Зелёная тетрадь N39. 5

Регина не испугалась. Она понимала. Это был не дом с привидениями. Это был дом её души, наконец-то отозвавшийся на вопрос, заданный утром на лоджии.

Она смотрела на этот бал — бал своей тоски, своих не прожитых возможностей, бал той изящной и чёткой жизни, которой у неё никогда не было, — и чувствовала не зависть, а огромную, вселенскую грусть. Грусть по другой себе. По той Регине, которая могла бы здесь танцевать, чей смех был бы звонким и лёгким, а не низким грудным от пережитых бурь.

Вот он, ответ, — прошептало что-то внутри. «Что дальше?» А дальше — это. Тишина после битвы. Красота, в которой нет места тревоге за судьбу сына, взгляду бывшего мужа, предлагающего «брудершафт». Красота, которая уже не для тебя. Ты заработала свою тишину, но это тишина музея, а не дворца.

Она увидела женщину у камина — ту самую, с портрета, что висела в вестибюле. Аграфена. Дочь и наследница графа Толстого. Она смотрела прямо на Регину. Их взгляды встретились. И в её взгляде не было ни презрения, ни привета. Было знание. Знание о цене, которую платят все, кто любит не так, как все, кто прорывается, как «беззаконная комета». Этот взгляд говорил: «И у меня не было балов в душе. У меня был пожар. А это — лишь эхо, которое осталось другим». И Регина вдруг понимает: она наверное, ломала правила, страдала, искала. Она была живой. А значит, между ними, через века, есть мост. Не всё кончается. Чувства, отчаянные и яркие, будь то в XIX или XXI веке, имеют одну природу. Они — единственное, что может пробить стену времени. И если это так, то в её жизни, в её «усталом дне», ещё может быть место не для покоя, а для нового чувства. Не для завершения, а для нового начала, на своих условиях. Призрак старого бала не говорит ей «твоя жизнь мелка». Он шепчет: «Мы были. И ты есть. Живи. Живи пока горит свеча».

И тут крики «горько!» из соседнего зала прорвались сквозь пелену видения, резко и грубо. Свечи померкли, силуэты растворились, будто их стёрли ластиком. Паркет снова стал просто старым полом. Воск и розы уступили место запаху шампанского и курицы-гриль.

Регина глубоко вздохнула, вернувшись в своё тело, в свой день, в свою роль матери жениха.

Она не видела призраков. Она смотрела в самую глубь своего одиночества. И этот взгляд был страшнее любого привидения. Но в нём же была и странная сила. Теперь она знала ландшафт этой пустоты. И, зная его, могла сделать первый шаг — не в призрачный вальс, а в своё собственное, ещё неясное, но реальное будущее. Она выпрямилась, смахнула несуществующую пылинку с рукава и твёрдыми шагами пошла назад, на шумную свадьбу своего сына. Ей было что обдумать. В тишине. Уже своей.