Гемодиализ

Давление опять упало, семьдесят на сорок, глаза заливает липкий, ледяной пот. В ушах глухой, нарастающий гул, словно я стою в пустом тоннеле, а на меня на полной скорости несётся поезд. Я слышу, как истошно пищит датчик «искусственной почки», фиксируя критическое падение артериального давления. Мимо проносится размытый силуэт медсестры в синем халате, стук ампулы, шприц, в магистраль колют кофеин. «Дыши, только не засыпай, дыши!» стучит в голове, и в этот самый момент, когда тело превращается в тряпку, а мозг отключается, меня прошибает дикий, первобытный ужас. Не просто страх смерти, а ужас бессилия, ты привязан, твоя кровь сейчас вне твоего тела она циркулирует в пластиковом барабане аппарата. Если сейчас отрубят электричество, если лопнет магистраль, если образуется тромб... меня не станет за несколько минут. Вся моя жизнь теперь подчинена жестким медицинским терминам, мой главный враг гиперкалиемия, здоровые почки легко выводят калий, мои нет. Стоит съесть лишний банан, горсть изюма, запечённый картофель или кусочек шоколада, и уровень калия в крови взлетает выше 6 ммоль/л. Знаете, что это такое? Это медленный яд, сначала начинают неметь кончики пальцев, потом покалывает губы. А ночью ты просыпаешься от того, что сердце делает странный, пугающий кувырок, замирает на секунду и бьётся невпопад. Брадикардия, калий парализует сердечную мышцу, ты лежишь в темноте, смотришь в потолок и думаешь, «Доживу до утренней смены диализа или сердце встанет прямо сейчас, во сне?» А фосфор? О, эта скрытая пытка, фосфор есть везде, в мясе, молоке, сыре, рыбе. Если его уровень в крови зашкаливает, тебя начинает пожирать уремический зуд, ты чешешься сутками напролёт. Кожа зудит где-то глубоко внутри, под мышцами, под костями, ты раздираешь руки и ноги до крови, до мяса, но зуд не проходит. Потому что это не кожа болит это избыток фосфора вымывает кальций из твоих костей, сосуды кальцинируются, становятся хрупкими, как стеклянные трубочки. Горстями пьёшь фосфат-биндеры перед каждой едой, чтобы связать этот проклятый фосфор прямо в желудке. Чувствуешь себя ходячей химической лабораторией, и среди всего этого кошмара моя артериовенозная фистула на левом предплечье. Мой спасательный круг и моё проклятие, чтобы аппарат мог забирать 300–400 миллилитров крови в минуту, хирурги сшили мою артерию с веной. Вена раздулась, превратилась в толстый, извивающийся синий канат под кожей, она постоянно, непрерывно вибрирует, слышно даже без стетоскопа: вжжж, вжжж, вжжж. Настоящий шунт, каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу этого уродливого синего червя на руке. Мужчины косятся в метро, женщины испуганно отводят глаза, из-за сотен уколов фистула покрылась шрамами, кожа над ней потемнела, это клеймо, клеймо неизлечимо больного человека. Перед сеансом я сам обрабатываю её антисептиком, медсестра берёт две иглы четырнадцатого калибра (14G). Вы видели эти иглы? Они толщиной с толстый стержень от шариковой ручки, слышен отчётливый, противный хруст, когда металл пробивает огрубевшую кожу шрама и вонзается в вену. Один прокол артериальный, для забора крови, выше на пять сантиметров второй прокол, венозный, для возврата. Четыре часа гепарин капает в систему, чтобы кровь не свернулась прямо в аппарате, четыре часа я смотрю, как сквозь полупрозрачную мембрану диализатора уходят мочевина, креатинин и лишняя вода. Эмоционально ты выгораешь дотла, наступает момент, когда ты начинаешь ненавидеть этот зал. Ненавидеть запах озона и дезинфицирующих средств, ненавидеть монотонный писк соседних мониторов. Ненавидеть бледные, серые лица таких же смертников, сидящих в креслах