Наваждение в грозу

Наваждение в грозу
Ситуация в Венесуэле резко изменилась, и всю нашу группу вернули назад. Неожиданный политический и военный ход Белого дома мгновенно перечеркнул все планы руководства. Что будет дальше — нам не сообщили. Задание отменили, из-за чего мы потеряли солидную часть заработка.
Вернувшись домой, в Миссисипи, я первым же вечером позвонил своей подруге в Нью-Джерси.
— Хияши, я уже дома, — выдохнул я в трубку.
— Что случилось, Алехандро? — встревоженно спросила она.
— Контракт аннулировали, свернули всю работу. Потеряли часть денег.
— Всякое бывает, дорогой, не волнуйся, — мягко ответила она. — Я возьму несколько дней за свой счёт и прилечу к тебе.
— Спасибо, моя радость. Вот только я не смогу купить тебе даже скромный подарок…
— Алехандро, ты просто поцелуешь меня при встрече — это всё, что мне действительно нужно. Послезавтра вылетаю. Пока, дорогой, мне пора спать.
Я тоже лёг, но уже с абсолютно спокойным сердцем. Засыпая, я планировал завтрашний день: нужно выбраться в супермаркет «Волмарт», ведь дома шаром покати, нет никаких свежих продуктов. Там же обязательно куплю цветы для Хияши Томи. Она обожает лилии и хризантемы. Лилии-то я найду, а вот сезон хризантем ещё не начался. Так, ещё нужно взять лосося, авокадо, сливочный сыр, лимон и техасские тосты. Специи дома найдутся. Когда Хияши прилетит послезавтра вечером, я заварю ароматный чай ройбуш и приготовлю тосты с рыбой — моя женщина японка, и она обожает морепродукты.
С этими тёплыми мыслями я и погрузился в сон, поужинав перед этим простой банкой консервированной фасоли.
     Утром я съездил в супермаркет и купил всё самое необходимое. Остальное выберем вместе — Хияши обожает готовить сама. После обеда решил выбраться на рыбалку: я сто лет не держал в руках удочку. Втайне надеялся, что попадётся молодой сомик — обожаю нежный вкус местной catfish.
Однако на пирсе меня ждало разочарование — клёва не было совсем. Я проверил прогноз погоды в телефоне: к пяти часам вечера синоптики обещали сильный грозовой фронт. Пришлось сматывать удочки в самый многообещающий момент, ведь обычно рыба начинает ходить около четырёх. Я удрал вовремя. Едва на горизонте показалась мрачная грозовая туча, медленно наползавшая со стороны Луизианы, я поспешил к машине. До дома оставалось всего ничего — минут десять езды. Небо стремительно наливалось свинцом, а в море громыхнуло с такой силой, что задрожал весь рыбацкий пирс. Какой уж тут клёв? В такую погоду ни один сейнер не рискнёт выйти на вечерний лов: сумасшедший ветер вмиг изломает снасти, а их ремонт влетит владельцам в копеечку.
Вернувшись, я вышел на лужайку перед домом и замер, вглядываясь в потемневшую высь. Сначала порывы ветра принесли тяжёлый, напоённый влагой воздух. От этого сырого дыхания небо быстро отяжелело, набухло, и дышать стало ощутимо труднее. А затем, занимая едва ли не полнеба, опустилась тёмная, как глухая ночь, стена ливня. Граница тучи неумолимо приближалась к моему порогу. В её сплошной черноте то и дело раскалывались вспышки молний, и грохотал слепой гром. Стоило мне переступить порог и запереть дверь, как снаружи хлынул яростный поток.
Вскоре я перебрался на задний двор и встал под навесом портика. Он у меня крепкий, способен выдержать любой шторм. Но косые, резкие струи дождя быстро загнали меня обратно в дом. Я подошёл к окну. Вокруг потемнело так, будто наступил поздний вечер. За стеклом под яростными ударами ветра бешено метались ветви магнолии, и сквозь их надрывный шум мне вдруг почудился отчётливый женский голос.
— Нет, бред… Кто поедет ко мне в такой ливень? — прошептал я сам себе.
Но я продолжал кожей осязать этот шёпот. И в какой-то момент показалось, что это вовсе не магнолия гнётся у забора, а отчаянно вскидываются вверх тонкие женские руки. Мираж, наваждение… И вдруг сквозь сплошной гул стихии пробился не скрип мокрого дерева, а глухой, полный боли женский стон. И ствол изогнулся под очередным порывом ветра так, словно это был гибкий женский стан.
      Вдруг сквозь пелену ливня под портиком мелькнула смутная тень, и в дверь яростно, часто забарабанили. Я бросился в прихожую, рванул замок и замер на пороге: передо мной стояла вымокшая до нитки Хияши Томи. Та самая Хияши, которая должна была прилететь только завтра вечером!
