Язык-помело

В панельном доме на окраине города, в квартире с вечно протекающим краном, жила-была женщина по имени Зинаида. Муж ее, Михалыч, работал вахтами и появлялся дома раз в два месяца, сын-студент общался исключительно смайликами из общежития, а работа бухгалтером приучила цифры любить больше людей. От такой звенящей пустоты у Зинаиды внутри завелась особая тоска — сухая, как прошлогодний гербарий.
И стала она от этой скуки сплетни собирать. Сначала просто соседок у подъезда слушала: кто с кем, кто почем, почему Галка со второго этажа поправилась (ясно дело, не от пельменей, а от тоски по женатому). Потом освоила чаты жилого комплекса, где под ником «Соседка_45_Квартира» методично препарировала чужие жизни.
От того, что она целыми днями только и делала, что чужой сор перебирала да гадости впитывала, уши у нее расти начали. Не сразу заметила. Сначала шапка зимняя мала стала — грешила на усадку шерсти. Потом гарнитура телефонная на хряще застревать начала. А через полгода уши у Зинаиды свесились, как спелые лопухи, чуть ли не до плеч, плотные, мясистые, прожилками пошли. Слух у них стал абсолютный: она сквозь бетонную стену слышала, как слесарь Петрович этажом ниже рюмку ко лбу прикладывает, и какой толщины прокладку он в смесителе меняет.

Михалык приехал с вахты, глянул на этот органический прирост, крякнул, купил ей беруши размером с добрый огурец, чтобы ночью об подушку не бились, да снова уехал.
А баба наша тем временем вошла во вкус. Уши-то информацию всасывали, пухли от чужого стыда, но переварить ее не могли — наружу просилось. И вот пошла Зинаида на центральный рынок. Встала посреди рядов, где соленья пахнут укропом, а мясо свежей кровью, сложила свои лопухи лодочкой, чтобы ни один шепоток мимо не пролетел, и давай языком мести.
Рассказывает тетке с творогом, что ее товар плесенью пошел, потому что сноха ее по ночам на кладбище ходит. Продавцу арбузов кричит через три палатки, что семечки он внутрь шприцем загоняет для веса, а сам деньги проигрывает цыганам. Директору местной кулинарии бумажку сует: мол, котлеты у вас из мяукавшего сырья.
И пока она эти помои словесные изливала, язык у нее тоже начал меняться. Сперва он просто раздвоился на самом кончике, отчего буква «Ш» стала шипеть особенно ядовито. Затем вытянулся, сделался гибким, как резиновая лента, розовым и влажным. К концу третьей недели базарных гастролей язык уже не помещался во рту. Зинаида его за щеку заправляла, за ухо свое лопуховое затыкала, но он все рос, ветвился, покрывался мелкими пупырышками, способными выделять кислоту, и жил своей жизнью.
А изо рта у нее понесло таким духом, что мухи на лету падали. Это был не обычный запах тлена или лука. Это была концентрированная гниль непроверенной информации, кислятина чужой зависти и болотная вонь откровенной клеветы. Ветер поднимал эту вонь, и неслась она над городом ровно семь верст. На этом расстоянии у людей внезапно начинало гореть лицо, скисало молоко в пакетах, а собаки отказывались брать след.
Однажды стояла она так возле рыбного ряда, закинув свой длинный мокрый язык на плечо, словно шарф, и поливала грязью честную рыбачку Марфу. И тут земля под ногами Зинаиды дрогнула, асфальт пошел трещинами, похожими на морщины, и осыпался серой трухой. Воздух загустел, запах жареных пирожков сменился запахом жженых перьев и старых долгов. Провалилась она прямиком в Кривое королевство.
Здесь законы физики подчинялись законам человеческой морали. Небо было желтым, как старый синяк, а солнце висело кривым блином, искажая тени. Деревья росли корнями вверх, пытаясь убежать из отравленной земли. По улицам бродили согбенные люди, чьи лица были вывернуты затылком вперед — они видели только то, что осталось позади, и постоянно врезались друг в друга.
На центральной площади стоял Трон Лжи, сколоченный из поломанных обещаний и прогнивших секретов. Сидела на нем Королева Молва. Была она похожа на старую жабу, одетую в парчу, сотканную из украденных вздохов. Вместо короны голову ее венчал клубок ядовитых змей, которые плевались ядом прямо в толпу придворных.

— Новенькая? — проскрипела Молва, когда стражники, похожие на сутулых почтальонов с пустыми сумками, приволокли Зинаиду. — Хороший материал. Порода видна. Где служила?
— На Центральном рынке... — пискнула Зинаида, попытавшись спрятать язык за лопухом, но тот уже волочился по земле, собирая пыль королевства.
— Повысим, — щелкнула пальцами королева. — Нам такие калибры нужны. Будешь Официальным Глашатаем Чужого Срама.

Тут же подбежали местные портные — бледные черви ростом с человека. Стянули они с Зинаиды земную кофту. Увидели ее уши-лопухи — ахнули от восторга. Приладили к ним золотые зажимы, подвесили на них колокольчики, которые звенели ложью. Приказали языку выпрямиться. Язык, почувствовав родную среду, радостно щелкнул, сбив с ног ближайшего стражника, и вытянулся еще на локоть.
А когда Зинаида открыла рот, чтобы спросить, какая здесь полагается пенсия, оттуда вырвалось такое облако нечистого духа, что передние ряды придворных просто растворились, оставив после себя лишь черные выжженные пятна на брусчатке.
— Семь верст! — восторженно прошептала Королева Молва. — Чистейшая, неразбавленная эссенция! Мы этим туманом будем вражеские армии с ума сводить. Назначаю тебя Главным Оружием Массового Разложения!
Зинаиду нарядили в мантию из паутины слухов, дали в руки посох из сплетенных языков тех, кого оговорили до смерти, и поставили на самую высокую башню.
Встанет она там, расправит свои тяжелые, пропитавшиеся Кривым королевством уши-локаторы, поймает ими малейший ветерок реального мира, втянет новую порцию обид. Ее язык, ставший толстым, чешуйчатым и багровым, начнет перерабатывать это в первородную клевету. А потом она открывает рот, и катится на мир живых невидимое марево. Там, внизу, в панельном доме, у Михалыча опять ломается машина, у сына-студента пропадает стипендия, у Гали со второго этажа без всякой причины сгорает холодильник, а по всему городу на семь верст вокруг люди начинают беспричинно ненавидеть своих ближних.
Скучно Зинаиде теперь никогда не бывает. Работы — край непаханый. Ведь чем больше правды люди пытаются скрыть, тем жирнее становится ее язык и тем тяжелее оттягивают плечи родные, заботливо выращенные уши. Только иногда, в редкие минуты затишья, когда поток грязи иссякает, она смотрит своим искривленным зрением вниз и видит далекие огоньки панельных домов. Но ностальгии не чувствует — в Кривом королевстве эта эмоция считается производственным браком и немедленно высасывается через поры кожи Королевы Молвы.