Игорёк Доманский

Игорёк Доманский не любил страх. Он ему претил.

Ещё в юности смело бросался в драки, бросался, так сказать, с головой, с безумством варвара.
Частенько ему, конечно, доставалось, как говорили пацаны, «по ушам».
Но его это не останавливало от дальнейших решительных поступков.
След от тех побоищ запечатлелся у Игорька на верхней губе: её рассекли надвое, врачи на скорую руку зашили халтурно и грубо, шрам остался уродливый — жирный. От этого лицо Игорька приняло окончательно отвратительно-нагловатое выражение.
Его так и называли, за глаза конечно, — Противная Морда.
Доманский по малолетке шрамом даже гордился.

Служил в армии.

Из стройбата вернулся аж через четыре года, два «дослуживал» в штрафбате, опять же за безрассудство и отчаянные противоправные действия.

Сам он при этом был небольшого роста, широкоплечий крепыш с курносым носом и белёсыми глазами.
Девушкам, естественно, не нравился.

Пил.

Устроился медбратом в местный дурдом.

Там его боялись все больные, включая медперсонал.

В дурдоме он прижился.

Деньги малые, зато благородная работа в белом халате.
В моменты, когда особо буйных приходилось прикручивать к кроватям, действовал ловко и с большим энтузиазмом.
Бил неугодных кулаком по спинам. Гулко бил, от всего сердца.
Заодно разминался.
В дурдоме более-менее кормили, плюс общение с интеллигенцией.

Игорёк в конце концов сюда перебрался жить с разрешения главврача.
Больше за территорию не выходил, разве что за вином.
Стал жить в психиатрической больнице на правах ветерана.

Главврач Вадим Моисеевич Перин его берёг и ценил. Иногда давал индивидуальные поручения по искоренению крамолы среди медперсонала и утихомириванию слишком буйных пациентов.

Доманский лечил кулаками, и это порой было весьма действенно.

Поговаривают, что одного пожилого мужика он забил до смерти и закопал осенью в листву.
Зимой больные с ужасом наблюдали в саду большой холм, засыпанный снегом.

И не смотря на то что весной, когда листву вывозили и трупа там не оказалось, люди продолжали бояться.
Не исключено также, что это были чьи-то досужие выдумки. С другой стороны, информация послужила устрашающим фактором для всех обитателей дурдома.

Игорёк ночью ходил по палатам и заставлял нарушителей тишины делать отжимания от пола, а ещё носил с собой пятидесятисантиметровую металлическую линейку и бил по пальцам рук и ног слишком догадливых и говорливых.

Одному старику он бил даже по языку.

Некоего Гришу-гармониста ради собственного развлечения заставлял плясать вприсядку. А другие в палате должны были музыкально сопровождать: подыгрывать губами, кто как мог цокать языком, тренькать, насвистывать.

Было страшно весело.

Игорёк называл это «весёлой баней». Почему баней? Гриша-гармонист плясал голый.

Ещё Игорёк носил солдатский ремень, в самых крайних случаях применял и его.
Иногда он просто так, от скуки, заходил в  женскую палату и щёлкал кожей, резко расправляя перед лицами пациенток свой ремень. Хлопок действовал магически. Некоторые уписивались.

Единственным, кого уважал Доманский в учреждении, был, конечно, главврач Перин.
У него в кабинете в стеклянном шкафу стояли всякие колбы и мензурки с заспиртованными внутренними органами, лягушками и глистами.
Это вызывало в Игорьке некое почтительное уважение.
Когда он находился у Вадима Моисеевича, то смотрел на них с искренним воодушевлением.

Ещё Игорьку очень нравился тембр голоса Вадима Моисеевича — такой бархатный и успокаивающий.

— Игорёк, — говорил главврач, — разберись, голубчик, со Слепцовым из двенадцатой палаты. Много о политике разглагольствует, поёт в столовой женским голосом, опошляет социалистический курс. Я его «закалывать» пока воздержусь. Любопытный персонаж, знаешь ли. Хочу с ним в здравии поработать. Ты его того, нежненько так подготовь, а то он мне эксперимент угробит.

— Я его посмотрю, — сдержанно отвечал Игорёк.

И буквально через пару дней Слепцов, с трудом вставая с кровати, меж тем был тих и ясен, как божий день.
На приём к Вадиму Моисеевичу приходил с удовольствием и не перечил ни в чём.

«В медицинском учреждении должна быть железная дисциплина, как в первые годы Советской власти!» — так утверждал Перин.

С ним полностью соглашался Игорёк Доманский.


Но, как известно, ничто не бывает вечным. В жизнь отчаянного и безумного парня нежданно-негаданно ворвалась любовь в виде хлебовоза Анжелы.

Со стороны, глядя, как она выходит из кабины и вынимает деревянные лотки с хлебом, казалось, что это полнокровный мужчина, слегка утяжелённый в области таза. Но это была Анжела — прекрасная и таинственная особа неопределённого возраста.
Она ежедневно привозила в больницу хлеб, кроме выходных — её в эти дни заменял другой водитель, мужчина.

Игорёк, увидев её однажды, полюбил навеки.

Он, конечно, из чувства непокорности сначала всячески отгонял эту мысль, но, увидев её как-то летом в маечке без бюстгальтера, сдался беспрекословно.

Он внутренне стал напоминать себе заспиртованного эмбриона из коллекции Вадима Моисеевича.
И это его не огорчало.


Теперь каждый раз, когда приезжала хлебовозка, Игорёк появлялся возле пищеблока и прохаживался гоголем взад-вперёд, но всегда как будто бы случайно.

