приёмной. Был он крупный, обрюзгший, в дорогом костюме, который сидел на нём как на медведе — вроде и по размеру, а всё равно тесно. На пальцах — золотые перстни. На столе — коньяк «Hennessy», ещё не открытый, но уже приготовленный.

— Виктор Степанович! — воскликнул он, раскинув руки. — Дорогой! Сколько лет!

Они обнялись. Крутов почувствовал запах дорогого одеколона и чего-то ещё — сытого, тёплого, довольного. Гунько усадил его в кресло, налил коньяк, подвинул коробку конфет.

— Ну, рассказывайте, как вы? Как здоровье? Лидия Андреевна?

— Пенсия, Пётр Ильич, — сказал Крутов. — Вот пришёл... узнать, может, нужен кому старый кадр.

Гунько посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — быстрое, как тень. Потом исчезло.

— Виктор Степанович, — сказал он, — ну куда вам? Отдохните. Вы заслужили. Мы вас помним. Мы вас ценим. Но...

— Что «но»?

— Времена другие. — Гунько развёл руками. — Губернатор... вы же понимаете. Он не любит... бывших. А мы люди подневольные. Завод — это не мой завод. Это государственный. Я тут... временно.

Он смотрел на часы. Крутов заметил этот взгляд. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые хотят, чтобы ты ушёл, но не могут сказать прямо.

— Понял, — сказал Крутов. — Спасибо, Пётр Ильич. За коньяк. За память.

Он встал. Гунько тоже встал — быстро, с облегчением.

— Виктор Степанович, если что — всегда... — начал он.

— Спасибо, — повторил Крутов и вышел.

На улице было холодно. Он шёл по проходной, мимо вахтёра, мимо старого плаката «Слава труду!», который висел ещё с восьмидесятых. Плакат выцвел. Буквы поблёкли.

Крутов остановился. Посмотрел на плакат. Потом пошёл дальше.

«Он даже не предложил мне чаю, — подумал он. — Хотя нет. Предложил. Коньяк. Только не налил.»

Он вспомнил, как в девяносто пятом пришёл на этот завод. Зарплату не платили восемь месяцев. Рабочие сидели на рельсах, перекрывали дорогу. Гунько тогда был мастером цеха — худой, в очках, с дрожащими руками. Он пришёл к Крутову в мэрию, плакал, говорил: «Виктор Степанович, спасите. Мы не выживем.» И Крутов спас. Нашёл деньги. Выбил кредит. Подписал гарантии. Гунько стал директором. А теперь — «времена другие».

Крутов шёл по улице. Мимо него проходили люди. Молодые, старые, с сумками, с детьми. Никто не узнавал его. Он был просто старик в старом пальто. Хромая утка на берегу жизни.

Он дошёл до пруда. Сел на скамейку. Утки плавали у берега — сытые, важные, привыкшие к подачкам. И только одна — серая, маленькая — сидела в стороне. Лапка у неё была перебита. Она поджимала её и смотрела на воду.

Крутов достал из кармана кусок хлеба. Он всегда носил с собой хлеб. Для уток. Он бросил кусочек. Серая утка посмотрела на него. Не двинулась. Другие налетели, растолкали её.

— Эх, — сказал Крутов. — И тут не повезло.

Он бросил ещё кусочек. Прямо перед серой. Она посмотрела. Взяла. Проглотила.

— Вот так, — сказал он. — Вот так, милая.

Он сидел и смотрел на неё. И думал: «Мы с тобой одинаковые. Никому не нужные. Хромые.»

Серая утка подплыла ближе. Села на берег. Поджала лапку. И стала смотреть на него — внимательно, как будто понимала.

Крутов достал паспорт. Открыл. На последней странице, за обложкой, была иконка. Маленькая, вырезанная из старой открытки. Серафим Саровский. Он смотрел на неё. Долго. Потом закрыл паспорт. Убрал.

— Ладно, — сказал он утке. — Пойдём дальше.

