Гусар летучий. Глава 4. Мечта о Наполеоне

Идея пришла Лёхе ночью.
Он лежал на сене, смотрел в брезентовый потолок палатки и думал о том, что вот они воюют, воруют обозы, а толку — чуть. Наполеон-то всё равно в Москве. Значит, война не кончится. Значит, ещё будут гореть города, ещё будут умирать люди. И где-то там, в Кремле, сидит человек, из-за которого всё это. И никто его не ловит.
— Ребята, — сказал Лёха в темноту. — А что если его поймать?
— Кого? — сонно спросил Егор.
— Наполеона.
Тишина.
— Спи, — сказал Макс.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Спи.
— Да погоди ты! — Лёха сел. — Мы ведь не просто так здесь. Мы попали в отряд Давыдова. Мы воюем. И у нас есть будильник, между прочим. Мы можем...
— Что? — Соня приподнялась на локте. — Что мы можем? Поймать Наполеона и перенести его в двадцать первый век, чтобы он там, что, диплом защитил?
— Ну не перенести. Можно ведь просто его взять. Здесь. И тогда война кончится. Ну, чуть раньше.
— Это называется «изменить историю», — сказал Егор. — Мы в прошлый раз пробовали. У нас не вышло.
— А может, просто плохо пробовали, — упёрся Лёха.
— Может, — неожиданно сказала Алиса. — Может, и правда плохо пробовали.
Соня вздохнула:
— Ладно. Спим. Утром решим.
________________________________________
Утром решили.
Давыдов выслушал Лёху молча. Потом выбил трубку о каблук, потом снова набил, потом закурил, потом посмотрел куда-то вдаль — туда, где над лесом вставало солнце.
— Ты понимаешь, — сказал он, — что это означает?
— Победу. Быструю победу.
— Нет, — сказал Давыдов. — Это означает славу. Такую славу, которой у русского человека ещё не было. Взять Бонапарта в плен — это ведь не просто изменить ход войны. Это — вписать себя в историю. На века. Каждый гимназист будет знать: это сделал я, Давыдов, и вот эти вот студенты, и вот этот вот кот.
— Кот с нами? — удивился Лёха.
— Кот — со мной, — сказал Давыдов. — Он уже доказал, что может.
— А вы согласны? — не поверил Егор.
Давыдов помолчал.
— Я согласен, — сказал он. — Но не потому, что это правильно. А потому, что я гусар. А гусар без дерзости — не гусар, а чиновник. Только вот что: план — на Максе. План будет хороший, или мы не пойдём.
Макс сидел и молчал. Потом сказал:
— Мне нужно два дня. И сведения. Кто ездит между Москвой и французскими аванпостами. Какие дороги. Какие патрули.
— Будет, — сказал Давыдов. — Петруша тебе в помощь. Он грамотный, он в бумагах разберётся.
— А я? — обиделась Алиса.
— А вы с Соней — на разведку с языками, — усмехнулся Давыдов. — У вас вид безобидный. Пойдёте по деревням, послушаете, что бабы говорят. Бабы всегда знают, кто где проехал.
— А Лёха?
— А Лёха, — Давыдов посмотрел на него, — Лёха будет при мне. Он идею подал. Пусть теперь рядом со мной смотрит на то, что из его идеи выйдет.
Лёха открыл рот, потом закрыл.
________________________________________
Два дня спустя
Сведения собирались медленно, но собирались.
Петруша принёс бумаги, отбитые у французского курьера: маршруты гонцов. Соня и Алиса принесли из деревень важное: по большой дороге через Малоярославец ходит некий курьер, выезжает часто, охрана небольшая, везёт почту — возможно, личную. Лёха из разговоров в обозе узнал, что этот курьер ростом невысок, в треуголке, и что его называют «маленький господин».
У Давыдова загорелись глаза.
— Курьер, ростом невелик, охрана малая, лицо скрывает... — Он щёлкнул пальцами. — Это он.
— Это может быть кто угодно, — осторожно сказал Макс.
— Это может быть он, — повторил Давыдов.
— Это может быть интендант, — сказал Макс.
— Не порти мне музыку, студент, — мирно сказал Давыдов. — Я старый гусар. Я чувствую.
Собрали десяток. Самые быстрые, самые лихие. Давыдов, Петруша, Аким Егорыч, Лёха, Макс, Егор — при обозе. Алиса и Соня — в резерве, у моста, с двумя гусарами. Кот — при Давыдове.
— Поймаем — не убивать, — распорядился Давыдов. — Нам живой нужен. Мёртвый Бонапарт — это просто мёртвый француз. Живой Бонапарт — это конец войны.
— Слушаемся, — сказали гусары.
