Дурачки

Их было двое. Оба — не юноши. Хоть они и сидели небрежно повернувшись ко всем спиной, предательский ветерок воровал звуки, слетавшие с их губ, и переносил разговор к чужим ушам. Может по дороге что и терялось, но вряд ли многое. Должно быть, толковые были ребята, потому что беседу они затеяли мудрёную, то есть о высоком говорили, о непонятном. И предмет-то был какой-то таинственный. Но говорили громко, без утайки, можно даже сказать — нагло орали, вроде как хотели, чтобы их было слышно. Умные, надо думать, попались парни, чуяли свою силу — вот и выставлялись. И звали-то они друг друга как-то необычно: Извилкин и Мозговой. Наверное, такие фамилии у них были.

— Ой, да брось ты, — сказал Извилкин. — Честное слово, нашёл кого слушать. Он же идиот! Это каждый знает. Ты только посмотри ему в глаза —кроме чёрной дыры ничего там не увидишь. Полное отсутствие чего-либо!
Эта чёрная дыра засосёт всё, что хочешь, без следа.
— Чёрная дыра? — спросил Мозговой.
— Да! — ответил Извилкин. — Один парень, не помню как зовут, но, похоже, не дурак, рассказал мне тут историю. Он об этом где-то читал, забыл я вот только где.
Парочка каких-то азиатов, ну тех, что живут где-то в Гималаях, сделала удивительное открытие. Может оно и враньё всё, да уж очень красиво выглядит. Они, эти парни, были из какой-то секты. Ну, я не помню из какой, да это и не важно. А придумали они вот что. Тебе дают какую-то колбу, ты тужишься, напрягаешь мозги, так сказать, что-то себе воображаешь, ну, то есть мысль какая-то в голове твоей бьётся, и тут — бац! Этот образ появляется в этой самой колбе. И всем сразу ясно, что у тебя на уме! В этой колбе вспыхивает искра, внутренность её окутывается дымом, а потом — хлоп — и образ! Мысль того, кто так напряженно думал, воплотилась в материальную субстанцию!
Ну, начиналось там у них всё, как обычно, по-хорошему. Хотели, то есть, всё по-доброму, по уму, так сказать, устроить. Эти двое с горы, ну, те, что из секты, стали воображать себе всякие древние храмы, и всё такое. Получалось очень красиво!
Там ещё были зрители, и они удивлённо таращились на всё это. А потом стали хлопать в ладоши. Ну, им, наверное, это дело пришлось по вкусу. И тогда эти гималайские сыны стали приставать к тем, кто пришел поглазеть, и начали упрашивать их взять колбу и самим попробовать. Ну, вот тут-то и началось! Тут полезли из колбы какие-то ободранные, кургузые, мутные картинки. Те-то, что из Азии, были обучены всяким там религиозным медитациям, а эти-то, что пришли посмотреть на открытие, ничего такого раньше не делали. Ну, вот и вышло то, что получилось.
У профессора от археологии, ну того, что в разных отпечатках прежних времён должен был соображать, из мозгов его то есть, вышла картина такая, что даже азиаты разинули рты. В колбе появилась целая куча каких-то кусочков противного цвета, какие-то комочки и ворох всяких там загогулин.
У другого умника с ехидной наружностью вышла какая-то тарелка с кашей, почему-то вся утыканная зубочистками, на которых болтались разноцветные тряпочки, похожие на флаги дружественных государств. И отчего-то одна из зубочисток повалилась набок. И зачем-то к ней протягивала руку в белой перчатке голая медсестра. Те, кто был рядом с ним, стали хихикать и говорить всякие обидные вещи про его мозговые пропорции. А кто-то, увидев образ в колбе, решил подальше отодвинуться от этого странного типа. От греха, так сказать.
Больше, правда, никто не захотел подержаться за колбу, хотя те двое с Гималаев ещё долго предлагали. Волевые, хваткие сектанты двигали диковину в народ. Ну, там они все ещё какое-то время помялись, потоптались да и разошлись.
Зато спустя неделю упорные ребята с Востока опять затеяли просмотр чужих мозгов при помощи своей удивительной колбочки. Народ снова собрался. Волновался только очень — слух-то прошёл о чуде.