---

Глава третья. Автобусное АТП

Валентина Сергеевна Мятная приняла его в кабинете, где всё было функционально: стол, компьютер, два телефона, график движения на стене. Она была в брючном костюме, с короткой стрижкой, с быстрыми глазами. Когда-то она была диспетчером — крикливой, усталой, вечно с бумагами. Крутов заметил её в девяносто шестом, когда она разрулила аварию на маршруте, которая могла закончиться трагедией. Он тогда сказал: «Из тебя выйдет толк.» И вышло.

— Виктор Степанович, — сказала она, не вставая. — Присаживайтесь.

Он сел. Она налила ему кофе — из «Нескафе», в пластиковом стаканчике. Не чай. Не коньяк. Кофе.

— Я по делу, Валентина Сергеевна, — сказал Крутов. — Ищу работу.

Она посмотрела на него. Прямо. Без тени смущения.

— Виктор Степанович, вы же понимаете, — сказала она. — Сейчас другие времена. Я бы взяла. Но губернатор...

— Губернатор, — повторил Крутов.

— Да. Он не любит... — она подыскала слово, — ...вас. Мягко говоря.

— А вы?

— А я — директор. У меня предприятие. Двести человек. Я не могу рисковать.

Она сказала это ровно. Без извинений. Как отрезала.

Крутов кивнул. Взял стаканчик. Отпил. Кофе был горячий, но пустой — без вкуса, без запаха. Как бумага.

— Помните, — сказал он, — как мы в девяносто шестом маршрут спасали? Вы тогда ночь не спали. Я вам дал «Жигули» — чтобы вы успевали.

— Помню, — сказала она. — Хорошая была машина.

— Хорошая, — согласился он.

Они помолчали. Потом она сказала:

— Виктор Степанович, я вам благодарна. Правда. Но...

— Не надо, — сказал он. — Не надо «но». Я всё понял.

Он встал. Поставил стаканчик на стол. Посмотрел на неё. Она не отвела глаз. Но в них не было ни тепла, ни вины. Только расчёт.

— До свидания, Валентина Сергеевна.

— До свидания, Виктор Степанович.

Он вышел. В приёмной сидела секретарша — молодая, с наушниками. Она даже не подняла головы.

На улице он остановился. Посмотрел на автобус, который подъехал к остановке. Старый «ЛиАЗ», весь в рекламе: «Пейте пиво!», «Займы до зарплаты!», «Похудеть за месяц!». Из автобуса вышли люди — усталые, серые, с пакетами. Крутов смотрел на них и думал: «Я для них ничего не сделал. Я для них просто человек, который когда-то был кем-то.»

Он пошёл дальше. К пруду.

Серая утка ждала его. Она уже знала, что он придёт. Она сидела на том же месте, поджав лапку. Крутов сел на скамейку. Достал хлеб. Бросил ей. Она съела.

— Знаешь, — сказал он ей, — я сегодня был на заводе. И в АТП. Везде — одно и то же. «Времена другие». А какие времена? Всегда одни и те же. Люди. Страх. Выгода.

Утка смотрела на него. Молчала.

— Я не злюсь, — сказал Крутов. — Честно. Не злюсь. Я просто... не понимаю. Я же им помогал. Я же их... — он замолчал. Потом тихо: — Я же их любил.

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку. Серафим Саровский смотрел на него — строго, но не осуждающе. Как будто знал что-то, чего не знал Крутов.

— Мама, — сказал он тихо. — Помнишь, как мы стояли в церкви? Ты держала меня за руку. Мне было шесть. Пахло ладаном. Ты шептала: «Стой смирно, Витя. Бог всё видит.»

Он закрыл паспорт. Убрал.

— Бог всё видит, — повторил он. — А я — нет. Я не видел. Я думал, что я — Бог. Что я могу всё решить. Всё исправить.

Утка подплыла ближе. Он бросил ей последний кусочек.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём домой.

---

Глава четвёртая. Управление архивов

Семён Аркадьевич Пупко был старым аппаратчиком. Он работал ещё при Брежневе, потом при Горбачёве, потом при Ельцине, потом при Крутове. Он умел выживать. Он умел говорить полушепотом, умел смотреть в глаза и не говорить ничего. Он умел улыбаться и молчать.

— Виктор Степанович, милый, — сказал он, вставая навстречу. — Как я рад вас видеть.

