Обилетчица

У Веры было две должности. Официально — арт;директор площадки. Неофициально — генеральный конструктор счастья. В трудовой книжке стояла неизменная запись: «суперагент». В жизни — три зарплаты: оклад, процент с продаж и процент со скандала. Потому что скандал — престижный товар: с повышенной ликвидностью и гарантией попадания в топ соцсетей.

Была и четвёртая статья дохода. Секретная. О ней не знало даже агентство. Догадывалась Люба, но молчала.

Люба любила икру, шампанское и тишину. Икру — непременно свежую, паюсную, без ГМО и лишнего жира. Шампанское — с искрящимися пузырьками, которые ведут себя как хорошие актёры: не суетятся, но играют дружно. Люба сидела за кулисами, усердно протирала очки и молчала. И это молчание было таким весомым, что казалось: Люба не молчит, а редактирует. Всё, что в зале считалось импровизацией, на самом деле было Любиным сценарием. Просто она его никому не показывала. Тишина — самый дорогой спецэффект.

Правило Веры звучало просто: «Жизнь — театр, даже если вам не верят». Не верят — добавь деталей. Не помогают детали — добавь эмоций. Не помогают эмоции — выходи на бис. А если и бис не помог, значит, зритель ещё не понял, что он уже в спектакле. Что билет пробит. Что QR;код отсканирован. И назад дороги нет.

Сама Вера давно не писала. Вера считала. Всё остальное делали девушки из агентства ArtAgent Provocateur — те самые, что прошли кастинг, оплатили фотосессию, макияж и наряд и теперь гордо носили звание «модель» как боевой пропуск в мир больших процентов и маленьких хитростей. Работали они за процент. Процент был гибкий: подстраивался под настроение рынка, фазу луны и прогноз погоды.

Каждой Вера выдавала запасной телефон с привязанными аккаунтами на сайтах знакомств. Аватары красоток, которых не существовало, регулярно очень хотели на концерт. «Лена» обожала рок. «Марина» — попсу. «Оля» — инди. «Настя» — джаз. «Кристина» — электронику. «Ирина» — солидных мужчин. «Света» — тех, кто помоложе и поглупее.

Девушка писала: «Хочу в фан;зону, сектор VIP. По себестоимости. Пойдём вместе?» Мужчина переводил за двоих. Получал настоящий QR;код. Девушка получала процент. Вера — свой. Мужчина — билет и иллюзию, что сам всё придумал. Все довольны. Особенно Вера, которая уже прикидывала, сколько порций фирменной лапши на уши сможет выдать особо впечатлительным.

Провинциалкам из Твери, Рязани, Тулы и Вологды писали отдельно: «Есть контрамарка для промоушн. Но нужно пройти кастинг». Провинциалки платили. Выходило дешевле, чем брать билет у спекулянтов. И шли — красивые, нарядные, счастливые.

А ещё девушки сопровождали звёзд. За отдельный процент. Работа тяжёлая, ответственная, требующая навыков, которых нет ни в одном учебнике. Разве что в учебнике по сценическому движению — глава «Разглаживание рубашки на полном ходу» и приложение «Расстёгивание ширинки: техника безопасности и эстетика исполнения».

Звезда приезжала на белом лимузине с тонированными стёклами. Но задолго до подъезда в нём уже сидели две;три девушки из агентства. С шампанским.

Задача: довезти звезду до места. Живой. Полупьяной. Но до места. Потому что звезда, предоставленная себе, могла уехать куда угодно — в другой клуб, в другой город, к другой Вере. Этого допустить было нельзя. Скандал должен случиться по звонку. Перед расставленными камерами. В свете юпитеров.

Девушки пили с ним шампанское. Одна держала за руку. Другая поправляла воротник. Третья наливала. Четвёртая смеялась над шутками, которые слышала в десятый раз. Пятая снимала на телефон. Шестая следила, чтобы он не выпал из окна.

А когда лимузин подъезжал — начиналось главное.

Одна выдёргивала рубашку. Другая расстёгивала ширинку. Не настежь — так, чтобы трусы выглядывали изящно. Третья поправляла воротник. Четвёртая подавала бокал. Пятая держала за локоть. Шестая снимала.

Дверь открывалась — и звезда выходила первой. Одна. В центре кадра. Рубашка наружу, ширинка расстёгнута, трусы изящно выглядывают, уверенный взгляд на все деньги. Телевидение у входа уже снимало. С охотой. С азартом. С радостью. Потому что это был кадр. Сюжет. Заголовок. Рейтинг.

Девушки выходили следом. По бокам, как свита. Поправляли платья. Улыбались в камеру. Вера стояла в стороне и улыбалась. Всё шло по плану. По её плану. Это был её спектакль. А девушки — её актрисы.

А вышедшая в тираж звезда оплачивала скандал. За прокат лимузина с девочками. За выход перед камерами. Звезда платила за то, чтобы её снимали. Потому что звезда без восторга её падением — банальность. Звезда без скандала — пенсионер. Звезда без заголовка — никто.