По-дурости, наверное, какой-то там плюгавый начальник вылез вперед всех и стал тянуть руки к чудесной вещице. А в колбе — бац, и такая катавасия образовалась, что никто ничего разобрать не смог, сколько ни старались. Тут вдруг неведомо откуда появилась компания любителей заложить за воротник. Они-то ненароком положение этого олуха (ну того, что был любитель управляться с чужими судьбами) и спасли. Ну, там, один другого спрашивает: «Послушай,  голубчик! (Прямо так и сказал — Голубчик! О чём он там только думал, говоря такое, ума не приложу). А можешь ли ты намыслить что-нибудь эдакое, идеальное?» А тот, который Голубчик, ему в ответ: «А что, собственно. Почему бы и нет. Я могу. Определённо! Давайте-ка братцы сюда Вашу склянку, — сказал он и потянулся к азиатам. — Сейчас мы её!»
И вот он взял колбу. Все, ясное дело, притихли и напряглись слегка. А как же иначе? Тяжёлая артиллерия в ход пошла, боевое наступление, так сказать. Товьсь! Цельсь! Пли! Бабах! Мимо! Э…э! Заряжай! Товьсь!...
И начал он тужиться, что-то там себе мыслить то есть. Пять
минут…десять…Ничего! Пот уж прошиб его, он от напряжения скребёт зубами. И вот! Наконец-то! Ага! Готово! Правда, случилось не то, что раньше получалось. Ну, то есть, как-то видать по-другому всё пошло. Порошок в колбочке не вспыхнул, а, покрывшись пузырями, зашипел и там, за стеклом, возник бархатно-чёрный шар размером с яблоко, который не лежал на дне, а почему-то плавал в воздухе.
«Опаньки! — радостно сказал Голубчик. — Вона чё вышло! Ха! А может в Вашей колбе чёй-то там не сработало? — спросил он азиатов, когда увидел, как все вокруг нервно заёрзали. — Чего молчите-то? У-у-у я Вас!»

Гималайский парень с опаской взял из его рук колбу и потряс её. Свободно плавающий по воздуху шар коснулся стенки. Стекло лопнуло, и все осколки, точно притянутые магнитом, слетелись к шару и — шмыг — исчезли в нём. Бархатно-чёрное круглое тело тихо и неподвижно висело в пространстве.
Вообще-то эта штука больше походила не на шар, а на дыру. Это было абсолютное, чёрное “ничто”. То, что стало твориться дальше, было просто следствием присутствия этого самого “ничто”. Всё, что оказалось поблизости от дыры, стало притягиваться к ней, чтобы тоже превратиться в “ничто” и бесследно исчезнуть. И тут эта самая чёрная дыра стала засасывать в себя воздух. Салфетки, платки, дамские перчатки, шляпки, вуальки — всё понеслось к чёрному предмету в воздушном потоке. Какой-то офицер возбудился, подскочил, и защищая честь мундира, так сказать, смело ткнул подлую дыру своей саблей. Она утянула боевой клинок, будто растворила его на месте.
«Ах ты! Я этого не потерплю! – воскликнул он оскорблённо при виде такого безобразия. – Это какой-то мистифик! Говорил я Вам, господа, не вяжитесь с инородцами». Он там ещё долго что-то кричал про тех, которые “не наши”.
А дыра уже стала втягивать в себя деревья, столы, карету и лошадь, которая упиралась, как могла, и ржала на всю округу.
Когда же весёлая компания стала спрашивать своего Голубчика — того, что последним держал колбу в руках, о том, что же он там такое подумал, что всё так неожиданно обернулось, тот ответил: «О чём подумал-то? Я-то? Да ни о чём таком особенном! Просто думал как всегда. Обыкновенно». Все сказали: «А, ну понятно», — и пошли развлекаться дальше.
— Вот такая история, — сказал Извилкин.
— Да-а-а, — ответил Мозговой. И, помолчав немного, спросил:  — А к чему ты мне всё это рассказал-то?
— Ну, это я к тому, что мысль — это такое дело, ну, как бы это определить… Это такая неопределённость! — пояснил Извилкин.
— Э-э-э. По-моему, мысль — это… Ну, даже не знаю, как объяснить тебе так, чтобы попроще, ну так, чтобы ты понял. Это такое… э-э-э, — растягивая слова, рассуждал вслух Мозговой. — Слушай, Извилкин, как бы это сказать? — вдруг перестав мыслить о прежнем предмете, спросил Моговой.
