На берегах времени

«На берегах времени»

В пятнадцать лет старость жила на другом берегу, в городе тридцатипятилетних. Там, должно быть, уже ничего не происходило: люди покупали хлеб, обсуждали погоду и почему-то продолжали выбирать себе одежду, хотя всё самое важное осталось у них позади. Издалека казалось, что окна в этом городе не открываются. Юность смотрела на него со своей пристани и думала, что никогда туда не поедет. Под ногами тихо двигалась пристань.

В тридцать пять человек обнаруживал себя у одного из тех окон. В комнате лежала непрочитанная книга, кто-то целовал его в шею, на стуле ждало платье, купленное для совершенно новой жизни. Это была очевидная ошибка: город должен был оказаться гораздо дальше. Человек выглядывал наружу и видел на противоположном берегу стариков. Теперь им было шестьдесят. Он облегчённо закрывал окно. География снова сходилась.

А время тем временем вынимало из его дома перегородки. В детстве между двумя летними каникулами помещался целый лес: можно было заблудиться, вырасти, разлюбить лучшего друга и построить государство под столом. Потом сентябрь начал просвечивать сквозь июнь. Человек ещё выбирал, куда поедет летом, а из чемодана уже сыпался снег. Он звал кого-нибудь посмотреть на эту странность, но остальные тоже стояли над раскрытыми чемоданами, держа в руках то купальник, то ёлочную игрушку.

Иногда ему казалось, что кто-то крадёт дни. Он проверял часы, составлял расписания, пытался плотнее набить неделю событиями. Но недели от этого становились похожи на тугие узлы: развяжешь вечером, а вспомнить нечего. Только однажды, пока он сидел рядом с больным отцом и слушал, как тот дышит, ночь снова сделалась огромной. В ней было столько времени, что он не знал, куда его деть, и столько любви, что ни одно слово не подходило.

К восьмидесяти в доме почти не осталось стен. Из кухни можно было шагнуть в лето, где мать мыла в тазу вишню. Посреди разговора вдруг открывалась дверь, за которой стоял тот, кого не было уже сорок лет. Человек знал, что дверь открылась в памяти. И всё-таки поправлял волосы: некоторые встречи продолжаются в нас дольше, чем длится возможность встретиться.

Его тело жило теперь медленнее. Утром приходилось договариваться с коленями, буквы требовали света, лестница отнимала силы. Но внутри никто не собрал чемодан и не освободил комнату для старика. Там по-прежнему обижался мальчик, которого не позвали играть. Тридцатилетний мужчина ждал ответа на письмо. Кто-то ещё надеялся понравиться, ревновал, стеснялся своей нежности. Все они жили одновременно, и ни один не понимал, почему в зеркале им показывают только самого последнего.

Тогда человек начинал догадываться, зачем всю жизнь переселял старость на противоположный берег. Ему нужно было место, куда можно отправить собственную конечность, чтобы пока не жить рядом с ней. Пусть она касается каких-то других людей, с другой кожей, другими желаниями, будто однажды человек перестаёт быть собой и превращается в существо, которому уже легко расставаться.

Но такого превращения не случилось. Постарело тело, поредел круг тех, кто помнил его юным. А обещанная чужая жизнь, в которой больше ничего не хочется, так и не наступила. Даже теперь оставались вещи, для которых он считал себя слишком молодым: окончательное прощание, последнее лето, слово «никогда».

В восемьдесят он снова выходил к реке. На пристани стоял пятнадцатилетний мальчик и смотрел сквозь него куда-то вдаль, туда, где, по его расчётам, начиналась старость. Человек хотел окликнуть его, предупредить, что пристань движется. Но мальчик уже бежал к кому-то, кто махал ему с другого конца набережной. И он проводил его взглядом, чувствуя, как внутри тоже сорвалось с места и побежало что-то совершенно не постаревшее.