Гусар летучий. Глава 2. Лагерь

Лагерь летучего отряда стоял в глубине леса — так, чтобы ни с дороги, ни с поля его не было видно. Костры горели в ямах, дым рассеивался под кронами. Кони стояли под навесами из лапника. Всё было продумано, всё смотрелось буднично, и от этого становилось ясно: тут воюют давно и умеючи.
Ребят встретили кто хохотом, кто бранью, кто молчаливым любопытством.
— Гля, Фёдор! — крикнул рыжий гусар с разбойничьей рожей. — Где таких наловил?! У них штаны какие-то... иноземные!
— Цыц, Семён, — мигом отозвался другой, пожилой, с седым усом. — Васька-то наш теперь, считай, раненый. Кот его отделал.
— Как это — кот?!
— Вот так. Р-раз — и всё лицо!
Фёдор, всё ещё багровый, с царапинами через всю щёку, злобно зыркнул на Кота. Кот сделал вид, что рассматривает облака.
Давыдов скомандовал:
— Разместить их в обозной палатке. Не отдельно — с людьми. Так надёжнее. И — на довольствие поставить.
— Слушаю, ваше высокоблагородие, — кивнул седоусый.
Его звали Аким Егорыч, и он оказался чем-то вроде дядьки при отряде: раздавал харчи, чинил амуницию, следил, чтоб никто не спился в набеге. Он-то их и привёл к палатке, попутно выдав:
— Одежонка у вас никудышная. Как есть городские. Ну ничего, в лесу не видно. Языком только не мелите. Не то у меня на язык найдётся плеть, а на плеть — умение.
— Поняли, — хором сказали ребята.
— То-то.
В палатке было тесно и тепло. На земле — сено, на сене — шинели, на шинелях — кто где. Соня сразу начала хозяйничать: расставила рюкзаки, распределила места. Алиса присела на корточки у входа и выглянула — наблюдать.
— Смотрите, — шепнула она. — Вон тот, молодой, у костра, гитару держит.
Это был гусар лет двадцати с небольшим, совсем мальчик, веснушчатый, с тонкими пальцами — пальцами не воина, а музыканта. Он что-то тихо наигрывал.
— Это Петруша, — сказал Аким Егорыч, присев рядом с ребятами и тоже глядя на огонь. — Поручик. Из дворян. Стихи пишет, как командир наш, только хуже. Зато поёт — заслушаешься. У него в Москве невеста сгорела, дом сгорел, всё сгорело. Он в отряд попросился. Командир долго не брал — говорит, ты не воин, ты бумага. А он всё равно остался. Ну, теперь воюет. Так воюет, я вам скажу, что дай бог каждому...
Ребята молчали. Как-то сразу стало понятно: этот Петруша — не персонаж. Он живой.
________________________________________
К вечеру Давыдов позвал всех к большому костру.
Ребят усадили на почётное место — не потому, что уважили, а потому, что всем хотелось поближе разглядеть диво. Пять студентов и кот в тельняшке — зрелище необычайное, куда там заморской обезьяне.
Давыдов сидел на чурбаке, положив саблю на колени, и, глядя в огонь, читал:
«Не пробуждай, не пробуждай Моих безумств и исступлений, И мимолётных сновидений Не возвращай, не возвращай...»
Голос у него был не громкий, но такой, что в лагере все стихли. Даже кони, казалось, слушали, не фыркая.
Алиса и Соня переглянулись. Они оба стихотворения знали — со школьной скамьи. Но здесь, у костра, в осеннем лесу, они звучали совсем иначе. Как будто написаны были не полтора века назад, а прямо сейчас — вот под этим деревом, вот этим человеком.
Давыдов дочитал и выдохнул дым из трубки.
— Ну? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Бумага?
— Стихи хорошие, — тихо сказала Алиса.
— Знаю, — без ложной скромности отозвался Давыдов. — Гусару самому себя хвалить не годится, но чужим — что ж не похвалить. — Он улыбнулся в усы. — А ты, барышня, разбираешься?
— Немного. Я... — Алиса запнулась и вдруг выпалила: — Я у вас в будущем, в учебниках. Не как национальный герой. Хотя и как герой тоже. А как поэт. Вас читают.
Давыдов замер. Потом расхохотался — громко, от души, на весь лагерь.
— Слыхали, братцы?! Читают! Поэта Давыдова — читают! Но не как воина, а как стихотворца! — Он покачал головой. — Ну, это судьба. Пушкин бы одобрил. — Вдруг посерьёзнел. — Коль читают — значит, и ты правду сказал, — он посмотрел на Егора. — Про время ваше. Значит, был смысл в моих стихах. Значит, не зря бумагу марал, пока кони стояли.
Петруша перебирал струны гитары. Давыдов подхватил — тихо, вполголоса, как поют у костра:
«Я люблю кровавый бой, Я рождён для службы царской! Сабля, водка, конь гусарский, С вами век мне золотой!..»