— И так ты встречаешь свою любимую женщину? — с притворной обидой воскликнула она, пытаясь отжать мокрые пряди волос. — Я уже устала звать тебя из-за двери! Никак не могла нащупать эти чёртовы ключи в сумочке…
— О боже, Хияши!.. — я наконец пришел в себя и схватил её за плечи. — Я ведь слышал твой голос, но решил, что это просто наваждение, штормовой мираж. Иди скорее в дом, нужно переодеться.
— Нахал, ты меня совсем не ждал! — рассмеялась она, проскальзывая мимо меня в тепло сухой гостинной. — Я стучу, кричу во весь голос, а ты заперся и не открываешь. А теперь заводишь пустые разговоры вместо того, чтобы обнять и поцеловать меня, пусть даже такую мокрую!
Она была права. Весь этот безумный шторм, её внезапный приезд, раскаты грома над побережьем Миссисипи — всё это вдруг слилось в моей голове в одну тягучую, красивую мелодию. Я распахнул дверь на веранду, впуская в комнату ночную прохладу и запах озона. В углу чуть теплился камин, на столе дрожало пламя одинокой свечи, а тени прошлого, ещё минуту назад терзавшие душу, испуганно бежали прочь, за ограду дома. И в такт бьющимся о стекло каплям в моей голове зазвучали строки — мой ночной, штормовой блюз…
.
Ты неожиданно приехала... и гром, как музыка, звучит.
Да, ты приехала внезапно, и этот гром, как старый блюз, звучит.
Я приоткрыл веранды дверь — пускай полночная прохлада в дом летит.
Чуть теплится камин, и на столе зажжённая свеча горит.
Опять теплится камин, усталая свеча в углу горит,
И тени прошлого бегут, туда, где мрак за оградою сокрыт.
Бушует небо за окном, и что-то слышу я сквозь этот плотный дождь.
О да, бушует небо, и голос твой летит сквозь сумасшедший дождь...
Он смыл сомнения дня, и ты теперь от ливня больше не дрожишь.
То был не веток скрип — я чувствовал твоей души шальной полёт.
Нет, то не веток скрип, я кожей осязал твоей души полёт...
Каминные часы застыли вдруг, остановив безумный минутный ход.
И ты вошла... твой мокрый плащ, кружась, по комнате плывёт.
Я так люблю тебя, что раны прошлых неудач вмиг заживут.
Пусть на столе, мерцая тихо, белая свеча горит.
Пусть гром гремит — я напишу стихи, я этот день в рассказе сохраню.
Ты вымокла насквозь, но я прижму тебя к себе, моя любимая,
И этот блюз ночного ливня для тебя одной сейчас сложу…
.
Тут я наконец очнулся от затянувшегося наваждения. Осознание пронзило меня: это не штормовой мираж, это действительно моя Хияши Томи, живая и настоящая! Прямо посреди гостиной я принялся исступленно целовать её, помогая сбросить промокшую одежду. Она звонко смеялась, пытаясь мне помогать, но сырая ткань платья упрямо липла к телу. В полумраке я никак не мог нащупать коварную застёжку на спине, и в этой неловкой, счастливой суете мы прямо так и повалились на диван. Чуть позже мы, обнявшись, перебрались в ванную. Стоя под теплыми струями душа, мы долго смывали с себя дорожную усталость и отголоски пережитой бури, растворяясь в нежности друг друга.
Когда первая волна экстаза улеглась, мы закутались в тяжелые махровые халаты. Хияши, обессиленная перелетом и эмоциями, сразу скользнула в постель, а я отправился на кухню готовить обещанный ужин.
Когда я вернулся в спальню с подносом, на котором дышали жаром свежие тосты, она уже крепко спала. Хияши спала удивительно красиво: дышала ровно и глубоко, безмятежно раскинув руки. Мокрые волосы были бережно спрятаны под тюрбан из полотенца, и только губы едва заметно вздрагивали, шепча что-то во сне. Я не стал её будить. Просто стоял рядом в полумраке, бережно держа поднос, и заворожённо читал по её губам собственное имя.
.
Не дождь сегодня был — с небес обрушился безумный водопад,
Он бьёт по крыше, яростными струями стекая вниз.
А в тёплом воздухе витает густой магнолий аромат,
И мысли о тебе... Как у мамы когда-то — очередной души каприз.
Не останавливают капли бег свой, словно слёзы,
И пробуждают в сердце прежнюю тревогу.
Года бегут, я стар... но в мыслях те же грёзы,
И я без памяти люблю, взывая к Богу.
Но стих безумный ливень, ропот шторма смолк.
Вновь ожило желание в глазах твоих согреться…
Шаги твои... Дверной замок внезапно щёлкнул,...
И ты вошла — вся мокрая, чтоб нежностью наполнить сердце.