неправильный психолог

Иногда мне кажется, что я не очень правильный современный психолог. Не в профессиональном смысле, конечно. Скорее, я всё хуже вписываюсь в тот образ психологии, который сегодня стал почти привычным: психолог должен быть непременно принимающим, поддерживающим, ресурсным, бережным, много понимающим и желательно никогда особенно не расстраивающим человека напротив. А сама психология постепенно начинает напоминать довольно странную индустрию улучшения жизни. Здесь нужно повысить самооценку, там выстроить границы, научиться выбирать себя, перестать думать о плохом, найти ресурс, избавиться от токсичного окружения и наконец стать лучшей версией себя. И вот на этом месте у меня обычно возникает некоторое внутреннее сопротивление. Потому что я вообще не уверена, что человек приходит в терапию для того, чтобы стать своей улучшенной версией. Иногда ему для начала неплохо было бы познакомиться с той версией себя, которая уже существует. А это знакомство далеко не всегда оказывается приятным.

Мне никогда не хотелось быть психологом, который сидит напротив и сочувственно кивает. Хотя человеку, безусловно, необходимо место, где его не осудят, не высмеют и не станут немедленно учить жить. Но принятие почему-то всё чаще путают с подтверждением. Если я понимаю, почему человек поступает определённым образом, это ещё не значит, что я должна соглашаться с его объяснением происходящего. Более того, иногда именно его безупречное объяснение и есть то, что стоит рассмотреть внимательнее всего. Мы вообще невероятно талантливы в создании убедительных историй о самих себе. Мы можем годами рассказывать, что нам просто не везёт с партнёрами, что начальники почему-то всегда оказываются одинаковыми, что мать давно прощена, что одиночество выбрано сознательно, что чужое мнение совершенно не волнует. И иногда работа психолога заключается в довольно неудобном вопросе: почему тогда эта история повторяется уже в четвёртый раз? Я не думаю, что терапия обязана всё время быть приятной. Иногда после хорошего вопроса человек раздражается. Иногда замолкает. Иногда говорит: «Я вообще не понимаю, зачем вы сейчас об этом спрашиваете». И вот здесь нередко начинается нечто гораздо более интересное, чем очередное правильное рассуждение о себе.

Наверное, поэтому мне всегда была ближе психоаналитическая традиция. Мне интересно слушать человека не только там, где он сознательно рассказывает свою историю, но и там, где история начинает рассказывать его сама. Он перескакивает на другую тему, неожиданно забывает имя, оговаривается, смеётся там, где совсем не смешно, подробно описывает совершенно незначительную деталь и вдруг почти ничего не может сказать о событии, которое вроде бы должно быть главным. Он третий раз произносит одну и ту же фразу. Пятый раз выбирает похожего человека. Снова оказывается в ситуации, из которой всю жизнь пытается выбраться. И постепенно за отдельными словами начинает проступать рисунок. Меня гораздо меньше занимает вопрос, какую правильную мысль поставить на место неправильной, чем вопрос, зачем эта неправильная мысль когда-то понадобилась. Что она охраняет? От чего защищает? Почему психика так упорно держится за то, от чего самому человеку давно плохо? Можно сколько угодно сообщать себе, что «я достоин любви», но гораздо интереснее однажды обнаружить, почему любовь, когда она действительно появляется, вдруг становится страшнее одиночества.

Возможно, именно поэтому мне не очень близка когнитивно-поведенческая логика работы. Я прекрасно понимаю её возможности, знаю, что она имеет свою область эффективности и что многим людям такой способ терапии подходит. У меня нет желания устраивать соревнование психотерапевтических школ. Но мне самой тесно там, где работа слишком быстро переходит к вопросу «что с этим делать?». Мне хочется задержаться на предыдущем: «А что это вообще такое и почему оно здесь?» Потому что человеческая психика для меня не набор неудачных настроек, которые нужно найти и исправить. Она скорее напоминает старый дом, который строили многие поколения. В нём есть светлые комнаты, куда мы охотно водим гостей, есть кладовые, давно заставленные чужими вещами, есть двери, которые никто не открывал лет тридцать, и есть подвал, о существовании которого хозяин дома предпочитает не вспоминать. Можно научиться удобнее жить на первом этаже. Иногда именно это человеку и необходимо. Но мне почти неизбежно хочется спросить, почему каждую ночь из подвала всё-таки слышны шаги.

И здесь, наверное, находится главное моё расхождение с той психологией, которая обещает сделать человека спокойнее, успешнее, увереннее и гармоничнее. Я вообще с некоторым подозрением отношусь к слову «гармония», когда речь идёт о живой психике. Внутри человека слишком много противоречащих друг другу желаний, страхов, привязанностей, стыда, ярости, нежности, зависти, любви, детских решений и взрослых оправданий, чтобы однажды аккуратно расставить всё это по полочкам и поставить сверху красивую табличку «осознанность». Иногда зрелость заключается совсем не в том, чтобы избавиться от противоречий. Она начинается с способности выдержать знание о том, что они существуют. Что можно любить мать и злиться на неё. Хотеть близости и одновременно бояться её. Быть добрым человеком и обнаруживать в себе зависть. Уметь заботиться о других и иногда мечтать, чтобы все наконец оставили тебя в покое. Мне кажется, психология становится слишком плоской, когда из неё пытаются сделать инструкцию по правильному обращению с собой.

Поэтому я, наверное, действительно не совсем тот психолог, которого удобно представить на картинке про психологическую поддержку. У меня нет желания вести человека за руку к заранее известной правильной жизни. Я не знаю, какой она должна быть. И не хочу знать вместо него. Но я могу идти рядом, пока он исследует собственный старый дом. Иногда держать фонарь. Иногда обратить внимание на дверь, мимо которой он уже несколько раз прошёл, уверяя, что за ней ничего интересного. Иногда спросить, почему именно здесь ему вдруг захотелось сменить тему. А иногда сказать что-то достаточно неудобное и после этого не торопиться спасать возникшую тишину. Не ради провокации самой по себе и уж точно не ради демонстрации психологической проницательности. Просто иногда человек приходит в терапию с прекрасно отрепетированной историей о самом себе, и ещё один понимающий кивок только помогает этой истории остаться нетронутой.

Мне кажется, настоящая психологическая работа вообще не обязана всё время делать человека счастливее. Это довольно странное требование к познанию себя. Археолог тоже не спускается под землю исключительно ради того, чтобы найти там что-нибудь приятное. Иногда там обнаруживаются вещи, которые хотелось бы снова закопать. Но если однажды понять, что именно лежит под фундаментом собственного дома, многое наверху перестаёт казаться необъяснимым. И, пожалуй, именно это мне ближе всего в профессии. Не учить человека улыбаться правильнее. Не выдавать ему ещё одну инструкцию, как стать собой. А помогать ему выдерживать достаточно трудное, иногда раздражающее, иногда болезненное и почти всегда неожиданное знакомство с тем человеком, которым он всё это время уже был.