Запись в дневнике

Запись в дневнике

Третий день идет дождь. Иногда — тихий, мелкий, моросящий, потом дробит, как барабан по крышам с ветром, выворачивающим зонты прохожих.  Осень есть осень.
Наталья Сергеевна сидела на диване в позе лотоса, пытаясь сосредоточиться на корешке книги Льва Николаевича Толстого «Война и мир».

Она где-то в глубине души верила, что даже если только смотреть долго на книгу, можно зарядиться, перенять нечто неуловимое, настроиться на волну гениального писателя.

Ноги затекли. Она спустила их на пол, начала поочередно поднимать, потом разглаживать их, возвращая кровоток.
Минут через двадцать села за компьютер, открыла файл «Мой дневник» и её пальцы начали выбивать буквы.

 23 октября 2026 г.
            
Дождь снова стучит по подоконнику — не тот летний, весёлый, а этот, осенний, занудный. После медитации я включила чайник и смотрела долго в окно на серый асфальт, отдающий металлическим блеском на лужицах, в которых отражались соседние здания, мистически то пропадая, то воскресая, когда ветер отклонял падающие капли на мокрые, словно съёжившиеся от холодной сырости, дома.

И я подумала, вот и снова осень. Сколько их было, и каждая ощущалась по-своему: то в суматохе девяностых, когда осень пролетала так быстро и было совсем не до того, чтобы вот так стоять у окна и смотреть на серую пелену дождя; то, во время ковида, когда, пробегая в маске, в голове оставалась одна мысль: быстрее, быстрее в тепло квартиры, только бы не подхватить простуду. И всё-таки подхватила, не простуду, а ковид. Едва выкарабкалась.

Ещё раньше я любила это время. Плащ, зонт, запах прелых листьев в Летнем саду, огни в окнах, зажигающиеся раньше обычного. Петербург в октябре — он весь как будто затихает, готовится к долгой зиме, и в этом есть своя особенная, строгая прелесть.

Да. Все же ковид меня тогда уложил в постель, ладно, не хочу, не буду вспоминать.
Но с того времени я ловлю себя на одной и той же мысли, особенно в такие вот дождливые вечера, когда особенно одиноко — пора бы принять решение.

Алёнка зовёт к себе. «Мама, переезжай, — говорит она по телефону, и голос у неё усталый, но тёплый, — что тебе там одной сидеть». А там — это Норильск. Город, которого я никогда не видела, кроме как на фотографиях, которые присылает дочь: белые панельные дома, вечная мерзлота под ногами, полярная ночь по полгода и это её северное, обветренное счастье — муж, двое детей, работа, которую она любит.

И вот я сижу здесь, в своей квартире на Фурштатской, где прожила почти всю жизнь, и пытаюсь представить себя там. Не получается. Как объяснить самой себе, что квартира — это просто стены, что главное — это где твои дети, а не где твоя прописка? Вчера вечером перед сном планировала переезд, перебирала мысленно какие вещи я хочу взять с собой. Их оказалось слишком много и большинство вовсе не функциональных. Самым сложным оказалось выбрать любимые книги, и я решила взять их все, что конечно не реально. Полки с книгами занимают чуть ли не всю стену.

Умом я всё понимаю. Здоровье уже не то, что было. Если что-то случится — а случиться может всякое, — рядом должен быть кто-то родной, а не соседка тётя Валя, которая и сама еле ходит. Алёна одна у меня, внуки растут без бабушки, не обнимешь, не погладишь по голове.

Но переехать в Норильск — это ведь не просто переехать. Это признать, что моя жизнь здесь, в этом городе, который я люблю, заканчивается. Что я больше не увижу, как расцветают липы на Литейном, не пройду мимо Никольского собора, не услышу с моста звук трамвая, который сопровождал меня всю жизнь. Это значит — расстаться с городом навсегда.

Дождь не прекращается. Где-то там, за тысячи километров, у Алёны, наверное, уже снег, а может, и полярная ночь скоро начнётся — я всё путаю эти северные расчёты. Я думаю о том, что, может быть, страх — это просто такая форма привычки, а любовь к дочери должна быть сильнее любой привычки. Думаю — и не решаюсь. Пока не решаюсь.

Может быть, следующей осенью я сделаю запись в дневнике в далеком Норильске. А может быть, я так и буду сидеть здесь, слушать дождь и звонить Алёне по вечерам, обещая себе, что подумаю об этом ещё немного.

Ещё одну зиму. Ещё один год.
Стих написался как-то сразу. Так бывает, иногда. Потом подредактирую, а можно и так оставить.  — Наталья Сергеевна улыбнулась. — А вот решение не принято. Медитация на книгу «Война и мир» не помогла.

***
Мелкий дождь обзор сужает,
Клён роняет медный лист,
Чайник в кухне закипает,
Издаёт призывный свист.
Небо серое, седое,
Пахнет мокрою землёй
И над Невскою водою
Стелет вечер полумглой.
Это осень, гостья наша,
Постучала в дверь ко мне,
Разлила из полной чаши —
Грусть по лету в тишине.
Но за грустью — та же нежность,
За дождём — надежды свет —
По утру — морозца свежесть,
Жить, да жить бы — до ста лет!

Так что мне делать? Что делать? — Наталья Сергеевна вздохнула, плеснула в чашку остывшего чая, снова подошла к окну. — Ну… как я без тебя, мой любимый город? Молчишь? Конечно. Тебе всё равно, а мне без тебя как?

Ты врос в меня, как дерево врастает корнями в землю. — Ей на секунду показалось, что город согласно качнулся к ней, словно сказал: не уезжай.  Наталья Сергеевна тихо ойкнула и медленно опустилась на пол. Кружка с чаем выпала из рук упала рядом, но не разбилась.
— Что со мной? — Вяло подумала она. — Голова закружилась? Пройдет, пройдет и это. Давление, видно, упало. Надо бы померить.

20 – 23. 09. 2026