________________________________________
Засада у Малоярославца
Место было выбрано хорошее. Дорога вилась меж холмов, у самого леса. Слева — обрыв, справа — перелесок. Если остановить карету в самом узком месте — ни вперёд, ни назад.
Залегли в полдень. Ждали долго. К вечеру начал моросить дождь.
И вот — показался всадник.
Один. Небольшой, в плаще с капюшоном, на низкорослой лошади. Позади — ещё двое всадников, охрана. И, чуть подальше, лёгкая коляска.
— Он, — прошептал Давыдов. — Братцы, он.
Лёха напрягся так, что заскрипел зубами. Макс выдохнул.
Давыдов поднял руку. Все замерли. Всадники поровнялись с кустами — десять шагов, пятнадцать...
Давыдов опустил руку.
— Ура!!!
Вылетели, как всегда, страшно. Трое всадников шарахнулись, охрана попыталась вытащить пистолеты — не успела. Через минуту всё было кончено.
Давыдов лично соскочил с коня и подбежал к первому всаднику — тому самому, небольшому, в плаще. Схватил за плечо. Рванул капюшон.
И замер.
Это был не Наполеон.
Это был французский интендант по фамилии Ленуар — маленького роста, с усиками, в очках. В коляске позади — стопка накладных, бухгалтерские книги и жестяная коробка с печатью.
Все молчали.
Ленуар посмотрел на Давыдова снизу вверх, поправил очки и сказал по-французски с явной иронией:
— Я вам не Бонапарт. Я — интендант Ленуар. Везу вам, русским, накладные на сухари, которые вы у нас на прошлой неделе отбили. Может, вернёте? Они мне нужны для отчётности.
Давыдов отпустил его плащ. Постоял.
А потом — захохотал. Так, что эхо пошло по лесу. Так, что гусары сначала опешили, а потом подхватили. Так, что даже французские охранники, связанные, начали переглядываться — что тут вообще происходит.
— Братцы! — крикнул Давыдов сквозь смех. — Братцы! Мы взяли интенданта! Это лучше Бонапарта! Это смешнее Бонапарта! У нас теперь есть накладные на сухари! Держите его крепче, не то он в отчётности запутается!
Кот сидел на коне Давыдова и смотрел на всю эту сцену с выражением человека, который с самого начала всё знал.
— Я говорил, — сказал он Лёхе, — что из этого выйдет конфуз.
— Это не конфуз, — сказал Лёха, у которого уши горели. — Это... это недоразумение.
— Это конфуз, — сказал Кот. — Только гусарский. А гусарский конфуз — это победа.
— Почему?
— Потому что гусар смеялся, а не плакал, — сказал Кот. — В этом вся разница.
________________________________________
Вечером в лагере был пир.
Давыдов велел выкатить бочонок вина и лично читал накладные интенданта Ленуара вслух — по-французски, с гусарскими прибаутками. Гусары умирали со смеху. Петруша наигрывал что-то насмешливое. Лёха сидел красный как рак, но уже улыбался. Алиса и Соня, вернувшиеся с моста, хохотали так, что Соня наконец впервые за всю поездку уронила свою серьёзность и хохотала до слёз.
Давыдов поднял чарку.
— За что пьём, братцы?
— За Ленуара! — крикнул кто-то.
— Нет, — сказал Давыдов. — За него мы выпьем потом, отдельно. Сейчас выпьем за то, что мы, русские, умеем делать лучше всех на свете.
— Что? — спросил Семён.
— Умеем посмеяться над собственной глупостью, — сказал Давыдов. — Только мы так умеем. Немец бы повесился. Англичанин бы написал мемуары. Француз бы застрелился. А русский — выпьет и споёт. И потому русский непобедим. За это и выпьем.
— За это! — грянули гусары.
Кот лежал на коленях Давыдова и мурлыкал. Давыдов даже не гнал его.
Петруша взял гитару. Давыдов запел вполголоса — про то, что «не робей, удалая головушка», и все подхватили.
А где-то далеко, в Москве, маленький человек в треуголке сидел у окна и смотрел на русскую осень. И не знал, что этим вечером в лесу под Смоленском о нём пели песни. И, наверное, хорошо, что не знал.
Макс смотрел на огонь и думал: может, и правильно, что не поймали. Может, и хорошо, что русские умеют смеяться над собственными провалами. Может, в этом и есть то, чего не поймёт никто другой.
Соня сидела рядом и молчала. Потом сказала:
— Макс.
— Да?
— Мне здесь нравится.
— Мне тоже.
— И всё-таки в прошлый раз всё закончилось плачевно. Помнишь?
— Помню, — сказал Макс.
— И в позапрошлый.
— Помню.
— А что будет в этот раз?
Макс долго смотрел в огонь.
— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, в этот раз всё будет по-другому.
Он ошибался.
Но пока об этом никто не знал.