Гусары подхватили. Кто-то поднял чарку. Кто-то улыбнулся. Осенний лес вокруг стал вдруг на минуту не лесом, а домом.
Кот, сидевший на плече Давыдова — сам не заметил, как там оказался, — склонился к его уху и негромко сказал:
— Хорошо поёшь. Но стихи — это ещё не война. Завтра — набег?
— Завтра, — так же тихо ответил Давыдов. — Откуда знаешь?
— Лёха у окна навострился. У него такое лицо бывает перед дуростью. Понимаю его. Сам иногда такой.
Давыдов усмехнулся.
— Ну-ка, — позвал он. — Лёха.
Лёха вскинулся.
— Да, Денис Васильевич?
— Ты чего задумал? Говори.
— Да я... — Лёха запнулся. — Можно с вами, в набег? Ну, в самый первый. Ну, пожалуйста! Мы не помешаем!
Давыдов посмотрел на него внимательно, потом на Егора, потом на Макса, потом на девчонок, потом на кота.
— В набег нельзя с непривычки, — сказал он наконец. — В набеге всё происходит быстро. Убить могут быстро. Убить сам — тоже быстро. К такому нужно привыкнуть.
— Мы уже привыкли, — сказал Лёха. — В прошлый раз...
— Я помню, что вы мне рассказывали. Про кино и книгу. — Давыдов поднял руку. — Но там — книга. Здесь — люди. Живые люди. Кровь, знаешь, из живого человека красная и тёплая, и от этой крови он умирает, если постараться. — Он помолчал. — Ладно. В набег — не пойдёшь. И ты, — он указал на Макса. — И ты тоже, — на Егора. — Девчонок и подавно не возьму. А вот в обоз — могу. Обоз при набеге — важное дело. В обозе вы сможете пользу принести. Остальные — останутся в лагере.
— А кот? — обиженно спросила Алиса.
— Кот пойдёт со мной, — спокойно сказал Давыдов. — Кот — разумен. У него лапы и глаза. И характер. Такой в бою пригодится.
Кот медленно повернул голову в сторону ребят и посмотрел на них с явным, спокойным, глубоким превосходством.
— Слышали? — сказал он. — Характер. Учитесь, пока я жив.
________________________________________
Ночью Макс не спал.
Он лежал на сене, смотрел в темноту палатки и слушал. Слушал, как переговариваются часовые, как пофыркивают кони, как шуршит по брезенту дождь. И слушал ещё одно — тихий звук где-то за лагерем. Не звериный. Металлический. Как будто кто-то в темноте проверял, хорошо ли держится в руках сабля.
Он долго не выдержал.
Тихо выбрался из палатки. Прошёл между кострами. Качнул плечом Акима Егорыча — тот спал у входа, — но не разбудил, к своему удивлению. Его тянуло за границу лагеря. Чутьём — к тому самому звуку.
Аким Егорыч открыл глаза, как только Макс отошёл на десять шагов. Приподнялся на локте. Покачал головой. И не окликнул. Сделал вид, что снова уснул.
Макс прошёл ещё несколько метров — и наткнулся на Давыдова.
Командир стоял у дерева один. Без трубки. Без коня. Просто стоял и смотрел в темноту за лагерем. Обернулся.
— Что, не спится?
— Не спится, — согласился Макс.
— Услышал?
— Услышал. Что это?
— Голос леса, — сказал Давыдов. — Сегодня — голос леса. Завтра — голос француза. Слушай, студент. Всегда слушай. Это — твоё лучшее оружие. — Он помолчал. — Ты, я вижу, из пятерых самый головастый. Только головой своей пользуйся, а не чужим планом. Чужой план в бою — что чужая шинель: пока примеряешь — убьют.
— Понял.
— Нет, — сказал Давыдов. — Не понял. Поймёшь — там, — он кивнул в сторону леса. — А сейчас иди спать. Завтра утром в набег. Обоз — на тебе. Держи людей крепко. Держись сам.
— А если что-то пойдёт не так?
— Пойдёт не так, — согласился Давыдов. — Обязательно. Скажи мне: что ты будешь делать, когда всё пойдёт не так?
— Придумаю новый план.
— Не придумаешь, — усмехнулся Давыдов. — Не успеешь. В бою у тебя будет секунда. Может — две. И ты в эти две секунды сделаешь что-нибудь, что будешь потом вспоминать всю жизнь. Либо в строю, либо — нигде. — Он обнял Макса за плечи и повёл к палатке. — Всё. Спи. Завтра работа.
У самой палатки Давыдов вдруг остановился.
— Кстати, Егорыч мне доложил. Ты ночью выходил из палатки.
— Я услышал...
— Слышу — это хорошо. Но ты должен знать: если бы я был французским лазутчиком, ты бы сейчас уже смотрел на небо с земли. Понял?
— Понял, — тихо сказал Макс.
— То-то.
И ушёл.
Макс вошёл в палатку и лёг. Утро было уже не за горами.