И престарелая звезда сияла. Прямо у лимузина. С бокалом шампанского. С расстёгнутой ширинкой. С изящно выглядывающими семейными трусами. Или плакала, подписывая автографы. Слёзы — тоже часть шоу. Вера знала: слёзы престарелой звезды стоят дороже, чем её гонорар. Потому что слёзы репостят. А гонорар — нет.

Девушки тоже платили сами — за кастинг, за макияж, за наряд. А потом окупали и зарабатывали. И были счастливы. Потому что работали. Потому что были в кадре. Потому что были в заголовках. И это тоже валюта. Особенно для девушек из провинции.

А Люба сидела в гримёрке. С горкой паюсной. С бокалом шампанского. Смотрела на экран. И молчала. Люба думала, что мир устроен просто. Есть те, кто выдёргивает рубашки. Есть те, кто расстёгивает ширинки. Есть те, кто снимает. Есть те, кто платит. Есть те, кто получает процент. И есть Люба. Которая ест икру ложечкой и молчит. Когда все кричат, самый умный — тот, кто лопает икринку за икринкой.

Вера сидела в баре напротив. За тёмным окном. Рядом — Дима, басист.

— Я люблю рок, но на фестиваль билетов нет.
— У меня договор с площадкой. Фан;зона. VIP. Выгодней и надёжней, чем у спекулянтов, — спокойно ответила Вера.
Дима переслал деньги. Вера прислала QR;код.
— Я буду рядом. Встретимся у входа.

Дима ушёл. Вера открыла заметки и начала считать. Фан;зона, VIP, кастинги, проценты, шампанское, фотограф, визажист, секонд;хенд, браслеты, икра для Любы, кейтеринг, слёзы престарелой звезды. Цифры бежали, сталкивались, вычитались. Выходило что;то среднее между «неплохо» и «можно лучше». Но дело было не в деньгах. Дело было в системе. Все работали. Все получали. Все были счастливы. И никто не считал. Кроме Веры. И никто не ел икру. Кроме Любы.

И тут по телевизору над стойкой показали крупный план: звезда спит на диване, и из;под расстёгнутой ширинки изящно выглядывают семейные трусы. Белый горошек на синем. Хлопок. Сто процентов. Камера задержалась на несколько секунд. Несколько секунд — вечность. Несколько секунд — реклама. Несколько секунд — миллион просмотров, когда ролик попадёт в соцсети. А он попадёт. Вера знала.

«Они все тупые, — подумала Вера, глядя на экран. — Думают, это случайность. А это план. И каждый кадр — статья дохода».

Она произнесла это вслух, тихо, как выносят решение на совете директоров из одной себя. Бармен поднял бровь, но ничего не сказал. Бармен умел молчать. Может, тоже любил тишину. А может, и икру. Паюсную. Отечественную.

Идея была основательная, почти фундаментальная. Ситец — натуральный, честный, без выкрутасов. Трусы — безделица. А народ любит, когда просто: хлопок, горошек, и чтобы не пережали.

«В каждом кадре, где трусы выглядывают изящно, — вышивка: „Сделано в Иванове“. Или принт прямо на ткани: „Специально для ТЕБЯ. Ограниченная серия“. И сразу понятно: это не просто трусы, это часть прелюдии к настоящему шоу. А производитель платит за то, что его продукт попадает в кадр. Несколько секунд крупного плана дешевле билборда. И эффективнее. Билборд никто не снимает на телефон и не пересылает друзьям с подписью „Смотри, какие трусы“. А тут — снимают. И пересылают. И пишут: „На его месте должен быть ты“».

Вера чуть не хихикнула, но сдержалась. Арт;директор не хихикает. Арт;директор просчитывает маржинальность.

И тут щёлкнуло ещё одно звено. Программа популяризации семейных ценностей.

«Семейные трусы. От слова „семья“. Это не бельё, это манифест. Звезда выходит из лимузина и показывает миру: да, у меня есть семья. Да, я ношу семейные трусы. Да, я горжусь. Потому что семья — главное. А трусы — это семья, только ближе к телу. И даже конфуз престарелой звезды — это воспоминание о семье. О той, которая осталась дома. Или о той, которая так и не случилась».

Вера поставила бокал, взяла салфетку, достала ручку.

«Программа популяризации семейных ценностей „Семейные трусы — семейные ценности“. Автор и руководитель — Вера, арт;директор площадки № 7. Партнёр — Ивановский ситец. Охват — все соцсети. Бюджет — в рамках. Прибыль — процент».

Девушкам — трусы от спонсора как униформа. Производитель даёт партию, мы даём охват. Девушки довольны: наряд из секонд;хенда, зато трусы фирменные, с историей. В кадре смотрятся солиднее. Как будто это не случайный элемент гардероба, а продуманный художественный ход. Потому что это и есть продуманный художественный ход.

Ивановские текстильщики получат рекламу, которую не купишь: несколько секунд крупного плана в прайм;тайм. Трусы в горошек на звезде лучше билборда. Билборд не репостят. А трусы репостят. И пишут: «На его месте должен быть ты». И заходят на страницу. И листают. И запоминают. И Иваново растёт. И горошек становится символом года.