Он усадил Крутова в кресло, налил чай — с сушками, как в старые времена. Пупко знал, что Крутов любит сушки.

— Семён Аркадьевич, — сказал Крутов. — Я ищу работу.

Пупко вздохнул. Долго. Как будто у него что-то болело.

— Виктор Степанович, — сказал он. — Вы же знаете... Губернатор...

— Знаю, — сказал Крутов. — Все знают. Губернатор.

— Он ведь... — Пупко закатил глаза. — Он ведь вас... не того. Не любит.

— А вы?

Пупко посмотрел на него. В глазах — испуг. Настоящий, животный. Как у мыши, которую загнали в угол.

— Виктор Степанович, милый... Я человек маленький. Я тут... подчиняюсь. Если он узнает, что я вас взял... Он же меня... — Пупко провёл пальцем по горлу.

— Понял, — сказал Крутов. — Спасибо, Семён Аркадьевич. За чай. За сушки.

Он встал. Пупко тоже встал. Он был ниже Крутова на голову — маленький, сухонький, в старом пиджаке. Он смотрел на Крутова и часто моргал.

— Виктор Степанович, — сказал он. — Вы не сердитесь. Вы же понимаете...

— Понимаю, — сказал Крутов. — Всё понимаю.

Он вышел. На улице опять пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он ей, садясь на скамейку, — я сегодня был в архиве. Там сидит человек, который при мне был завотделом. Я его пригрел. Я его спас от увольнения. Он тогда плакал. Говорил: «Виктор Степанович, я вам обязан по гроб жизни.» А сейчас он смотрит на меня, как на заразу. Боится. До смерти боится.

Утка смотрела на него.

— А чего боится? — спросил Крутов. — Меня? Я же старик. Я же никто. Чего меня бояться?

Утка не отвечала. Она просто сидела и смотрела.

Крутов достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — А помнишь, как ты говорила: «Бойся Бога, а не людей.» Я не боялся. Ни Бога, ни людей. Я был сильным. Я был... — он замолчал. Потом тихо: — Я был гордым. Вот что. Гордым.

Он закрыл паспорт. Убрал.

— Ладно, — сказал он утке. — Пойдём дальше.

---

Глава пятая. «Лесмаш»

Олег Витальевич Штырь был молодым. Ему было сорок пять. Он носил малиновый пиджак, золотую цепь на шее и часы «Rolex». Он был коммерческим директором фирмы «Лесмаш» — небольшой, но прибыльной. Он торговал лесом. Он умел торговать.

Когда-то он был комсомольским работником. При Крутове пошёл в гору — стал заместителем директора завода, потом ушёл в бизнес. Крутов не мешал. Крутов даже помог — дал кредит, дал помещение, дал связи.

— Виктор Степанович! — воскликнул Штырь, вставая из-за стола. — Какими судьбами?

Он не обнял Крутова. Он пожал ему руку — быстро, крепко, как будто хотел поскорее отпустить. Усадил в кресло. Налил виски. Предложил сигару.

— Я по делу, Олег Витальевич, — сказал Крутов. — Ищу работу.

Штырь посмотрел на него. Улыбнулся. Улыбка была широкая, но глаза остались холодными.

— Виктор Степанович, ну вы же сами понимаете, — сказал он. — Бизнес. Ничего личного. Губернатор...

— Губернатор, — повторил Крутов.

— Да. Он не любит... вас. А у меня фирма. Мне нужно разрешения, лицензии, тендеры. Если я вас возьму...

— Понял, — сказал Крутов. — Спасибо, Олег Витальевич. За виски.

Он встал. Штырь тоже встал.

— Виктор Степанович, — сказал он, — вы не обижайтесь. Вы же сами были начальником. Вы же понимаете, как это бывает.

— Понимаю, — сказал Крутов.

Он вышел. На улице опять пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он, — этот Штырь. Я его из грязи вытащил. Он был никем. Комсомолец, который ничего не умел. Я его научил. Я ему доверял. А он сейчас говорит: «Ничего личного». Ничего личного! Как будто я — не человек. Как будто я — функция. Которую можно отключить.

Утка смотрела.

— А может, я и был функцией? — сказал Крутов. — Может, я и был никем? Может, я просто занимал место?

