Глава 3 Свободу Анжеле Дэвис!

— Дай помахать! — ушастый Витька, похожий на мартышку, коршуном налетает на меня, выхватывает веер и удирает.

— Отдай! — кричу я. К горлу подкатывают горячие, обидные слёзы. — Я всё маме расскажу!

Витька отбегает на безопасное расстояние, картинно разворачивается и, подражая злодею из индийского кино, утробно хохочет.

— Жадина-говядина, солёный огурец, на полу валяется, никто его не ест! — дразнится он.

Веер летит в пыль, а Витька принимается за новую шалость. В руках у него новенькая рогатка. Он щурит глаз, натягивает резинку — бах! Анин шарик лопается с оглушительным хлопком, что, кажется, все воробьи с окрестных крыш разом подпрыгивают. Аня кривит губы в подковку. Вот-вот заревёт.

— Рёва-корова, дай молока! — Витька аж приплясывает от восторга.

Тут нас с Аней прорывает. Мы хватаемся за руки, встаем плечом к плечу, и, перекрывая дворовый шум, выкрикиваем:
— Обезьяна Чи-Чи-Чи продавала кирпичи! За верёвку дёрнула и нечаянно пёрнула!

К нам тут же подлетает Женя, моя новая подружка, и с ходу подхватывает:
— Эй, мартышка Чи-Чи-Чи! Эй, чи-чи-чи!

Витька хмурится, и подняв кулак, как грозовая туча, надвигается на нас.
— Кто мартышка? А ну, повтори!

Мы в ответ оттягиваем уши, высовываем языки и строим такие рожи, что любая обезьяна в зоопарке умерла бы от зависти.

— Обезьяна Чи-Чи-Чи продавала кирпичи! — скандируем мы и бросаемся врассыпную, да так, что только пятки сверкают.

Витька мечется следом, злой и растерянный, а к нашему хору уже примыкают малыши. Вскоре весь двор гремит:
— Обезьяна Чи-Чи-Чи продавала кирпичи! За верёвку дёрнула и нечаянно пёрнула! Ха-ха-ха!

Нам до того хорошо, что воздух кажется сладким, как варенье. Пусть Витька злится — мы побеждаем! Он красный от злости, носится по двору, а мы, войдя в раж, вопим на всю улицу:
— Обезьяна Чи-чи-чи продавала кирпичи! Эй, Чи-чи-чи, тебе не стыдно?

Витька вдруг, как вкопанный, остановился посреди двора. Задрал подбородок, оглядел нас с таким пренебрежением, будто мы не девчонки, а мелкие муравьи, а он — как минимум лев, царь всех зверей.

— Я не обезьяна. Я — Витя! — отчеканил он, — А вот вы — настоящие мартышки!

Схватился за живот и затрясся от смеха нарочито громко, тыча в каждую из нас пальцем.:
— Мартышки! Вы мартышки! Ха-ха-ха!

А тут еще маленький Олимка, который только что бегал с нами, вдруг выпятил грудь:
— А я Олим! Я не мартышка! — и, переметнувшись на сторону врага, добавил: — Это вы мартышки!

Видно, не хотелось ему выглядеть в глазах Витьки хвостатым приматом. Тут же подскочил белобрысый Юрка:
— И я не мартышка! Это вы обезьяны!

Мы замерли, ошарашенные от  Витькиной наглости, и предательства малышей. Оставалось только переглядываться. Затем, по незримому сигналу, одновременно расплылись в улыбках и, не сговариваясь, выпалили наше коронное, самое обидное:
— Обзывай меня сто лет, всё равно ты старый дед!

В этот миг из подъезда выплыла моя сестра Эльза. Каждый её выход был сродни выходу примы на сцену: мир вокруг которой послушно превращался в декорации. Эльза небрежно окинула наш балаган снисходительным взглядом и хмыкнула:

— Вы чего развопились, бестолковые?

И, не дожидаясь ответа, величаво прошествовала мимо. Спина прямая, подбородок вздёрнут — сама невозмутимость решила прогуляться по нашему двору.

Стоило нам вернуться в привычную круговерть, как мы тут же попали в плен новой игры. Правила устанавливала Эльза — наш непререкаемый авторитет. Она собрала вокруг себя ораву ребятни и хлопнула в ладоши. Звук зазвенел в воздухе, как сигнал к началу большого приключения.

— Сегодня играем в Анжелу Дэвис! — объявила она тоном, не терпящим возражений.

По воле Эльзы, как главной заводилы, Анжелой Дэвис стала я. Я взгромоздилась на трёхколёсный велосипед, украшенный «роскошью»: пестрыми ленточками, жестяными подвесками и лоскутками. В наших глазах эта дребедень превратилась в торжественный кортеж. На голове у меня венок, из которого во все стороны торчат палочки. Они изображают пышную прическу Анжелы. И надо сказать, в нашем воображении эта нелепая конструкция выглядела куда внушительнее любой африканской причёски.

