Гусар летучий. Глава 5. Прощание у костра

Уходить решили утром, но вышло — ночью.
Сначала всё было как всегда. Аким Егорыч принёс хлеб, Соня разложила вещи, Лёха проверял будильник — тот ходил ровно, не подводил. Егор сидел с блокнотом и дописывал заметки, которых писал уже почти на целую книжку. Алиса ходила по лагерю и прощалась со всеми по очереди, будто знала, что не вернётся.
А потом пришёл Петруша. Бледный.
— Командир, — сказал он, — беда.
Давыдов встал.
Оказалось: французы узнали, где стоит отряд. По дороге идут два батальона с артиллерией. Идут быстро. Не сегодня — так завтра будут здесь.
Давыдов не стал ничего обсуждать. Он скомандовал отход. Тихо, без паники. Обоз собрали за двадцать минут. Костры затушили. Коней заседлали.
— Студенты — со мной в арьергарде, — сказал он.
И тут Лёха вдруг понял: они уходят. А если уйдут — вернутся ли? Будильник в кармане вдруг стал тяжёлым, как камень. Он вынул его. Посмотрел. Глянул на Давыдова.
— Денис Васильевич.
— Да?
— Нам пора домой.
Давыдов замер. Обернулся.
Смотрел долго. Потом кивнул.
— Знаю, — сказал он просто. — Я всё ждал, когда ты это скажешь.
— Вы знали?
— Гусару много говорить не надо, — тихо улыбнулся Давыдов. — Ты мне ещё в первый день сказал всё, чего не надо было. Мне хватило. — Он подошёл, взял Лёху за плечо. — Идите. До того, как тут всё начнётся. А то ещё, чего доброго, в плен попадёте — за кого я тогда буду стихи читать?
Петруша подошёл с гитарой. Молча протянул её Соне.
— На память, — сказал он.
— Я не умею играть.
— Научитесь, — сказал Петруша. — Тут всего три аккорда. Больше и не надо.
Соня взяла гитару. Пальцы у неё дрожали.
Аким Егорыч каждому пожал руку, без слов. Егору сунул в карман кисет с табаком. Алисе — простой медный крестик:
— Это не от веры. Это на память. Носи и не думай. Думать будешь — плохо кончишь.
Гусары подходили, хлопали ребят по плечам. Семён сунул Лёхе серебряную монету. Кто-то — пуговицу от мундира. Кто-то ничего не дал, только руку пожал. Это было больше, чем монета.
Кот сидел у ног Давыдова. Смотрел на всех. Не ворчал.
Давыдов поднял его на руки — легко, будто тот был не котом, а лёгким шарфом. Надел ему на шею тонкий кожаный ремешок с маленькой серебряной бляшкой.
— На память и тебе, — сказал он. — Скажешь своим — что от Давыдова. Поймут.
Кот посмотрел на бляшку. Помолчал.
— Денис Васильевич, — сказал он.
— Да?
— Ты хороший человек. Не полководец. Не герой. Просто хороший человек. Таких мало.
Давыдов усмехнулся.
— И то верно, — сказал он. — И то верно.
________________________________________
Уходили они за полночь.
Давыдов повёл их до опушки. Один. Без свиты. Осенний лес стоял чёрный, звёзды проступали между облаками. Пахло дымом и мокрой листвой.
Шли молча. У самой опушки Давыдов остановился.
— Здесь, — сказал он. — Дальше сами. Идите в ту сторону, к полю. Там никого нет. Там можно.
Алиса заплакала. Тихо, некрасиво, утирая лицо рукавом. Соня держала гитару и молчала — как всегда. Егор стоял с открытым блокнотом, будто хотел записать что-то ещё, но не мог.
Макс подошёл к Давыдову.
— Денис Васильевич.
— Да.
— Можно вопрос?
— Спрашивай.
— Зачем вы это делаете? Я не про отряд. Про всё. Война. Набеги. Стихи. Зачем?