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Я запутался. Я не знаю, кто я. Я не знаю, зачем я. Я не знаю, что я сделал. Я думал, что я строю. А может, я просто... ломал?

Он закрыл паспорт. Убрал. Утка подплыла ближе. Он бросил ей хлеб.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём дальше.

---

Глава шестая. «Электромонтаж»

Тамара Ильинична Бубнова была его секретарём. Долго. Всю жизнь. Она знала его лучше, чем жена. Она знала, когда он устал, когда он зол, когда он хочет чаю, когда он хочет, чтобы его оставили в покое. Она была верной. Преданной. Она обязана ему всем — работой, квартирой, сыном, которого он устроил в институт.

Сейчас она была директором «Электромонтажа». Небольшая фирма, но крепкая. Она сидела в кабинете — грузная, в халате, с папиросой в руке. На столе — пепельница, чашка с чаем, бумаги.

— Витя, — сказала она, увидев его. — Господи. Ты.

Она встала. Обняла его. Крепко. По-настоящему. От неё пахло табаком и валерьянкой.

— Тома, — сказал Крутов. — Я ищу работу.

Она посмотрела на него. Долго. Потом села. Закурила. Выпустила дым.

— Витя, — сказала она. — Ты же знаешь. Губернатор...

— Знаю.

— Он же нас всех... Он же... — она замолчала. Потом тихо: — Витя, я тебя люблю. Ты же знаешь. Я тебе всем обязана. Но если я тебя возьму... он же меня... он же фирму... он же...

Она заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по её полным щекам. Она не вытирала их.

— Тома, — сказал Крутов. — Не плачь.

— Я не плачу, — сказала она. — Я просто... я просто...

Он подошёл к ней. Положил руку на плечо.

— Всё, — сказал он. — Всё, Тома. Я понял. Не надо.

Она посмотрела на него. Глаза были красные, мокрые.

— Витя, — сказала она. — Ты не сердись на меня.

— Не сержусь, — сказал он. — Я ни на кого не сержусь.

Он вышел. На улице пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он, — Тома — единственная, кто заплакал. Остальные — нет. Остальные просто... отказывали. А она — плакала. Но всё равно отказала. Страх. Страх сильнее любви. Страх сильнее благодарности. Страх сильнее всего.

Утка смотрела.

— А может, и я боялся? — сказал Крутов. — Может, и я всех этих людей... не любил, а боялся? Боялся, что они меня не любят? Боялся, что они меня предадут? И я их... покупал? Должностями? Деньгами? Квартирами? Чтобы они меня не боялись? Чтобы они меня любили?

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Я не умел любить. Я умел только... покупать. Я думал, что если я делаю добро, то меня будут любить. А надо было просто... любить. Просто. Без условий.

Он закрыл паспорт. Убрал.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём дальше.

---

Глава седьмая. Управление кино

Аркадий Львович Штерн был интеллигентом. Настоящим. Он окончил ВГИК, работал редактором, писал сценарии, которые никогда не ставили. При Крутове он был начальником управления кино. Крутов его спас от увольнения — тогда, в девяносто восьмом, когда всех «неэффективных» вычищали. Штерн тогда плакал. Говорил: «Виктор Степанович, вы — мой спаситель.»

Сейчас Штерн был никем. Управление кино закрыли. Он жил в подсобке, спал на раскладушке, пил портвейн. Когда Крутов вошёл, он сидел на стуле и смотрел в стену.

— Аркадий Львович, — сказал Крутов.

Штерн обернулся. Долго смотрел на него. Потом узнал.

— Витенька, — сказал он. — Голубчик. Ты.

Он встал. Обнял Крутова. От него пахло портвейном и пылью.

— Аркадий Львович, — сказал Крутов. — Я ищу работу.

Штерн засмеялся. Тихим, дребезжащим смехом.

— Работу? — сказал он. — Витенька. Кино умерло. Ты разве не знаешь? Кино умерло. И мы умерли. Пойдём, я тебе покажу.

Он повёл Крутова в зал. Там было пусто. Кресла стояли рядами, но на них лежал слой пыли. Экран был серый, в потёках. Проектор молчал.

