Смута

- Дядя автор, - Верка не ходила на клеймение скота. – Что такое справедливость?
- Что случилось? – автор внимательно посмотрел на Верку.
- Кого из нас, персонажей, вы любите больше всех? – Верка не ждала положительного ответа.
- Никого, - автор предпочитал горькую правду. – Когда строишь дом, не думаешь, какой кирпич тебе нравится больше или меньше.
- Несправедливо, - Верка думала о своем. – Пашем на вас целыми днями, а в ответ только – еще давай, чего встали…
- У каждого человека свое понимание справедливости в плане социального проявления и выражения, - автор не ожидал, что Верку так глубоко потрясла ее роль. – А по ощущению – у всех это чувство одинаково, как и остальные чувства, но, если десять человек чувствуют вкус соли – это не делает их одинаковыми.
- Мы для вас, как живность во дворе, - Верка продолжала рефлексировать. – Куря, Жучка на цепочке, порося… Когда нужно взяли, что нужно и…
- Насколько наши чувства определяют наши поступки? – автор никогда не думал, что всё так плохо. – Я думал, что вас всё устраивает.
- Потрепали по щечке, погладили холку, кинули косточку в миску и выполнили свой долг? – Верка не осуждала, а просто констатировала.
- Я со многими персонажами расстался, - автор всех и не помнил. – И никто не жаловался. Все рано или поздно заканчивается.
- И вам не было интересно, что с ними сталось? – предполагаемый ответ Верка собиралась проецировать на себя.
- Ну, я, как бы, поставил их на ноги, - автор всё больше запутывался в самом себе. – Дал путевку в жизнь…
- Вот и я про справедливость… - Верка почувствовала себя брошенной породистой дворняжкой.
- Был у меня в молодости случай, - кого ни копни, все всегда начинают вспоминать случаи из жизни, а еще точнее - из детства.
- Мой дружок слегка проштрафился, и меня вместе с ним вызвали на комиссию, где в мою задачу входило защищать его, типа рассказать, что он прекрасный малый, отличный товарищ боевой и политической подготовки, малость оступился, с кем не бывает… Но… - автору стало грустно, как и Верке. – Члены комиссии стали говорить такие вещи, что мне, а не дружку стало стыдно и не потому, что я был комсомольцем…
- И что было дальше? – Верка немного отвлеклась от тяжелых дум.
- Я понимал, что члены комиссии гавнюки еще те, но они говорили правду, пред которой я был бессилен, как в фильме про Робокопа, программа которого запрещала нападать членов совета. Я пытался мямлить… Для дружка все обошлось, пожурили, но он обиделся на меня за то, что я не вступился за него, хотя это была моя обязанность. Я был рабом своего чувства справедливости, мог быть на стороне тех, на кого указывало мое чувство, помимо своего желания, и ничего не мог с собой поделать. Ради красного словца…
- Адвокат из вас бы не вышел, - Верка включилась в разговор. – А для судьи – в самый раз.
- Не знаю, - автор был рад, что Верка переключилась со своих проблем на авторские. – Это приносило кучу проблем, потому что я не признавал законы и правила, которые шли в разрез с моим чувством, и сформировало во мне избирательный подход к одним и тем же законам, например, кого по закону надо было наказать, а кого нет.
- Это называется коррупцией, - Верка поднаторела в таких вещах.
- Да, но мной никогда не двигала выгода, и поэтому люди воспринимали это как тупость или глупость. Был случай, когда надо было наказать мелкого коррупционера, и сотрудник органов предложил сказать про него то, что он не делал, потому что того, что он сделал, было недостаточно для статьи. Как бы сильно я не злился на мелкого коррупционера, а месть мое второе чувство после первого, я не мог пойти против своего чувства справедливости и отказался, объяснив, что мстить и карать надо чистыми руками. Тогда можно. Разумеется, мой поступок расценили как поступок идиота, но я – раб лампы.
- Мне кажется – это не чувство справедливости, - Верка немного подумала. – Я присоединяюсь к общему мнению.
- Да, примерно такое мнение я услышал от сотрудника этих органов спустя много лет, - когда автор начинал вспоминать, ему трудно было остановиться. – Вот я, творил справедливость, говорил он мне, сажал преступников, а ты ничего не сделал для справедливости.
- Вот видите, - Верка нашла неожиданного союзника в стане врага.
