Попаданец 1941. Семь дней до войны. 1

Глава 1. 15 июня. Пробуждение в прошлом

Часть первая: Чужое тело
Сознание вернулось рывком — будто кто-то выдернул вилку из розетки, а потом воткнул обратно. Только вот розетка была не та. И тело было не то.

Я лежал на жёсткой кровати, провалившись в продавленный матрас, и первое, что почувствовал — запах. Не знакомый, не городской, не тот, к которому я привык за тридцать восемь лет. Пахло керосином, пылью, старым деревом и чем-то кислым — то ли щами, то ли портянками. Глаза открывать не хотелось. В голове гудело, как после хорошей попойки, хотя я точно не пил. Вчера. Или, когда это было — «вчера»?

Я попытался вспомнить. Вечер, ноутбук, статья о первых днях войны — я писал диссертацию, точнее, пытался дописать, третий год уже. Брест, 22 июня, танковая группа Гудериана, сводки Совинформбюро... Потом — темнота. Не отключение света, а именно темнота в голове. И вот — это.

Я открыл глаза.

Потолок был побелённый, с трещинами, похожими на карту рек. Лампочка на проводе — без абажура. Окно с деревянной рамой, за ним — серое утро. На стуле у кровати — гимнастёрка с петлицами. Тёмно-синие петлицы с двумя «кубарями». Я знал, что это значит. Капитан. НКВД или РККА — надо было смотреть на эмблемы, но мозг уже цеплялся за детали, как утопающий за соломинку.

— Твою мать, — прошептал я. И не узнал свой голос.

Он был ниже, грубее, с хрипотцой. Я сел на кровати — резко, слишком резко. Голова закружилась, и я схватился за спинку. Руки были не мои. Широкие ладони, мозоли на пальцах, шрам на левом запястье — старый, белый, давно заживший. У меня никогда не было шрама на запястье.

Я осмотрелся. Комната была маленькая, казённая: стол, стул, шкаф, тумбочка. На столе — чернильница, ручка с пером, стопка бумаг. На тумбочке — кружка, ложка, кусок хлеба на газете. Газета была датирована... я прищурился.

«Правда», 15 июня 1941 года.

Сердце остановилось. Потом ударило — сильно, больно, где-то в горле. Я смотрел на эту дату, и в голове проносились строчки из учебников, из документов, из тех статей, что я читал годами. 15 июня 1941 года. До войны — семь дней. Ровно семь.

— Нет, — сказал я вслух. — Нет, нет, нет.

Я встал. Ноги держали, но были чужими — как ходули. Подошёл к столу, взял газету. Бумага была настоящая, шершавая, пахла типографской краской. На первой полосе — сводки с полей, какие-то соцсоревнования, указы. Ни слова о том, что завтра... нет, не завтра. Через семь дней.

Я посмотрел на свои руки снова. Потом на документы на столе. Паспорт — книжечка с гербом. Развернул.

«Ковалёв Андрей Степанович, капитан государственной безопасности. 1913 года рождения».

Фотография была моя. Не моя — этого человека. Лицо жёсткое, скуластое, глаза светлые, холодные. Я провёл рукой по щеке — щетина, жёсткая, колючая. Волосы короткие, ёжиком. Я не был Ковалёвым. Я был... кем я был?

Я попытался вспомнить своё имя. Настоящее. Оно было там, на краю сознания, как слово, которое вертится на языке, но не срывается. Я помнил свою квартиру, свою работу, свою кошку — чёрную, с белым пятном на груди. Помнил, как писал диссертацию о начале войны, о том, как всё пошло не так. Помнил, что был историком. Но имя...

— Андрей, — сказал я. — Андрей Ковалёв.

Нет. Это было чужое имя. Но оно подходило. Оно было как перчатка, которую надеваешь, и она вроде не твоя, но руки в ней уже были. Я посмотрел в зеркало на стене — мутное, с трещиной в углу. Оттуда смотрел незнакомый мужчина: тридцать лет, тяжёлый взгляд, волевой подбородок. Я.

— Ладно, — сказал я тихо. — Ладно. Допустим. Я — Ковалёв. Я — в 1941 году. Я — за неделю до войны.

Я сел на стул, потому что ноги снова стали ватными. В голове билась одна мысль: это бред. Это сон. Это... что угодно. Но бумага была настоящей. И запах был настоящим. И руки — чужими, но живыми.

Часть вторая: Первые попытки
Я просидел так минут десять, пытаясь собрать себя заново. Потом начал действовать. Историк во мне — или кто там был внутри — знал: если это реальность, надо проверить. Если это сон — надо проснуться. Если это ловушка — надо понять, чья.

Первым делом — документы. Я перерыл стол. Нашёл удостоверение сотрудника НКВД, командировочное предписание, несколько писем. Из предписания следовало, что капитан Ковалёв прибыл в город Бельск-Подляски — нет, в Бельск, как он назывался в документах — в распоряжение местного отдела НКВД для «проверки оперативной обстановки в приграничной зоне». Датировано 10 июня. Значит, он — я — здесь уже пять дней.