— Вот, — сказал Штерн. — Вот наше кино. Вот наша культура. Вот наша жизнь.

Он сел в кресло. Крутов сел рядом.

— Аркадий Львович, — сказал Крутов. — Что случилось?

— А что случилось? — сказал Штерн. — Ничего не случилось. Просто время прошло. Ты думал, что ты строишь новую жизнь? А ты строил... ничего. Ты строил магазины. Ты строил рынки. Ты строил... — он махнул рукой. — А душа? Кто строил душу? Никто. Душа осталась на улице. И теперь она мёрзнет.

Крутов молчал.

— Я не виню тебя, Витенька, — сказал Штерн. — Ты делал что мог. Но ты не понимал. Ты думал, что если люди сыты, то они счастливы. А они не счастливы. Они сыты, но они пусты. И ты пуст. И я пуст. И все мы пусты.

Он налил портвейн в граненый стакан. Протянул Крутову.

— Пей, — сказал он. — За упокой.

Крутов выпил. Портвейн был дешёвый, кислый. Но он согрел.

— Аркадий Львович, — сказал он. — Что мне делать?

— А что ты можешь делать? — сказал Штерн. — Ты старик. Ты никто. Ты хромая утка. Иди к пруду. Корми уток. Молись. Может, Бог есть. Может, Он тебя простит.

Крутов посмотрел на него.

— Ты веришь? — спросил он.

— Я — нет, — сказал Штерн. — А ты — да. Ты веришь. У тебя в паспорте иконка. Я знаю. Ты мне сам говорил.

Крутов достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Это Штерн. Он хороший. Он умный. Он просто... сломался.

Он закрыл паспорт. Убрал.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём.

Он вышел. На улице пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он, — Штерн прав. Я строил магазины. Я строил рынки. Я не строил душу. Я думал, что человек — это тело. А человек — это душа. И я забыл об этом.

Утка смотрела.

— А может, ещё не поздно? — сказал Крутов. — Может, я ещё успею?

Утка не отвечала. Она просто сидела и смотрела.

---

Глава восьмая. Совхоз «Пригородный»

Иван Фомич Дергач был директором совхоза. Когда-то он был агрономом — молодым, горячим, с руками в земле. Крутов дал ему землю — двадцать гектаров, которые он выбил у области. Дергач тогда сказал: «Виктор Степанович, я вас не подведу.»

Сейчас Дергач был красномордым, в телогрейке, с запахом перегара. Совхоз развалился. Поля заросли. Техника ржавела.

— Виктор Степанович, — сказал он, увидев Крутова. — А помнишь, как мы поля поднимали?

— Помню, — сказал Крутов.

— Эх, — сказал Дергач. — Времена-то какие были. Мы же тогда... мы же тогда... — он махнул рукой. — А сейчас? Сейчас ничего нет. Земля — ничья. Люди — никто. Я — никто. Ты — никто.

Он налил самогонки в граненый стакан. Протянул Крутову.

— Пей, — сказал он. — За землю.

Крутов выпил. Самогонка обожгла горло.

— Иван Фомич, — сказал он. — Я ищу работу.

Дергач засмеялся. Горько.

— Работу? — сказал он. — Витя. Тут работы нет. Тут только земля. И та — не наша. Она у Бога. Или у чёрта. Я не знаю.

Он посмотрел на Крутова. В глазах — мутных, пьяных — было что-то живое. Что-то, что ещё помнило.

— Витя, — сказал он. — Ты не ищи работу. Ты ищи... — он замолчал. Потом тихо: — Ты ищи Бога. Может, Он тебе даст работу. Такую, которая тебе по силам.

Крутов посмотрел на него.

— Ты веришь? — спросил он.

— Я — пью, — сказал Дергач. — А ты — верь. Ты же всегда был... — он улыбнулся. — Ты всегда был... правильным. Слишком правильным. Может, теперь ты станешь... настоящим.

Крутов встал.

— Спасибо, Иван Фомич, — сказал он.

— За что?

— За правду.

Он вышел. На улице пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он, — Дергач — пьяница. Но он сказал правду. Я всю жизнь искал работу. Должность. Место. А надо было искать... Бога. Или себя. Или... — он замолчал.