- Спешу огорчить, - автор ухмыльнулся – Верка заглотила наживку. -  Судить по закону – это не судить по справедливости, это не чувство справедливости. Законы и право оценивают деяния, а не чувства или мнения. Между законом и судом по справедливости нет ничего общего. Судить можно, соблюдая закон, или нарушая закон, а справедливо это или нет – субъективная оценка или оценочное суждение. Следовательно, справедливый суд – это не юридический, а идеологическо-общественный термин, вроде клятвы Гиппократа, торжественного обещания, присяги и прочего. Пошел бы человек работать туда, где на вывеске написано – принимаем только подонков и мерзавцев? – автор полностью погрузился в свою тарелку. – Пошел бы, голод не тетка, деньги не пахнут. Но любая власть везде и всегда пишет, что она за народ, что любит его до гроба, что в ее рядах только самые лучшие, самые справедливые, самые честные люди.
Если вы почитаете кодексы спецслужб, правоохранительных и прочих то, с одной стороны, они как бы слуги народные, а с другой - слуги-пастыри заблудших народных овец. Народ априори овцы или взбунтовавшиеся овцы. Другого определения нет и в помине. Кодексы, присяги и клятвы, которыми можно жопу подтирать негласно стоят выше любых законов. И это входит в плоть и кровь каждого вертухая при поступлении на службу. Психология режима, психология власти, любых органов опасности и безопасности – психология вертухаев.
- Хотите сказать, что в службе занятости правильнее было бы писать, что требуются подонки и мерзавцы, которые готовы нарушать законы в любое время дня и ночи?
- Это касается всего человечества без исключения, любой его деятельности. Мы дышим, живем, думаем, мечтаем ложью, двойной, тройной, десятой, а наше сознание нужно, чтобы превращать любое дерьмо в конфетку. Ты видишь дерьмо, а говоришь – человек, ты видишь другое дерьмо, а говоришь – родина, а вот еще одно дерьмо – долг и надо. Поэтому нужна мораль и нравственность, кодексы, присяги как виртуальные намордники. И все дерьмо расположено по иерархии, - автор опять что-то вспомнил. – Как-то мне сказали, что я лгу, потому что моя должность не предполагает порядочность, а вот у подонка порядочность включена в должность.
- А вы лгали?
- Лгал, чтобы услышать именно этот ответ. Отчасти по этой причине я не могу называть судью "ваша честь" потому что должность судьи не гарантия наличия чести, в чем я неоднократно убеждался.
- Дядя автор, - Верка перешла к сочувствию – Странно, что вы не вымерли вместе с динозаврами и ветряными мельницами.
- Ты думаешь, что я ненормальный?
- А есть варианты?
- Большинство людей ненормальные, но про них никто не знает, потому что они не пишут и не рассказывают о себе. Лучших представителей этой категории можно увидеть только в телевизоре, но когда ненормальные смотрят и слушают ненормальных, они кажутся сами себе нормальными.
- Вспомнили еще случай из своей жизни? Тысяча триста двадцать седьмой?
- Ты враг, говорит мне один, ну из этих вертухаев – Почему? – спрашиваю. - Потому что в блокаду Ленинграда столько померло от голоду, а ты, гад, жив. И против презика, который твою шкуру от Нато защищает.
- И что вы ответили? Струсили и убежали? Даже белым платочком не помахали? – Верка сделала такие выводы, потому что автор был в обычной одежде, а не в арестантской робе.
- Я часто впадаю в ступор, когда встречаю дебилов, а впадаю я в ступор часто. Нормальные люди прячутся по жизни. На них идет настоящая охота. Есть тайные знаки, по которым мы узнаем друг друга, но делаем вид, что не узнали.
- Как масоны?
- Наши недостатки – это наша защита и спасение, - автор погрузился в одна тысяча триста двадцать восьмое воспоминание. – Как часто мы корим себя за отсутствие одних качеств и наличием других, не понимая, не осознавая, как они умело направляют и оберегают нас в течение жизни. Сколько раз, - автор быстро достал калькулятор и подсчитал. – Я хотел уничтожить своих обидчиков… отрезать, вырезать, размозжить, вспороть… Тысяча, три тысячи… но меня останавливал не страх, не совесть, не закон, а мой самый главный недостаток, который я числил за собой – скромность. Я почему-то считал, что это нескромно, что есть более достойные, чтобы сделать это, а я не хотел примазываться к чужой славе.