— Что сказать? – отозвался Извилкин.
— Ну, это, как сказать про мысль, про то, что такое мысль, какая она, откуда, зачем? Я-то знаю, да вот хочу тебя спросить, — мощно надавив голосом на окончание фразы, полюбопытствовал Мозговой.
— А-а-а, э-э-э. Ну, это же совсем несложно! — стал пояснять Извилкин. — Это надо просто взять и сказать вслух про то, как это обычно бывает. Ну, то есть про то, что бывает, когда начинаешь это самое, мыслить, так сказать.
— И что же бывает, когда начинаешь? – не унимался Мозговой.
— Ну, бывает как раз то самое, о чём ты меня спрашивал, то есть, когда начинаешь мыслить, тогда и мысль, — разъяснил как мог Извилкин. — По- моему, так!
— А, чёрт, да ты скажи проще, — раздражённо попросил Мозговой.
— Да куда уж проще-то?! – обиженно сказал Извилкин, но попыток объяснить свою мысль не оставил. – Ну вот это всё равно, что ты что-то захотел помыслить, взял и это самое себе вообразил. И там, в голове твоей то есть, что-то подвинулось, — стал описывать процесс Извилкин. – По-моему, всё происходит именно так. Я думаю, э-э-э, ну, вот чтоб понятней было, то есть, если ты захотел что-нибудь покушать, раз – и увидел стол, а на нём обед. Вот это-то и значит, что помыслил. Конкретно, то есть. А если вдруг захотел спать, то вот так вот, раз – и увидел мягкую постель. А потом влез в неё и уснул. Это вот и значит — мысль, когда  помыслишь хорошо, то есть, вот так вот. Точно так!
— А-а-а, — вроде  как в задумчивости отозвался Мозговой. — А если что-то хочешь, но не очень знаешь, чего и когда. Помыслишь, постараешься как следует проникнуть в объект, то есть, а ничего не вышло? — снова мучил ум Извилкина Мозговой. — Это про что?
— А, ну так это дело-то обычное, — сказал Извилкин, вроде бы даже слегка взбодрившись. – Это как всегда. У всех так. Так почти каждый думает. Потому-то и жизнь такая переменчивая и весёлая. Это значит, думаешь так, что вроде бы для себя, а делаешь что-то, ну это, вроде бы для всех, — растолковал своё представление Извилкин. — Да не мучай ты свою голову этими туманами! – усмехаясь, сказал он. Что, тебе больше думать не о чем?! Думай как всегда, по-обыкновенному!
Пойдём лучше поглядим какой такой балет вчера приехал. Я прежде бывал. Люблю прильнуть к высокому, так сказать, изящно впечатлиться тонким искусством! Они ноги страсть как высоко задирать могут. Там-то и подумаем, обмыслим, так сказать, что к чему, — продолжал он. — А так-то, ты ведь сам знаешь, — опять решил пощупать тот же разговор Извилкин, — ведь все ж думают. То есть совершенно всякий. Ну, только один — об одном, другой — о другом. Один — так, другой — эдак. Но думают все! Тут ведь нету ничего непонятного. Тут-то как раз всё ясно! Я вот про другое никак не пойму, — огорчённо проговорил он. — Отчего когда идёшь в балет, так хочется спать? Я так себе думаю: это оттого, что там тепло и свет выключают!
— Наверное, оттого, что темно, — откликнулся Мозговой.
— Почему ты так считаешь? — спросил его Извилкин.
— Ну, не знаю, я так думаю, — ответил Мозговой.
— А-а-а, — протянул Извилкин, вроде бы точно ухватывая мысль. — Я тоже так думал сперва, а потом вообразил, что может это оттого, что там тепло. Ну, определённо ты прав. Скорее потому, что света нет. Это ведь всё равно что ночью. А ночью все спят! Да вот только балет этот спать мешает. Всё стучат ногами по доскам, варвары! А думать-то — что тут думать, думать каждый может. А ты вот поди, попробуй усни, когда такая орава ногами стучит! Да ещё прыгнуть норовят повыше. Сразу видно, что они — это совсем не то, что мы. Это уж как водится — кому мыслить, а кому скакать, — заключил Извилкин.
— Да уж, — согласился Мозговой.