Последний шанс

  Сюжет 1: Железный Лев и его картонная корона 

  Льву Борисовичу было семьдесят восемь. Всю жизнь его называли исключительно по имени-отчеству. Он был крупным чиновником, человеком, чья подпись решала судьбы заводов. Дома он правил так же, как в кабинете — железной рукой. На прикроватной тумбочке у него не стояло фотографий. Только дорогие наручные часы, которые больше не имели значения, ведь время для Льва Борисовича остановилось. 

 — Я ведь сына сломал, — хрипло произнес Лев Борисович в темноту палаты. Его голос, некогда гремевший на заседаниях, теперь напоминал шелест сухой листвы. — Он художником хотел быть. Мальчишка, талантливый. А я ему: "Художник — это нищета и позор. Будешь юристом". Заставил. Запер в своем сценарии. Он отучился, швырнул мне диплом на стол и уехал. Двадцать лет я его не видел. Думал — гордый я, не согнусь, сам приползет. 

  Лев Борисович повернул голову к окну, за которым шумел дождь.

 — Теперь лежу здесь. И помню только одно мгновение: ему семь лет, мы на даче, и он показывает мне рисунок — кособокого пса на зеленой траве. А я даже не посмотрел, отмахнулся, сказал, что у меня важный звонок из министерства. Боже, какая это была глупость. Вся моя жизнь, все эти ордена и кресла — пустота. Я бы всё отдал, чтобы сейчас просто погладить его по голове и сказать: "Прости меня, сынок. Рисуй". Но его телефона у меня даже нет. 

  Сюжет 2: Актриса без зрителей 

  Напротив Льва Борисовича лежала Марлен — так она просила себя называть. В прошлом — провинциальная актриса, женщина, которая когда-то блистала на сцене и кружила головы мужчинам. Даже сейчас, с бледным лицом и трубками кислородного концентратора в носу, она пыталась сохранить остатки грации, поправляя шелковый платок на голове. 

  — А я жалею о тишине, — тихо отозвалась Марлен, и в её глазах блеснули слезы. — Нам, артистам, всегда нужны были аплодисменты, суета, признание. Мне казалось, что если я остановлюсь хоть на день, меня забудут. У меня был муж. Простой, добрый Пашка. Он работал инженером, встречал меня после спектаклей с неизменным термосом горячего чая, потому что у меня всегда мерзли руки. Он так хотел детей. Хотел уютный дом, где пахнет пирогами. А я кричала, что дети погубят мою карьеру. 

  Марлен сжала край больничного пододеяльника тонкими, дрожащими пальцами.
 — Я сделала три аборта. Ради ролей, которые сейчас никто и не вспомнит. Паша ушел тихо, без скандалов. Просто собрал чемодан и сказал: "Ты замужем за сценой, Марлен". И вот занавес опускается. Зал пуст. В душе долгие годы я храню воспоминание о том, как он держал мои замерзшие ладони в своих больших, теплых руках. За эту гордыню, за то, что променяла живую любовь на картонные аплодисменты, мне страшнее всего. Я хочу попросить у него прощения. Но его уже пять лет как нет на этом свете. Мое "прости" летит в пустоту. 

  Сюжет 3: Последний шанс Павла 

  Третьим в палате был Павел — самый молодой из них, ему едва исполнилось сорок пять. Неоперабельная опухоль мозга забирала его быстро. Павел был обычным программистом, человеком нерешительным и мягким. Он почти всю жизнь прожил с матерью, боясь сделать самостоятельный шаг. 

  Павел слушал исповеди своих соседей, и его дыхание становилось всё более прерывистым. Прибор, контролирующий пульс, пищал ровно и бездушно. 

  — Мне, мне нельзя молчать, — вдруг выдохнул Павел. На его лбу выступил холодный пот. — У вас хотя бы была жизнь. Плохая, хорошая, но была. А я? - я всю жизнь боялся. Боялся любить, боялся рисковать. Пятнадцать лет назад я любил девушку. Аню. Она звала меня уехать с ней в другой город, начать всё с нуля. А мама сказала: "Она тебе не пара, она тебя бросит, оставайся дома". И я остался. Написал Ане короткое, сухое СМС: "Извини, я не приеду". Заблокировал её номер. Трусливо, подло, чтобы не выслушивать её слезы. 

  Павел приподнялся на локтях, его глаза расширились от подступающего ужаса. Кукушка его жизни уже отсчитывала последние секунды.

 — Все эти годы я вижу один и тот же сон. Каждую ночь. Как она стоит на перроне, смотрит на часы, а поезд уходит. Я помню её глаза — в них было столько надежды. Я предал её из-за собственного страха перед жизнью. Мне страшно уйти туда, — он указал пальцем на потолок, — не очистив душу. Мне нужно попросить у неё прощения. Прямо сейчас. Пока я еще могу говорить. 

  Павел дрожащей рукой потянулся к тумбочке, где лежал его старый мобильный телефон. Пальцы не слушались, экран расплывался перед глазами. 

 — Помогите — прошептал он, глядя на Льва Борисовича и Марлен. — Пожалуйста. Найдите её номер в контактах. Там написано "Аня Петрова". Мне нужно сказать всего одно слово. 

  Старый чиновник Лев Борисович, преодолевая сильную боль в спине, медленно поднялся со своей кровати. Он, который никогда ни у кого не просил помощи и никому не прислуживал, подошел к постели Павла. Он взял телефон, нашел контакт и нажал на кнопку вызова. Включил громкую связь. 

  В палате воцарилась оглушительная тишина. Раздались долгие, мучительные гудки. Марлен затаила дыхание, прижав руку к груди. Лев Борисович держал телефон перед лицом Павла. 

  На шестом гудке на том конце провода раздался сонный, но такой живой, настоящий женский голос:
  — Алло? Кто это? 

  Павел заплакал. Слезы текли по его впалым щекам, но в глазах появилось то самое ясное, прозрачное понимание, которое приходит только в конце.
— Аня — выдохнул он, собрав последние силы. — Это Паша. Прости меня за тот вокзал. Прости, что испугался. Я любил тебя все эти годы. Прости... 

  На том конце трубки повисла тишина, а затем Аня тихо, с дрожью в голосе ответила:
  — Пашка. Я давно тебя простила. Всё в порядке, родной. 

  Павел улыбнулся. Его рука расслабилась, а прибор на стене вытянулся в одну долгую, непрерывную ноту. Он успел. Он шагнул в темноту абсолютно свободным. 

  Лев Борисович аккуратно закрыл телефон Павла и вернулся на свою кровать. Они с Марлен переглянулись в полумраке палаты. Кукушка прокуковала для их соседа, но у них двоих оставалось еще немного времени. Всего пара дней, чтобы успеть сделать самый важный, самый неоптимизированный и искренний шаг в своей жизни — шаг к прощению себя.