А Вера получает ещё одну статью дохода. Поверх процента с билетов. Поверх процента со скандала. Поверх той самой, секретной. И всё — на тех же трусах, которые и так уже выглядывают. Изящно. Вовремя. Бесплатно. А теперь — за деньги.

Мир полон стрингов, боксеров и брифов. А семейные трусы — классика. Дышащие уверенностью. «Моя бабушка носила такие, и мама носила, и я ношу, и мечтаю о вологодских кружевах». Связь поколений. Нить от прялки к станку, от станка к лимузину, от лимузина к экрану, от экрана к сердцу. К сердцу, которое бьётся под семейными трусами в горошек.

Вера допила бокал и заказала кофе. Завтра она найдёт контакты ивановских текстильщиков. И составит такое коммерческое предложение, что они сами попросятся в кадр.

А может, и не попросятся. Неважно. Важно, что Вера поняла: семейные трусы — не просто трусы. Это медиа. Канал. Платформа. Новый жанр. Жанр называется — бытовая драма с элементами текстиля.

Утром Вера позвонила Любе.

— Люба, у меня идея.
— У тебя всегда идея. Ты когда спишь?
— Я сплю, когда считаю. Это одно и то же.
— Ну?
— Семейные трусы. Хлопок. Иваново. Горошек. Будем рекламировать.
— Ты пила?
— Я считала. Это хуже.

И рассказала. Про кадр. Про крупный план. Про несколько секунд, которые стоят миллион. Про программу популяризации семейных ценностей. Про процент с производителя.

Люба молчала. Долго. Потом сказала:

— А икра?
— При чём тут икра?
— При том. Кейтеринг обидится. Они тоже хотят в кадр. Они тоже хотят процент.
— Люба, ты гений.
— Я знаю. Но я молчу. Молчание — золото. А икра — дороже. Думай, как интегрировать кейтеринг. Или я обижусь. И учти: икра должна быть отечественная. Паюсная. Без ГМО. Иначе я не соглашусь.
— Ты не обидишься. Ты любишь тишину.
— Я люблю икру. Тишина — приправа. А икра — ложечкой.

Вера засмеялась. И начала думать про кейтеринг. Про то, как рядом с семейными трусами может стоять блюдо с икрой. И как это назвать. «Икра из семейных ценностей». Или «Семейная икра». Или просто: «Икра. Как у мамы. Отечественная. Паюсная. Без ГМО». Кейтеринг получит рекламу. Люба получит икру. Все счастливы. И никто не считает. Кроме Веры. Особенно когда думает про трусы.

Через неделю на площадке прошёл следующий концерт. Всё как всегда: фан;зона гудела, ВИП светился, девушки улыбались, звезда спала, телевидение снимало, соцсети писали. Но на бирках — у девушек, у звезды, у официантов, у всех, кто попадал в кадр, — было написано: «Ивановский ситец. Семейные ценности. Специально для Ё МОЁ».

В зале сидели два представителя Ивановской текстильной фабрики. В костюмах. С папками. С ручками. Они смотрели на сцену. На камеры. На трусы. На то, как крупный план берёт то, что раньше стеснялись показывать. И улыбались. Потому что поняли: это не скандал. Это реклама. Охват. Миллион просмотров. «На его месте должен быть ты» в комментариях. Заказы. Прибыль. Новый рынок. Они уже готовили контракт. Вера уже определила процент.

А Люба сидела в гримёрке. У икорницы с паюсной. С бокалом шампанского. Смотрела на экран. И молчала. Всё шло по плану. Программа работала. Трусы продавались. Икра блестела каждой икринкой. Тишина тонула в овациях.

Вера вышла на улицу. Ночь тёплая, город шумит, за стадионом ещё горит свет — концерт кончился, а толпа не расходится. Люди обнимаются, знакомятся, фотографируются. Кто;то потерял туфельку. Кто;то нашёл жениха. Кто;то нашёл невесту. Кто;то нашёл и то, и другое, и ещё шампанское.

Звезда — престарелая. Затактованная, будто сбившаяся с ритма. В лимузине. С девочками. Садящаяся в шпагат или подписывающаяся на банковские кредиты со спецусловиями.

Вера прошлась по ночному городу, думая: жизнь — театр. Даже если вам не верят. Особенно если не верят. Потому что тогда вы играете лучше. И тогда — аплодисменты. И тогда — занавес. И тогда — браво.

А следующий концерт — через неделю. На бис трусы уже шьют. Свежая икра уже заказана. Следующий процент уже капает. Следующий лимузин уже заказан. Следующая звезда уже засыпает. Следующие слёзы уже оплачены. Следующая ширинка уже наготове. Изящно. Вовремя. К подъезду.

Пока телевидение ещё составляет программу. Пока соцсети ещё жаждут скандалов. Пока девушки ещё мечтают. Пока Люба ещё переваривает икру. Пока Вера чётко считает. Пока жизнь ещё идёт.

Потому что в театре Веры и Любы нет халявщиков. Исключительно — партнёры. И если кто;то думает, что это хаос, — он просто не видит сметы.