Утка смотрела.

— А может, это одно и то же? — сказал он. — Бог. И себя. Может, я всю жизнь искал себя? А находил — должности?

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Я устал. Я очень устал.

Он закрыл паспорт. Убрал. Утка подплыла ближе. Он бросил ей хлеб.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём домой.

---

Глава девятая. Зубец

Николай Петрович Зубец жил в двухкомнатной квартире на окраине города. Когда-то он был первым секретарём обкома КПСС. Когда-то он был врагом Крутова. Они боролись друг с другом — в газетах, на митингах, в кулуарах. Крутов называл его «партократом». Зубец называл Крутова «предателем».

Сейчас Зубец был пенсионером. Жена умерла. Дети уехали. Он жил один — с котом, с книгами, с воспоминаниями.

Крутов пришёл к нему сам. Не знал зачем. Просто пришёл.

Зубец открыл дверь. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Виктор Степанович.

— Николай Петрович.

Они стояли. Молчали. Потом Зубец отступил в сторону.

— Заходи, — сказал он. — Чай будешь?

Они сидели на кухне. Пили чай. Кот — старый, облезлый — спал на подоконнике. За окном шёл снег.

— Я слышал, — сказал Зубец. — Ты на пенсии.

— Да, — сказал Крутов. — На пенсии.

— И работу ищешь?

— Ищу.

— И не находишь?

— Не нахожу.

Зубец усмехнулся. Горько.

— Знаешь, чем мы отличаемся? — сказал он. — Ты верил в идею. Я верил в идею. А они — не верят ни во что. Мы проиграли не друг другу. Мы проиграли им.

Крутов молчал.

— Мы с тобой — последние из могикан, — сказал Зубец. — Мы верили. Пусть в разное. Ты — в демократию. Я — в коммунизм. Но мы верили. А они — нет. Они просто... живут. Едят. Пьют. Смотрят телевизор. И всё.

Он налил ещё чаю.

— Ты помнишь девяносто первый? — спросил он. — Как мы друг друга... как мы друг друга ненавидели?

— Помню, — сказал Крутов.

— А сейчас? — сказал Зубец. — Сейчас я тебя не ненавижу. Я тебя... понимаю. Мы оба — старики. Оба — никому не нужны. Оба — хромые утки.

Крутов посмотрел на него.

— Николай Петрович, — сказал он. — Что мне делать?

Зубец подумал. Долго. Потом сказал:

— Иди к Богу. Ты же верующий. Я знаю. Ты в церковь ходил. В Серафимовскую. С матерью.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — сказал Зубец. — Я же был первым секретарём. Я знал про всех всё. Даже про иконку в твоём паспорте.

Крутов вздрогнул.

— Не бойся, — сказал Зубец. — Я никому не говорил. И не скажу. Это твоё. Личное.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на снег.

— Знаешь, — сказал он, — я в Бога не верю. Но я верю, что есть... что-то. Что-то большее, чем мы. Может, это Бог. Может, это совесть. Может, это любовь. Не знаю. Но я чувствую. И ты чувствуешь. Иди туда. Туда, где ты это чувствуешь.

Крутов встал.

— Спасибо, Николай Петрович, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты — враг. И за то, что ты — друг.

Зубец улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Иди, — сказал он. — Иди к своим уткам.

Крутов вышел. На улице пошёл к пруду.

Серая утка ждала.

— Знаешь, — сказал он, — я был у Зубца. Помнишь, я тебе про него рассказывал? Мой враг. Мой... — он замолчал. Потом тихо: — Мой брат.

Утка смотрела.

— Он сказал: иди к Богу, — сказал Крутов. — Он сказал: иди туда, где ты чувствуешь.

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Я иду. Слышишь? Я иду.

Он закрыл паспорт. Убрал. Утка подплыла ближе. Он бросил ей хлеб.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём домой.

---

Глава десятая. Хромая утка

Он пришёл домой поздно. Лидия Андреевна спала. Он прошёл в кабинет. Сел за стол. Посмотрел на книги. На «Мастера и Маргариту». На «Как закалялась сталь». На «Цемент».