Наше шествие выходило одновременно торжественным и чуточку смешным — в самом лучшем смысле этого слова. Впереди важно шагает Эльза, помахивая своим «маршальским жезлом» — обычной палкой, обёрнутой фольгой. За ней еду на велосипеде я, стараясь держаться с достоинством, а следом несётся шумная толпа ребятни.

Они горланят во весь голос:

«Свободу Анжеле Дэвис!  И праздник — Восьмой март! Ветка мимозы жёлтой,
А мы идём на парад!»

Вы спросите, какое отношение имела далекая афроамериканская правозащитница к нашей незамысловатой детской песенке? А всё просто. В семидесятых Анжела Дэвис была повсюду. Она жила в каждом радиоприёмнике, в каждой газете, в каждом пионерском галстуке. Лозунг «Свободу Анжеле Дэвис!» выкрикивали даже те, кто едва научился выговаривать букву «р». Ей писали письма, её рисовали в школьных тетрадках, её имя стало паролем целого поколения.

Масштабы этой любви были немыслимыми! В Италии о ней слагали песни. Во Франции стадионы гремели от митинговой лихорадки в её честь. Джон Леннон и «Роллинг Стоунз», едва взяв аккорд, тут же сворачивали в оду ей. Даже причёска — это пышное облако волос — стала не просто модой, а чем-то вроде боевого знамени. Её носили все, кто верил в правду, равенство и светлое завтра. Причём носили с таким видом, будто уже завтра эти идеалы будут разложены по полочкам и выданы каждому по талону. Как сахар в дефицитные времена.

Отголоски той волны, пробиваясь сквозь помехи телевизора, долетали даже до наших квартир.  Владимир Высоцкий  пел про «Канатчикову дачу» и навязчивый сервис, где в бреду всё заступался за Анжелу. Иронично бренча на гитаре, он пел  с таким серьёзным видом, что даже кот у экрана переставал точить когти и замирал в почтительном внимании. А спустя годы эхо тех времён докатилось до фильма «Брат-2». Герой Виктора Сухорукова, садясь в самолёт, бросает в пустоту фразу: «Свободу Анжеле Дэвис!» Произносилось это с такой торжественной интонацией, будто от этих слов зависел исход тайной операции.

Мы, дети, конечно, ничего не понимали в большой политике. Да и зачем? Нам хватало того, что взрослые лозунги и серьёзные идеи причудливо переплетались с нашими дворовыми играми. Они превращались в самые настоящие, пусть и совсем крошечные, подвиги. Вот, например, катание по кругу вокруг дома — разве это не акт солидарности с мировым прогрессом?

Поначалу мне очень нравилось сидеть, пока меня катает горланящая толпа детей. Ветерок свистит в ушах, мир мелькает, как в ускоренной киносъёмке, и кажется, что ты — не просто девочка, а живая эмблема всеобщего движения вперёд.

Увы, сладостные мгновения стремительно таяли. После двух-трёх кругов вокруг дома восторг понемногу угас, и на смену ему пришло тягостное ощущение. Мне хотелось не чинно сидеть, будто памятник самой себе, а мчаться вместе с ребятами. Чувствовать, как ветер рвёт волосы, а голос звенит свободно и гордо. Я жаждала движения, а не вынужденного покоя.

— А почему Гуля всегда — Анжела Дэвис? Всегда только её катаем! — время от времени поднимали бунт дети. Наверное, кто-то из ребят тоже  уставал бегать по кругу.

В эти минуты двор превращался в арену нешуточных политических страстей. Дети вели себя точь-в-точь как участники громких забастовок — только вместо плакатов были обиженные взгляды.

Эльза застыла посреди тротуара, приняв вид государственного мужа, и обратилась к взволнованной толпе:

— Я здесь главный министр, а значит, вам положено не мяукать, а отвечать по форме! — Она сделала широкий жест в мою сторону, и голос её обрёл ещё больший пафос. — Итак, вопрос государственной важности: кто она? И почему выбор пал именно на неё?

Неспешно прохаживаясь перед строем, она продолжила:
— Так вы утверждаете, что вам не по нраву катать вашу королеву? Осознаёте ли вы политические последствия? Это же почти государственный переворот! А знаете, что бывает за бунт против короны? Вас ждёт суровая кара!

Тут она по очереди ткнула пальцем в каждого смутьяна, торжественно провозглашая:
— Тебе отрубят голову… и тебе… и даже тебе, хоть ты и стоишь в сторонке, делая вид, что ни при чём!