Давыдов задумался. Не сразу ответил.
— Знаешь, — сказал он, — я в отряде этом уже не первый месяц. И я давно понял одну вещь. Отечество спасают не великие люди. Не Наполеоны. И не мы, гусары, тоже не мы. Отечество спасают те, о которых потом никто не напишет. Мужик, который провёл нас через болото. Баба, которая накормила нас, когда мы прятались. Мальчишка, который донёс, что французы стоят в деревне. Мальчишка, понимаешь? Такой, как тот, которого ты не убил. Вот кто спасает. Мы только руками машем и в историю лезем. А спасают те, кто без имени. — Он помолчал. — Вот и всё, что я могу сказать. Это и есть мечта. Не поймать Наполеона. А быть одним из тех, о ком никто не напишет. И знать, что ты — один из них.
Макс долго молчал. Потом сказал:
— Спасибо.
— Не за что, — сказал Давыдов. — Идите. И — слышь, студент. — Он вдруг улыбнулся, как будто снова стал тем самым удалым гусаром, каким его рисовали в учебниках. — Когда там у вас, в будущем, про меня вспомнят — пусть вспомнят не стихи. Пусть вспомнят вот эти вот ночи. Понял?
— Понял.
— Ну, ступайте.
Алиса и Соня обняли его по очереди. Егор пожал руку. Лёха тоже пожал, ничего не сказав. Кот поднял голову и обвёл Давыдова долгим, серьёзным взглядом. Ничего не сказал. Сказал всё.
Давыдов смотрел им вслед. Не махал. Стоял, пока они не растворились в темноте. Потом повернулся и пошёл обратно в лес.
Где-то вдалеке уже слышался гул французской колонны. Но это было не его дело. Его дело — идти и снова уводить своих. И снова возвращаться. Пока хватит сил.
________________________________________
Возвращение получилось глупым.
Лёха крутанул будильник, нажал что-то — и он не зазвенел. Не свистнул. Не щёлкнул. Просто — открыл глаза. И они оказались в питерской квартире Алисы. Вечер. Свистит чайник. На подоконнике дремлет самый обычный, не тельняшечный, не говорящий, не мореходный кот. И по телевизору — какой-то фильм.
Они сидели на полу, впятером, и молчали.
Потом Алиса тихо сказала:
— Мы дома.
— Мы дома, — согласилась Соня.
Егор открыл блокнот.
— Я всё записал, — сказал он. — Всё. Вот финал: «Глава пятая. Прощание у костра. Давыдов сказал — Отечество спасают безымянные. Мы вернулись. Пятеро. И кот». — Он посмотрел на подоконник. — Обычный кот.
— Жаль, — сказал Лёха.
— Не жаль, — сказал Макс. — Он был там, где надо. А здесь — пусть спит.
Кот на подоконнике приоткрыл один глаз. Не сказал ничего. Но и не замурлыкал. Просто посмотрел на них долгим-долгим взглядом. И снова закрыл.
Соня взяла гитару. Тронула струны. Три аккорда — как учил Петруша. Простые.
И вдруг, сама не ожидая, запела — вполголоса, неумело:
«Я люблю кровавый бой, Я рождён для службы царской...»
Остальные подхватили. Тихо, как поют не для кого-то, а для себя. Как поют, когда возвращаются оттуда, откуда не возвращаются.
Чайник свистнул. Никто не пошёл выключать.
Лёха сидел на полу, смотрел на будильник и впервые в жизни думал не о том, куда бы ещё рвануть. А о том, что, может, и не надо никуда рваться. Может, достаточно один раз побывать там, где по-настоящему.
Макс смотрел в окно. Питер мокрый, осенний, серый.
Егор дописывал заметки. Алиса улыбалась. Соня играла.
Кот на подоконнике спал.
А где-то там — в другом времени, в другом лесу, под другими звёздами — сидел у костра человек с трубкой. Курил. Смотрел на огонь. И — так, во всяком случае, хочется верить — думал о них.