Он взял «Мастера и Маргариту». Открыл. Прочитал: «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!»

Он закрыл книгу. Посмотрел в окно. Там, за окном, был пруд. Он знал, что утка там. Она всегда там.

Он встал. Надел пальто. Вышел.

На улице было темно. Фонари горели тускло. Он шёл по знакомой дороге. К пруду.

Утка сидела на берегу. Поджав лапку. Она увидела его. Не улетела. Ждала.

Он сел на скамейку. Достал хлеб. Бросил ей. Она съела.

— Знаешь, — сказал он, — я сегодня был у всех. У Гунько. У Мятной. У Пупко. У Штыря. У Бубновой. У Штерна. У Дергача. У Зубца. Все — отказали. Все — предали. Все — забыли.

Утка смотрела.

— А я не злюсь, — сказал он. — Честно. Не злюсь. Я просто... — он замолчал. Потом тихо: — Я просто понял.

Он достал паспорт. Открыл. Посмотрел на иконку.

— Я понял, — сказал он, — что я всю жизнь искал не работу. Я искал любовь. Я думал, что если я буду нужным, то меня будут любить. А надо было просто... любить. Просто. Без условий. Без должностей. Без денег.

Он посмотрел на утку.

— Ты — хромая, — сказал он. — Ты — никому не нужная. Ты — серая. Но ты — живая. И я тебя люблю. Просто так. Ни за что.

Утка смотрела на него. В её глазах — маленьких, чёрных — было что-то. Что-то, что он не мог понять. Но чувствовал.

— Мама, — сказал он тихо. — Прости меня.

Он не знал, кого он просит. Мать. Себя. Бога. Утку. Город. Всех.

— Прости, — повторил он. — Я не умел любить. Я умел только... покупать. Я думал, что я — Бог. А я — просто... человек. Хромой. Как эта утка.

Он закрыл паспорт. Убрал. Посмотрел на небо. Там были звёзды. Много звёзд. Он давно не смотрел на звёзды.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём домой.

Утка не двинулась. Она сидела и смотрела на него. Как будто ждала чего-то.

— Пойдём, — сказал он. — Я приду завтра. Обещаю.

Он встал. Пошёл домой. На душе было пусто. Но не тяжело. Пусто — как в храме. Когда стоишь и молчишь. И знаешь, что Бог — есть. Даже если ты Его не чувствуешь.

---

Эпилог. Дорога к храму

На следующее утро он проснулся рано. Лидия Андреевна ещё спала. Он тихо оделся. Вышел.

Он шёл по улице. Мимо магазинов, мимо рынка, мимо автобусной остановки. Люди спешили. Никто не смотрел на него. Он был просто старик. Один из многих.

Он дошёл до пруда. Утка была там. Она ждала его.

Он сел на скамейку. Достал хлеб. Бросил ей. Она съела.

— Знаешь, — сказал он, — я сегодня пойду в церковь. В Серафимовскую. Помнишь, я тебе рассказывал? Там мама стояла. Давно. Очень давно.

Утка смотрела.

— Я не знаю, что я там скажу, — сказал он. — Я не знаю, как молиться. Я не знаю, что делать. Но я пойду. Просто постою. Просто помолчу.

Он достал паспорт. Посмотрел на иконку.

— Мама, — сказал он. — Я иду.

Он закрыл паспорт. Убрал. Встал. Посмотрел на утку.

— Ты иди, — сказал он. — Плавать. Я приду. Вечером. Обещаю.

Утка смотрела на него. Потом медленно, хромая, подошла к воде. Вошла. Поплыла. Она плыла неровно, загребая одной лапкой. Но плыла. Не тонула.

Крутов смотрел на неё. Долго. Потом повернулся и пошёл.

Он шёл по улице. Мимо людей. Мимо домов. Мимо своей жизни. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, найдёт ли он работу. Он не знал, простит ли он своих обидчиков. Он не знал, простит ли себя.

Но он знал одно: он идёт. И это было главное.

Впереди, в конце улицы, показалась церковь. Серафимовская. Старая, белая, с зелёными куполами. Он видел её издалека. Он шёл к ней. Медленно. Как хромая утка. Но шёл.

---

Конец