Чинно здоровался с Анжелой. Иногда угощал её «Примой».

Анжела глубоко затягивалась и, сплёвывая табак, каждый раз спрашивала:

— Ну, как тут у вас делишки? Всё хорошо, никто с ума не сошёл?

А Игорёк постоянно ей отвечал одно и то же:

— Были лучше времена. А сейчас терпимо.

Говорить было практически не о чем, да и Игорёк был не мастак.

Однажды Игорёк подарил ей цветок, вырванный из больничной клумбы. Она его приняла со словами:

— А это нашто? — смущённо и небрежно бросив в кабину. По-видимому, ей было приятно, хоть и неловко.

Один из санитаров по неосторожности нехорошо отозвался об Анжеле, назвав её "кобёл". И мгновенно получил от Игорька костяшками пальцев по лбу.

Доманский был беспрекословным авторитетом среди санитаров и неформально считался главным.
Игорёк даже иногда называл себя замом главврача по воспитательной части.


Анжела, видимо, чувствуя особое внимание со стороны влюблённого, начала подкрашивать губы.


А чуть позже Игорёк решился предложить ей свидание в городе, в кафе «Незабудка».
Анжела испугалась, но пришла.
Она была одета в джинсовый комбинезон — остромодную и дефицитную вещь. Игорёк явился в полосатой рубашке с широко расстёгнутым воротником и в фетровой шляпе убийственного цвета.

В кафе они выпили бутылку креплёного вина и пошли прогуляться по неопрятной набережной.

Проводив Анжелу домой, Игорёк, всё свидание пребывавший в постоянном неловком напряжении, выдохнул с облегчением. Собрался уходить, но она, притянув его к себе, влажно облобызала, в том числе и подбородок.

Игорёк вырвался и устремился в дурдом с приятным, чарующим ощущением.

Их любовь нарастала с каждым днём.

Даже главврач поинтересовался у Игорька об этом. В целом он такие чувства поощрял. Например, свою супругу он ласково называл Люсей, хотя она была Света.


Игорёк заметно стал добрее с пациентами. Теперь он не бил их скуки ради, а наказывал исключительно за содеянное.

Например, он сломал указательный палец одному из наиболее упёртых больных за то, что тот не пил таблетки, а утаивал их во рту, потом выплёвывал.

Игорёк, аккуратно преломляя фалангу, с любопытством осознал, что при этом он не испытывает чувства всегдашней озлобленности.

«Эдак я в кашу растекусь», — сказал он себе и, найдя первого попавшегося худощавого шизофреника, влeпил ему несколько ощутимейших подсрачников.


А в один из дней, подойдя к дому Анжелы, Игорёк нерешительно прохаживался минут сорок, держа в руках две бутылки портвейна.

Это было в её выходной.

Когда Анжела увидела его у палисадника из окна, она негромко крикнула:

— Эй, ты, мелкий, заходи, коль пришёл.

После выпитого влюблённые трижды совокупились.

Обнажённая Анжела была великолепна, хоть и не стройна.
«Есть за что взяться», — говорили о таких.

Игорёк был счастлив.


Однажды Игорёк сидел в общем холле и смотрел телевизор вместе с тремя пациентами.

Шла его любимейшая передача «Прожектор перестройки».

К нему сзади подошёл больной, поднял увесистый табурет и что есть духу опустил её на голову санитара.

Щелчок дерева о череп был такой оглушительный, что смотрящие телевизор как один вздрогнули.

Игорёк свалился на пол колодой, не издав ни единого звука.

Когда его откачали, он перестал кого бы то ни было узнавать. Он не узнал Вадима Моисеевича. Не узнал даже Анжелу, когда она приехала и ей сообщили.

Женщина, ворвавшись в палату, где он жил, и увидев его безвольно лежащим на кровати, воскликнула:

— Мой ты губастик! — падая ему на грудь.

К Доманскому начала возвращаться память через несколько дней.

Анжела забрала его домой и выходила.

Когда Игорёк, поправившись, вернулся на работу, всем стало несдобровать.

Он бил всех подряд, всех без исключения. Даже санитары, няни и медсёстры ходили в оцепенении, побаиваясь неожиданной агрессии.

Вадим Моисеевич выписал ему тридцать пять рублей премии в качестве компенсации и подарил колбу с заспиртованным глистом.

Глист теперь стоял у него на тумбочке и устрашал технический персонал.

— Ты, Игорёк, пострадал, так сказать, на боевом посту, — говорил главврач. — Ты теперь герой пожизненно. Я распорядился одну из лавочек в саду назвать твоим именем. Уже заказал гравированную табличку.

Игорёк ушёл от шефа польщённый.


Все смелые и героические люди в конце концов погибают, но погибают тоже героически!

Не избежал этой участи и Игорёк Доманский: он сгорел однажды ночью на пожаре, вытаскивая пациентов из дурдома.

Всё случилось в одну из зимних ночей. Игорёк решительно взял эвакуацию на себя.

До того как приехала пожарная команда, он вывел, вытянул, выволок всех больных из здания.

Сам выскочил последним, окутанный пламенем.
Он молча бегал по парку и пытался себя потушить. Потом долго катался в снегу, но что-то в нём заглохло, остановилось, сломалось.

Больные, закутанные одеялами, обступили дымящегося Игорька и плакали, обсыпая его снегом, который подгребали ногами.

Все без исключения рыдали, даже те, кто был совершенно невменяем.

Игорёк дымился и таял.

Он был великолепен!