Четвертинка

Четвертинка

– Сегодня пойдём вместе, – сказала вечером мать. Я смутно догадывался куда и, наверное, не спал, когда она подняла меня далеко за полночь.
– Ты уже большой, мне одной тяжело и страшно, а скотину кормить надо.

За окном – глаз выколи – черно на земле и в небе, только далеко у магазина желтел огонёк. Мы взяли мешки и вышли. Сапоги захлюпали по грязи. Пересекли улицу и свернули в сторону колхозного подворья, у которого днём я видел гурты неубранной свёклы. Шли осторожно. Наконец, в темноте наткнулись на гурты, присели и на ощупь стали накладывать свёклу в мешки. Вокруг была такая тишина, что казалось всем слышно и видно, что мы тут делаем.
 
– Скорее, скорее, – спешил я. Через некоторое время спросил – Может, хватит? – Мать потрогала мешок, – мало.
Вдруг залаяла собака, в сторожке загорелся свет, и в дверях появился маленький человек в телогрейке, дядя Ваня Чёртик (так за глаза на селе звали сторожа). Он зевал, недовольно морщился, и, подняв керосиновый фонарь, оглядывался по сторонам. Потом спустил с цепи большую серую собаку, которая сразу же почуяла чужих. Остановившись шагах в десяти, она зарычала. Я сжался.

– Пушок, на-на…– поманила мать собаку и что-то бросила. Та подошла, съела, наверное, кусок хлеба, и побежала обратно.
– Фу,– выдохнул я, и напрасно. Сторож, подозвав пса, взял его за ошейник, убавил огонь фонаря, и стал внимательно смотреть в нашу сторону.
– Ма, бежим, – прошептал я. – Поймает же! – Что? – Не расслышала она. – Побоится, он же не знает, может тут мужики.
Дядя Ваня действительно вскоре вернулся в сторожку, а мы заспешили домой. Я еле доволок мешок.
 
– Теперь иди спать, – сказала мать, – я сама всё уберу.
Рано утром она разбудила меня, поставила на стол миску пшёнки, чай, хлеб. Я оделся в новенькую школьную форму – брюки и гимнастёрка навыпуск – подпоясался широким, почти солдатским ремнём, вышел в сени и оторопел.
В терраске за узким столиком сидел сторож, перед ним – початая четвертинка водки и ломоть хлеба. Он хитро ухмыльнулся, спросил – Ну, как жизнь, пионер?
Буркнув что-то в ответ, я пулей выскочил на улицу.

Утром подморозило, в лужах сверкали белки тоненького хрустящего льда, деревья позолотились, а мне было не до красот. – Теперь нас точно посадят в тюрьму, – билась в голове мысль.
 
После школы домой я пришёл с опаской. Матери не было, брат возился с котёнком. В полумраке двора корова Зорька мирно жевала сено, дремал поросёнок, только овцы как-то странно весело толпились в загоне и с удовольствием грызли ту самую свёклу.