Гусар летучий. Глава 3. Первый набег

Подняли их затемно.
Аким Егорыч прошёл по палаткам с фонарём и не будил, а просто говорил:
— Встаём, встаём. Кто не встанет — поедет в обозе с завязанными глазами. Живо.
Отряд поднялся в три минуты. Так, как поднимаются не люди, а вещь, которую много лет ставят на ноги и снимают с них по одной команде.
Ребятам выдали одежду — не гусарскую, слишком заметную, а походную: простые кафтаны, тёплые шинели, шапки. Алисе и Соне выдали мужские порты, потому что «в деле юбка — верная смерть».
— Обувь тоже снимите, — добавил Аким Егорыч, глядя на кроссовки Лёхи. — Сапоги дам. Ступать будет тяжелее, зато тише. Не то, что ваши башмаки — топают, как рота барабанщиков.
Кот получил отдельное распоряжение — идти при Давыдове. Давыдов ему об этом сообщил лично:
— Держись у моего стремени. Увидишь француза — не бросайся. Только шипи. Понял?
— Угу, — ответил Кот. — А если он мне сам не понравится?
— Тогда кусай, — разрешил Давыдов. — На то ты и кот.
Вышли в темноте. Лес шумел, роса стыла на листьях. Отряд шёл без фонарей, растянувшись в лесу длинной тенью. Лёха чуть не споткнулся о корень и получил от Акима Егорыча кулаком в спину — без слов, без злобы, просто молчаливое «не шуми».
До дороги шли около часа.
Дорога оказалась неширокая, обсаженная берёзами, в низине, между двумя откосами. Идеальное место для засады — если бы её устраивал математик.
— Вот здесь, — сказал Давыдов, останавливая коня. — Обоз пойдёт на рассвете. Восемь подвод, прикрытие — взвод конных егерей, человек тридцать. Тяжёлая охрана — не то, что мы обычно бьём. Но подводы нам нужны. В них — сухари, порох и шанцевый инструмент. Без этого под зиму не выжить.
Он развернулся к ребятам.
— Макс и Егор — со мной, к моей сотне. Алиса и Соня — с Петрушей, у левого откоса, за берёзами. Лёха — с обозом, при Акиме Егорыче, будете перехватывать, что подводы выкатят. Всем: оружие у вас — пистолет и сабля, но использовать только при крайней нужде. Не высовывайтесь. Кричать вообще нельзя. Услышу крик — выгоню из отряда на месте. Ясно?
— Ясно, — ответили все.
Давыдов помолчал.
— И ещё. Если я подам знак отступать — отступаем. Без разговоров. Дерзость дерзости — рознь. Поняли?
— Поняли, — повторили все.
— А теперь по местам.
________________________________________
Залегли.
Соня лежала в осенней листве рядом с Петрушей, и слышала, как он шёпотом считает про себя — раз, два, три. Как ребёнок, молящийся перед сном.
— Боишься? — спросила она.
— Боюсь, — сказал Петруша. — Все боятся. Командир тоже боится. Только у него храбрость в другом месте живёт.
— В каком?
— В стихах. — Он улыбнулся. — Серьёзно. Он мне сам говорил: когда страшно, читаю стихи про себя. И страх уходит.
— А ты что читаешь?
— Всё подряд. Пушкина. Давыдова. Иногда свои. — Он вдруг смутился. — Только не смейтесь.
Алиса лежала по правую руку и смотрела в берёзовый перелесок. Вдруг она увидела: в просвете, далеко, показалась тёмная точка. Потом ещё. Потом — колонна.
— Идут, — прошептала она.
— Не шевелись, — сказал Петруша. Голос у него стал другим. Взрослым.
Обоз шёл.
Впереди — всадники, ленивые, беззаботные. За ними подводы, нагруженные сухарными мешками. В самом хвосте — фургон с ранеными, их было слышно по стонам. Двое солдат тащились рядом пешком, шли молча, глядя в землю.
Макс, лежавший рядом с Давыдовым, вдруг ясно увидел лицо одного из них — совсем мальчишка, лет семнадцать. С прыщами. Уставший.
Он сглотнул.
Давыдов рядом напрягся, как тетива.
Всё замерло. Лист не шелохнулся. Птица не пролетела.
И тут — грянул выстрел.
Не сигнальный. Не по команде. Просто — выстрел. Один.
За ним — крик. Потом ещё один выстрел. Лошади впереди шарахнулись, егеря начали разворачиваться, один из них завалился с седла.
Давыдов вскочил на ноги:
— За мной!!!
Сотня вылетела из леса.
Это было красиво и страшно одновременно. Красные доломаны, сабли наголо, дикий гусарский вопль — такой, что у французов, наверное, душа в пятки ушла раньше, чем рука потянулась к пистолету. Гусары врубились в колонну, как нож в тесто. Обоз рассыпался. Егеря попытались построиться — и не смогли. Лошади с перепугу понесли подводы в разные стороны.