Дети съёжились, переглянулись. Кто-то робко прошептал: «А можно хотя бы бутерброд доесть?»

Но Эльза, не слушая, театрально вскинула руки к небу, будто взывая к самим законам мироздания.
— Чего вы добиваетесь своим бунтом?! — громогласно вопросила она. — Говорите, слуги и рабы моей королевы! Я должна знать каждую деталь, каждую жалобу. Даже то, что у кого-то развязался шнурок! Чего ещё вы хотите?! Чаю с печеньем? Или сразу трон поделить?

В этот миг кто-то из задних рядов не выдержал и хихикнул. Грозная речь слишком уж походила на мамину лекцию об уборке в комнате, только с коронами и казнями. Ободрённый этим, маленький Олимка, законный владелец велосипеда, наконец решился.

— Я хочу быть Анжелой Дэвис… — застенчиво пискнул он.

Слова вырвались будто сами собой. Он тут же густо покраснел и смущённо опустил глаза, пряча взгляд за длинными ресницами. Вся эльзина патетика не складывалась в его голове в единую картину, но он уловил главное: сейчас можно наконец-то сказать о самом заветном.

Эльза внезапно оборвала свой монолог — по накалу страстей он не уступил бы лучшим сценам из «Гамлета» — и замерла в немом изумлении. Секунда, другая, и, собрав всю свою диктаторскую волю в кулак, она рявкнула:

— Нет! Гуля была и будет Анжелой Дэвис!

Её глаза округлились так, будто вот-вот готовы были выкатиться на тротуар, как пара перепуганных шариков. Вскинув подбородок, она отрезала:

— Я не допущу смены власти в своей стране!

Эльза сдвинула брови, упёрла руки в бока и обвела «подданных» таким суровым взглядом, что даже самые отчаянные бунтовщики поспешили спрятаться за чужие спины.

— Кто ещё готов к мятежу? — прогремела она, словно летняя гроза над двором.

Ребята мгновенно притихли, вжались друг в друга и замерли, страшась приговора. Участь провинившегося была непредсказуема: от изгнания из игры до пожизненного запрета на любые дворовые затеи. До самого конца века.

Наконец, Эльза поставила точку своей коронной фразой:

— Ах так? Раз вы против, чтобы Гуля была Анжелой Дэвис, мы с вами больше не играем! Гуля, пошли!

Она резко дёрнула меня за руку и развернулась с таким величием, будто мы не просто уходили со двора, а эмигрировали в иную галактику — туда, где ценят справедливость и не размениваются на пустяки.

Дети мгновенно окружили нас, перебивая друг друга и готовые на любые уступки, лишь бы мы остались:

— Ладно, пусть Гуля будет Анжелой Дэвис! Только не уходите, пожалуйста! Давайте играть дальше!

Эльза замерла на миг, словно взвешивая их мольбы, а потом расплылась в довольной улыбке. Она усадила меня — недовольную, но благоразумно не смевшую и пикнуть — на велосипед. Затем нахлобучила на мою голову революционный парик. Он походил на засохший букет, забытый с позапрошлогоднего праздника.

— Шествие продолжается! — торжественно провозгласила Эльза.

И мы двинулись вперёд. Во главе — Эльза, размахивая палкой. За ней — я, с венком, нелепо топорщащимся над головой. А позади горланящая толпа детей, и их голоса сливались в единый, хоть и путаный, клич:

— Свободу Анжеле Дэвис! И праздник — Восьмой март! Ветка мимозы жёлтой, а мы идём на парад!

Должно быть, Роза Люксембург, будь она здесь, слегка приподняла бы бровь и пробормотала что-нибудь едкое о диалектике истории. Клара Цеткин только вздохнула бы, покосилась на эту шумную ватагу и, пожалуй, всё-таки улыбнулась — ведь в этом хаосе было что-то от настоящей, живой борьбы*.

Коммунистическая пропаганда работала усердно, и в наши детские головы намертво впечатались имена всех революционеров и борцов за свободу. В итоге мы выдавали такую белиберду, окончательно запутавшись в именах и лозунгах. Любой взрослый, послушай он нас, наверняка бы только вздохнул и пробормотал: «Ну и каша у них в головах…»

Но нам было не до разбирательств. У нас шёл парад — настоящий, пусть и дворовый, пусть и до смешного нелепый. И  требовал полной серьёзности.







*Имена Клары Цеткин и Розы Люксембург часто связывают с появлением Международного женского дня 8 Марта. Я бы сказала так: Цеткин выдвинула идею, а Люксембург её горячо поддержала — вместе они и заложили основу праздника.






Продолжение следует http://proza.ru/2026/09/25/34