рядом. Иногда накрывает такая глухая, чёрная ярость, спрашиваешь пустоту, «За что?! За что мне это рабство? Почему другие пьют воду литрами, едят что хотят, путешествуют, а я привязан к этой банке с трубками?» Хочется вырвать эти иглы, пусть кровь бьёт фонтаном, встать и уйти, прекратить всё это раз и навсегда, но потом ты вспоминаешь глаза мамы, или улыбку ребёнка. И ты сжимаешь зубы, ты терпишь эту тошноту, терпишь разрывающую судорогу в икроножной мышце, когда аппарат экстренно снимает последние поллитра «лишнего веса». Процедура окончена, иглы вытаскивают, ты держишь давящую повязку на фистуле ровно двадцать минут. Ждёшь пока гепариновая кровь наконец-то свернётся и перестанет сочиться наружу, если отпустить раньше кровь брызнет струёй под потолок. Внутри абсолютная, звенящая пустота, как будто из тебя выкачали не просто токсины, а саму душу. Но ты делаешь вдох, твои сухие, потрескавшиеся от жажды губы ловят прохладный воздух, ты выжил сегодня, у тебя есть ровно сорок восемь часов свободы до следующего хруста иглы. Ты выходишь на улицу, пошатываясь от резкого перепада давления, и первое, что ты делаешь достаёшь смартфон, экран чист, ни одного пропущенного, мой смартфон всегда со мной. На полной громкости, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, даже в душе, даже ночью под подушкой. Я вздрагиваю от каждого незнакомого номера, потому что в любую секунду, в три часа ночи, в новогоднюю ночь, в самый паршивый день может раздаться Он. Звонок из центра трансплантологии, «Для вас есть донорский орган, срочно выезжайте, у вас есть два часа». Девять цифр на экране, которые отделяют меня от нормальной жизни, девять цифр, которые означают, что где-то на трассе разбилась машина, или у кого-то случился инсульт, и этот чужой, мёртвый человек станет моим спасителем. Это страшная математика, чтобы задышала моя жизнь, чья-то жизнь должна оборваться. Я стою в листе ожидания уже три года, три года фальстартов и страха, страха, что когда этот звонок случится, я приеду, сдам кровь на кросс-матч тест на совместимость. А мне скажут, «Извините, высокий титр антител, почка вам не подходит, возвращайтесь на диализ». И я снова сяду в это кресло, к этим трубкам, раздавленный и пустой. Или ещё хуже, операция пройдёт, но начнётся сверхострое отторжение, организм убьёт чужой орган прямо на операционном столе, И я проснусь в реанимации всё с той же пульсирующей фистулой на руке. Но знаете что? К чёрту страх, я смотрю на свои исколотые, потемневшие рукия я смотрю на этот уродливый, вибрирующий шрам под кожей. Этот аппарат выжимает из меня силы, он ломает мои кости, он сушит меня изнутри, но он меня не сломал! Я не собираюсь тихо угасать в этом зале под монотонный писк мониторов, я не стану строчкой в статистике смертности от почечной недостаточности! Я буду жить, я выгрызу этот шанс у судьбы. Пусть сосуды превращаются в стекло, пусть судороги выкручивают мышцы, пусть эта чёртова жажда сжигает горло, я вытерплю всё. Я приду сюда в следующую смену и послеследующую, я перешагну через эту боль, через тошноту и бессилие. Я дождусь этого звонка, я лягу на этот операционный стол, моё тело примет эту почку, я заставлю её работать! Я снова буду пить воду большими, жадными глотками, не считая миллилитры. Я уеду к морю, далеко, туда, где нет никаких диализных центров, и буду бежать по воде, пока не сорву дыхание. Мой смартфон лежит в кармане, он заряжен на сто процентов. Моё сердце бьётся пусть тяжело, пусть с перебоями, но бьётся. Насос аппарата качает мою кровь, и пока она течёт по этим трубкам, я не сдамся. Слышишь меня, машина?! Ты меня не удержишь, я вырвусь, я буду жить!