Макс бежал впереди, рядом с Давыдовым, и не помнил, как достал саблю. Он не рубил никого. Он просто бежал и кричал. Где-то справа Алиса и Соня вместе с Петрушей выскочили за берёзами — и Соня вдруг выстрелила. Один раз. В воздух. Просто чтобы успокоить руки. Петруша схватил её за локоть и потащил дальше.
Егор бежал за Максом и вдруг заметил: один французский егерь, раненый, пытается поднять пистолет. Молодой совсем, лет двадцати. Смотрит прямо на Макса, руки дрожат.
Егор заорал:
— Макс!!!
Макс обернулся.
Егерь выстрелил.
Пуля ушла в сторону. Рядом просвистела — так близко, что Максу обожгло ухо. Макс замер. Егерь на секунду замер тоже. Их глаза встретились. И в этот момент Давыдов, оборачиваясь в седле, коротким движением сабли свалил егеря с ног.
Давыдов даже не обернулся посмотреть на Макса. Просто поехал дальше.
Макс постоял секунду. И побежал.
________________________________________
Лёхе с обозом вообще повезло.
Аким Егорыч командовал коротко и ясно. Когда французы побежали от первой подводы, Лёха вцепился в вожжи — и вдруг ощутил, что это легко. Как будто всю жизнь только и делал, что воровал обозы. Он подвёл первую подводу к своим, вторую — тоже. Третья свалилась набок и рассыпала сухари, но Аким Егорыч сказал:
— Сойдёт.
Лёха рванул было к четвёртой — и наткнулся на французского солдата, тоже мальчишку. Тот сидел на земле, уронив ружьё, и держался за ногу, из которой шла кровь.
Лёха поднял саблю.
Француз поднял глаза.
— Не надо, — сказал он по-французски.
Лёха не понял, но понял.
Он отвёл саблю.
— Аким Егорыч! — крикнул он. — Тут раненый! Что с ним делать?
Аким Егорыч подъехал, глянул на мальчишку, потом на Лёху, потом на мальчишку ещё раз.
— На подводу, — сказал он. — Наши лекари глянут. Не бросать же.
Он пожал плечами и добавил в сторону:
— Ну и война. Один мальчишка воюет с другим мальчишкой. Даже плакать не над чем — плакать не о ком. Обычное дело.
________________________________________
В лагерь вернулись к вечеру.
Давыдов, довольный, объехал свои трофеи — восемь подвод, четыре пленных, три лошади. Он был весел, как атаман. Но взгляд у него был другой — тяжёлый. Не от усталости. От чего-то ещё.
Вечером у костра он подозвал ребят.
— Ну? — спросил он. — Как вам первый набег?
— Страшно, — сказала Алиса.
— Это хорошо, — сказал Давыдов. — Кто говорит «не страшно», тот дурак или трус. Страх — он в тебе живёт, и с ним надо уметь жить. — Он посмотрел на Макса. — А ты как?
— Я ничего не сделал, — сказал Макс.
— Ты был там, — сказал Давыдов. — Это тоже дело. — Он помолчал. — Но вот что я тебе скажу: в следующий раз — сделай. Иначе от тебя в отряде проку нет.
— Понял.
— А ты, — Давыдов посмотрел на Лёху, — ты молодец.
Лёха просиял.
— Я видел, как ты саблю отвёл от мальчишки.
— Так он же раненый.
— Именно, — сказал Давыдов. — Это по-нашему. В бою саблей руби, а лежачего не бей. Это не слабость. Это гусарская честь. Из вас двоих ты понял быстрее, чем некоторые мои старые вояки. Значит, ты свой.
Он встал и пошёл к своему костру.
Ребята сидели, как пришибленные.
— Он принял нас, — тихо сказала Алиса.
— Пока — на испытание, — отозвался Макс.
— Нет, — сказала Соня. — Вы не поняли. Он сказал «ты свой». Это уже не на испытание.
Кот, лежавший у огня, поднял голову.
— «Свой», — задумчиво повторил он. — Гусару «свой» — это всегда не навсегда. Через месяц всё забудется. Через год — вдвойне.
— А ты пессимист, — сказала Алиса.
— Я реалист, — ответил Кот. — У меня возраст.
Петруша взял гитару и заиграл тихо, вполголоса:
«Где ты, друг мой, где ты? Где мои друзья? Сердце стеснено тоской...»
Давыдов сидел у огня, курил трубку и смотрел на огонь. Никто не смеялся. В этот вечер всем было о чём молчать.
И где-то там, за лесом, за откосами, за рекой и полем, в темноте стоял французский лагерь. И в одном из шатров один молодой французский офицер по имени Жан писал рапорт о потере обоза. Писал сухо, по-военному, зная, что за этот рапорт его, скорее всего, разжалуют. И подписывался тем же именем, которым подписывались сотни других французов — так же, как сотни других русских подписывались своими. И ни один из них не знал, что где-то рядом в лесу стоят гусары, которые не спят.