Ольга Боратынская

Кровь и снег

В Казани снег падает медленно, будто хочет запомнить каждый переулок. Он ложится на чёрные ветки, на старые крыши, на воду, которая ещё не успела застыть, и тогда кажется, что город не живёт, а вспоминает. В этом городе в 1894 году родилась Ольга Александровна Боратынская — поэтесса, писательница, правнучка Евгения Боратынского.

Дом Боратынских стоял в Казани, среди дворянских особняков, среди книг, рояля и зимних сумерек. Девочка росла в семье предводителя дворянства Казанского уезда. Портреты предков смотрели со стен строго, как смотрит время. В доме звучала музыка, пахло бумагой и воском, а за окнами тянулась Волга — широкая, равнодушная, вечная. Стихи Ольга начала печатать в 1913 году, девятнадцати лет. Серебряный век дышал в столицах, а здесь, на Волге, отзывался тише, но, может быть, глубже. В её ранних строчках ещё не было предчувствия катастрофы. Была юность, была вера в то, что жизнь длинна и милосердна.

Потом наступил 1918 год. Двенадцатого сентября отца арестовали и вскоре расстреляли как «антисоветский элемент». Ольга тоже значилась в расстрельных списках. Ночью, с грудным сыном на руках, вместе с мужем-офицером она ушла на восток — туда, где ещё теплилась Белая армия. Поезда, холод, тиф, чужие шинели, детский плач, степь, равнодушная к человеческому горю. Потом было короткое возвращение в Казань. В 1922 году — Харбин. В 1923-м — Америка. Другая жизнь, другой язык, другая тишина.

Она умерла в 1991 году. Почти сто лет. Столетие, в которое вместились империя и революция, война и эмиграция, забвение и память. И всё это время она писала. Не для славы. Скорее для того, чтобы не разорвалась связь, чтобы кровь, текущая в ней, не потеряла голос.

Однажды она открыла том стихов прадеда. Строки пленяли её давно. Но всякий раз, когда она вникала в них, что-то путалось: прадед спал в могиле, а перед нею были и жизнь, и смерть его. Он умер век назад, его похоронили, а между тем он был жив — и это была она.

Ей становилось жутко оттого, что кровь её — не та ли, которая текла в нём? Что те же призраки витали вокруг него, когда спускалась ночная мгла? Не та же ли минутная беспечность, не та же ли боль души во сне и наяву? Ей становилось жутко оттого, что непонятна вечность, а она… она всё ещё жила.

***

НАД КНИГОЙ ПРАДЕДА

Передо мною том стихов твоих,
Они давно меня пленили.
Но каждый раз, когда вникаю в них,
Я что-то путаю… ты спишь давно в могиле,
Передо мной и жизнь, и смерть твоя,
Ты умер век назад, тебя похоронили,
А между тем ты жив — и это я.

Мне жутко оттого, что кровь моя не та ли,
Которая в тебе текла;
Что те же призраки вокруг тебя витали,
Когда спускалась ночи мгла.
Не та же ль у тебя минутная беспечность,
Не та же ль боль души во сне и наяву?
Мне жутко оттого, что непонятна вечность,
А я… я все еще живу.

В этом стихотворении не было литературной игры. Было узнавание. Время переставало быть прямой линией. Оно становилось кругом, в котором прошлое и настоящее смотрели друг на друга. Прадед и правнучка, поэт и поэтесса, умерший и живая — они соединялись в одно целое. Не в мистическом тумане, а в крови, в памяти, в самой способности чувствовать ту же боль и ту же беспечность.

Ольга Боратынская прожила почти сто лет. Она видела крушение мира и научилась жить в новом. Но главное, что она сделала, — не потеряла голос. Она оставила строки, в которых смерть и жизнь, век нынешний и век минувший соединяются. И когда читатель закрывает книгу, снег над Казанью всё идёт. Он ложится на окна, на памятники, на воду. Где-то далеко, в чужой Америке, в далёком 1991 году, она всё ещё сидит над книгой прадеда. Её рука, тонкая, как ветка, перелистывает страницы. За окном — другая страна, другая речь, другая жизнь. Но кровь помнит. И поэзия помнит.

Прошлое не уходит. Оно зарастает травой, покрывается снегом, стирается из архивов. Но иногда достаточно одной тонкой книжки, одного стихотворения, одной строки, чтобы понять: прошлое стоит рядом. Оно смотрит глазами тех, кого никогда не видели. И ждёт, чтобы в них узнали себя.

Снег над Казанью идёт. И в этом сне есть вечность.

https://t.m