Я нашёл карту на стене. Западный особый военный округ. Граница с Германией — вот она, в двух шагах. Городок — маленький, на самом краю. Брест — южнее. Гродно — севернее. А между ними — я.

В голове пронеслось: 22 июня, 4 часа утра. Брест. Гродно. Белостокский выступ. Немцы ударят здесь. Именно здесь. И этот городок — одна из первых целей.

Я схватил телефонную трубку. Гудок был — значит, связь работала. Я покрутил ручку, назвал номер — междугороднюю. Женский голос на том конце ответил: «Дежурный». Я сказал, что мне нужна Москва, срочно, наркомат. Голос спросил, кто я. Я назвал фамилию, должность. Пауза. Потом:

— Товарищ капитан, междугородняя связь с Москвой только по спецразрешению. У вас есть разрешение?

— Есть, — соврал я. — Кодовое слово «Гроза». Соединяйте.

Пауза была длинной. Я слышал, как на том конце шуршат бумагами. Потом голос сказал:

— Подождите.

И в трубке щёлкнуло. Тишина. Я ждал минуту, две, пять. Потом услышал короткие гудки. Связь оборвалась.

Я попробовал снова. На этот раз мне ответили холодно:

— Товарищ капитан, ваш запрос отклонён. Обратитесь к своему непосредственному начальству.

И повесили трубку.

Я стоял с трубкой в руке и чувствовал, как внутри поднимается паника. Я знал, что будет через семь дней. Знал, что немцы начнут с артобстрела, что танки пойдут через этот выступ, что Брест будет в огне, что тысячи людей погибнут в первые часы, потому что их застанут врасплох. Я знал всё это — и не мог сказать никому.

Я попробовал ещё раз. Позвонил в штаб округа. Сказал, что у меня есть сведения о готовящемся нападении. Меня выслушали. Потом спросили:

— Товарищ капитан, у вас есть документальные подтверждения?

— Нет, — сказал я. — Но...

— Тогда это паника. Прекратите. Или я доложу о вас.

Я положил трубку.

Часть третья: Осознание
Я вышел на улицу. Утро было прохладное, солнечное. Городок был маленький — пара улиц, деревянные дома, колодец на площади. Люди шли по своим делам: женщины с вёдрами, мужики в кепках, дети. Никто не знал. Никто не догадывался. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается.

Я знал, что через семь дней эти улицы будут гореть. Что эти люди — многие из них — погибнут. Что их дети, их жёны, их старики — всё это будет стёрто волной, которая придёт с запада.

Я знал. И был один.

Я сел на скамейку у забора, закурил — нашёл папиросы в кармане гимнастёрки. Дым был горький, крепкий. Я смотрел на запад, туда, где за лесом была граница. Там, за этой границей, уже стояли танки. Уже были готовы приказы. Уже тикал счётчик.

— Семь дней, — сказал я вслух. — Семь дней, чтобы что-то сделать.

Но что? Кому я мог сказать? Кто мне поверит? Капитан НКВД, который вдруг начал говорить о том, что немцы нападут 22 июня? Меня либо посадят как провокатора, либо отправят в психушку, либо — что хуже — решат, что я немецкий шпион, который сознательно сеет панику.

Я докурил, встал. Надо было что-то делать. Надо было понять, кто я, где я, и что у меня есть. Надо было найти людей, которые могут поверить. Или заставить их поверить.

Я вернулся в комнату, сел за стол. Взял ручку, бумагу. И начал писать.

Первое — список. Что я знаю о 22 июня. Где ударят. Какие части. Какие направления. Где будут окружения. Что можно изменить.

Второе — план. Кто может поверить. Кому можно сказать. Как это сделать так, чтобы не попасть под трибунал.

Третье — я сам. Как я здесь оказался. Что это — сон, перемещение, эксперимент? Есть ли способ вернуться? Или это навсегда?

Я писал до вечера. Исписал несколько листов. Потом спрятал их под матрас. Сел на кровать, обхватил голову руками.

— Я один, — сказал я тихо. — Я один, и у меня семь дней.

За окном темнело. Где-то играла гармошка, кто-то смеялся. Жизнь шла своим чередом. Никто не знал, что она уже закончилась.

Я закрыл глаза. И в темноте передо мной встала карта. Граница. Стрелки ударов. Города, которые сгорят. Люди, которые погибнут.

— Я попробую, — сказал я. — Клянусь, я попробую.

Это была не молитва. Это было обещание. Себе. Тем, кто ещё не знал. И, может быть, тому парню, чьё тело я теперь носил — капитану Ковалёву, который не успел ничего сделать.

Я лёг. Сон не шёл. В голове билось одно слово, как пульс.

Семь.

Семь дней.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.