- Дядя автор, оставайтесь скромным. Всегда! - попросила Верка. - И в следующей жизни тоже.
- К сожалению, второй пункт невозможен, - автор имел в виду следующие жизни. – Месть. Над ней не властно время и место, - автор стал объяснять. – У человека, как и сам человек в следующих жизнях не сохраняется, но сохраняется его сущность, память, которая в виде блоков информации заложена в чувствах. Чувства связывают все наши жизни, как нитка, что проходит через бусины. Но есть нюанс. Наша жертва, чтобы избежать справедливого возмездия может принять любую форму – ребенка, девушки, руководителя, выбрать безопасный социум, страну, племя…

Ошибочное мнение, что сущность эволюционирует от жизни к жизни. Нет. Есть только охотник и жертва, хищник и добыча, преступник и законник в тех рамках, которые ограничивают земную оболочку. И часто, чтобы достать своего врага нужно выбрать оболочку преступника, ибо враг полагает, что если он станет добрым и послушным в новой жизни, то некая выдуманная карма поможет ему избежать наказание, его не узнают за добродетельной внешностью и поступками. И тогда приходится стать супругом-узурпатором, капризным ребенком, тупым начальником, измывающимся над подчиненным, маньяком-потрошителем, соседом по камере, соседом по общежитию, близким другом, родителем или диктатором.
Никакой духовной эволюции не существует – это в пользу бедных. Погоня продолжается, за тобой или за твоими врагами. Одни закончились, появляются новые. Чем дольше живет человек, тем меньше у него осталось врагов, тем больше он их уничтожил.
- А я не ходила на выборы, - призналась Верка. – Вы меня осуждаете?
- Это не моя тема, - автор предпочитал душить и давить своих врагов. – Среди моих знакомых были те, которые непосредственно входили в избирательные комиссии. Даже спустя годы они так и не рассказали, что там происходило на самом деле, не могли рассказать, как фронтовики Второй Мировой, которые не любили вспоминать о войне. Там не было ничего такого ужасного – обычные подлоги, вбросы, все то, что мы слышали всегда, но говорить они об этом не могли и не из страха, а будто…
- Совесть?
- Да, что-то такое связанное с глубинной совестью, будто даже рассказав - это не очистило бы их душу перед самими собой. Много ли таких людей? Не знаю. В жизни каждого человека есть вещи, которые он хотел бы забыть, которых стыдится, потому что исправить их невозможно. А то, что не будь их были бы другие – слабое утешение.
- И вы, дядя автор?
- Да, и почти все они были сделаны по глупости, по незнанию, и я просто не знал, что можно и что нельзя и почему.
- Все значительно проще, не сиди вы в своей клетке Фарадея, - Верка развеселилась. – Бензина не было, чтобы съездить на выборы. Кстати, от взаимных бомбежек есть толк?
- Нет, никакого, - автор обходился без бензина на ручной тяге. – Я работал в этой системе и тех местах, и о моем отношении нетрудно догадаться. Есть бесполезная дискутируемая концепция, что желать поражения своей стране есть предательство. Я желаю поражения бандитам и преступникам, кем бы себя не называли, за какими бы должностями не прятались и какими бы терминами типа родина, не прикрывались. Суть важнее слов. Никаких обязательств перед бандитами, даже, если назовут себя сынами неба. Туда им и дорога. А для расиян - это как обычные трудности, сравнимые с природными, кои сопровождают их от рождения до погоста. Впервые в истории Расии война не просто пришла на ее территорию, но и по своим масштабам и охвату превосходит все предыдущие трагические страницы в ее истории. И это сделали и делают не враги, а режим. Он как раковая опухоль пожирает страну и если ее не удалить его жатва будет долгой и кровавой. Режим кремлинов можно образно сравнить с мором и чумой, будто страна вертается во времена Смуты.
- А разве народ сам не виноват в том? – Верка за время пребывания гостей на заимке перестала отождествлять себя с народом.
- Если люди больны глупо и поздно обвинять их, - автор полностью вышел из своих воспоминаний. – Их надо лечить, но сначала полностью удалить опухоль, - автор написал записку. – Передашь посадской Ирине Васильевне Мининой и княгине Галине Ермолаевне Пожарской. На словах передашь - буду ждать на мельнице.