Печальные глаза лягушки

(Рассказ-быль)

Бабье лето. Тепло. В теплице  жарко. С наполненной водой лейкой вхожу, чтобы полить поздние, ещё плодоносящие, с зелёной листвой и даже цветущие кусты томатов. У порога, чуть ли не под подошвы, от края грядки, с пожухлыми и уже обобранными мною кустами, выскакивает лягушка. Оранжево-розовое, с коричневыми обводами по скользким бокам существо вперилось в меня вопрошающе выпученными, не моргающими глазам.
- Привет, подруга! – снисходительно бросаю ей и иду дальше.

Она же,  шлёпаясь нежным,  голубовато-белым животом о твердь дорожки, уже скачет впереди меня. Признаюсь, не люблю  безшёрстных, безволосых тварей, вроде змей, ящериц, червей и лягушек – тоже. Тем более, всё знающий сосед мне однажды открыл: это они, лягушки, скользкие, уродливо-мерзкие попрыгуньи, поедают и портят на  грядках ягоды клубники.
- Но они же и пользу приносят! – хохотнула его жена, в чём вскоре я самолично убедился.

Присев однажды на скамейку у грядки с рассадой любимого мной ароматного базилика, я заметил в её гуще приподнявшуюся на передних лапках, устремлённую в одну точку взглядом  лягушку. А  мною была тут же замечена в той самой точке пожирающая лист гадкая зелёная гусеница. Миг - и та вдруг исчезает. Я же не сомневаюсь, что пожирательница базилика сама теперь на переработке в лягущьем желудке. К тому времени мне было уже известно: лягушки свою добычу, даже летающих вокруг них мух, слепней, комаров, схватывают мгновенно выбрасывающимся из пасти языком. Разумеется, моё отношение к ним после смягчилось. Меня особенно не то что изумило, а  потрясло событие прошлой ранней весны.

Помню, как в дни, до начала горячих садово-огородных дел, я ломом, тяжёлым молотом и лопатой крушил,  убирая по периметру  дома старые, с расщелинами бетонные отмостки. Решил заменить их красивыми, жёлто-коричневого цвета и  современного оригинального рисунка керамическими плитами. Сияло солнце. На лазорево-синем небе, до самого горизонта – ни морщинки, ни тучки-летучки. Однако в нашем северном Подмосковье было ещё по-апрельски прохладно. Даже слегка морозно, поутру. Но это лишь помогало в тяжёлой работе. Высвободив из-под грубого бетона уже метров пять песчаной полосы, я сдвинул ломом в сторону обломок, метра полтора в длину и более полуметра в ширину, и вдруг обнаружил странное погребение. На влажном, холодном песке, распластавшись кверху спинами, замертво лежали пять лягушек. Хотел было тронуть крайнюю носком сапога, а она враз зашевелилась, ожила и поскакала вдоль фундамента дома. К ещё  большему моему удивлению за ней, ч4рез считанные мгновения, ожив, двинулись и остальные. Впрочем, я тут  вспомнил о способности таких тварей впадать в зимние спячки. И мне даже стыдно стало за то, что потревожил их сон-покой.

Попросив мысленно извинения, взялся сдвигать от широкой расщелины обломок гораздо тяжелее предыдущего. И тут  край лома внезапно соскользнул с круглого камня, на который частью опирался, а приподнятый обломок бухнулся на своё место. Бухнулся, придавив краем часть спины и задние лапы уже следующей лягухи, тоже потревоженной мною и решившей выбраться из тесного мрака зимней опочевальни к яркому весеннему солнцу. И вот он – драматический (если не трагический!) исход этого стремления к свободе. Причём, не только для неё. Глядя в её сквозящие болью и без того выпученные глаза, на тщетно-мучительные, сверхнапряжённые усилия освободиться из-под края коварного обломка, меня самого ожгли чувства сострадания и вины перед нелюбимою мною Божьей тварью. Вновь и вновь пытаюсь рычажною силою лома приподнять бетонную глыбу, но лом соскальзывает с круглого, гладкого камня. Лихорадочно подкладываю попавший под руку силикатный кирпич. Однако он тут же рассыпается при моём отчаянном нажиме на лом. Во рту пересохло. Руки дрожат. Моя же страдалица, выбившись из сил, прижав голову к песку,  затихает.
- Потерпи ещё чуток, дорогая! – вслух обращаюсь к ней, опять понятливо задёргавшейся на мои слова.

Задыхающийся, с щемящей болью в груди волоку от дровяника тяжеленное, толстое бревно. Лягушка глядит на меня, кажется, с надеждой. Она раза в полтора крупнее тех, пятерых, ускакавших направлением к раскрытой теплице. Возможно, она, бедняга, их мать. Мысль об этом ещё больше обостряет мою жаль к страдалице. Теперь уже не жму на лом, а всей  тяжестью своего  горячего от пота тела,  налегаю на него. Другим своим концом лом, со скрежетом, всё же приподнимает край обломка. Несчастная тварь сначала только усилиями передних лапок проползает по нагретому солнцем песку. Затем - слабый, неуверенный прыжок, второй, третий и далее, к открытой двери теплицы. Вечером увидел её среди тех пятерых, принадлежавших ей сородичей.

Вернусь однако в наши дни. К тому, с чего начал рассказ. Пока я поливал куст с крупными, золотисто-жёлтыми плодами, а затем и шоколадно-тёмные гроздья томатов сорта «Черри», моя лягушка, изнывая от жары, сидела чуть в сторонке, уставившись в меня весьма печальными глазами. Будто невеста-брошенка.  Словно бедная сиротка. Мне же ведомо: эти существа дышат не только носом, ртом, но и всею своею кожей. Для этого им крайне нужен растворённый  в воде кислород. Поэтому, закончив полив томатов, я обильно поливаю и лягушку. А она, чуть приподняв плоскую голову, с бугорками повеселевших глаз, привстав на передних лапках, даже спину прогнула от наслаждения. Меж тем, услышав плеск воды, со всех концов огорода к нам запрыгали и другие сородичи-соплеменикии этой лягушки. Запрыгали, включая даже совсем крохотных лягушат. Вскоре к радости этих Божьих тварей зашумел частый, не по-осеннему тёплый, грибной дождь.

2о.09.2026, дача, Кимры