Вымогательница

Под вечер разразилась гроза. Хлынувший дождь, правда, быстро закончился, но все же принес с собой освежающую прохладу.
Бартоломе только что вышел из здания трибунала святой инквизиции и  намеревался отправиться домой.
Санчо распахнул перед инквизитором дверцу кареты, а затем вспрыгнул на козлы. Инквизитор много слуг не держал, и косоглазому парню приходилось быть и лакеем, и кучером.
Бартоломе де Сильва чувствовал себя раздраженным и усталым.
Но сесть в карету он не успел.
Какая-то женщина, вся в черном, опустилась перед ним на колени. Прямо на еще не успевшую просохнуть мостовую.
– Прошу вас, выслушайте мою просьбу, святой отец!
– Что вы хотите мне сказать?
Бартоломе не любил, когда его задерживали. И просителей тоже не жаловал. Все они говорили одно и то же: не виновны, ошибка, простите… Он бы многих простил, если бы мог. Но далеко не все зависело от его желания. А просители этого не поймут.
В широко распахнутых глазах молодой женщины отражались боль и страх. Видимо, ей нелегко далось решение заговорить с всемогущим инквизитором. Глава священного трибунала внушал ей ужас.
– Говорите, только побыстрее!
– Я прошу вас о снисхождении… Мой муж… Он ни в чем не виновен…
Не виновен. Разумеется. Бартоломе вздохнул. А еще ему вдруг не понравилось, что она замужем.
– Конечно! – усмехнулся он. – Здесь все невиновны!
– Но он…
– Как зовут вашего мужа?
– Дон Альфонсо де Охеда.
– А вас?
– Бланка, святой отец…
– Светлая, – чуть заметно улыбнулся он. – А мрачны как ночь.
– Ночь царит в моем сердце, святой отец…
– Что ж, – вздохнул Бартоломе. – Я разберусь с вашим делом.
Он уже хотел уехать, но ее взгляд, исполненный отчаяния, не отпускал его. Женщина казалось очень несчастной. А ведь она еще молода и красива!
Инквизитору стало жаль ее.
– Встаньте, – Бартоломе протянул ей руку.
Вместо того чтобы опереться на протянутую руку, Бланка попыталась ее поцеловать.
– Умоляю вас, святой отец…
– Встаньте же, наконец! – Бартоломе даже разозлился. – И садитесь в карету. Я спешу. Поговорим по дороге.
Он никуда не спешил. Ему просто не нравилось, что эта сцена разыгрывается на глазах у всех, посреди улицы.
Бланка выполнила его приказ с видом приговоренной, перед которой распахнулась дверь камеры. Но ослушаться не посмела.
Карета тронулась.
Женщина забилась в угол кареты, чтобы даже случайно не коснуться своего спутника, словно ее поместили в одну клетку со злобным зверем.
– Рассказывайте, – велел ей Бартоломе.
– Мой муж Альфонсо де Охеда…
Это имя ничего ему не говорило. Мало ли заключенных томится в застенках святого трибунала! Люди могли годами дожидаться решения своей участи. Подчас даже между арестом и первым допросом проходили долгие месяцы, а то и годы.
– Так что с вашим мужем?..
– Он арестован по ложному доносу.
– Откуда вам это известно? – холодно спросил инквизитор.
– Что арестовали? – испуганно переспросила Бланка.
– Что донос был ложным.
– Дон Альфонсо соблюдал все предписания нашей святой матери-церкви.
– И что с того? Вы могли и не знать о том, что он вытворяет втайне от всех.
– Нет-нет, он добрый христианин!
– Все так говорят, – устало заметил Бартоломе.
– Но я знаю!
– И это тоже все утверждают.
– Но я точно знаю!
– Откуда вообще вам известно, что он арестован по доносу, а не пришел сам с повинной?
– Потому что на него донесла я, я, я! – вдруг выкрикнула молодая женщина и закрыла лицо руками.
Бартоломе удивился и даже слегка растерялся.
– И что же вы… сообщили святому трибуналу?
– Что он богохульствовал, что он поносил Пресвятую Деву Марию, что он сомневался в непорочном зачатии…
– А он не сомневался?
– Он был пьян и сам не понимал, что говорит.
– Значит, все-таки говорил? Значит, вы все же сказали правду?
Бланка совсем запуталась.
– Да, но… Но была еще и ложь… Еще я сказала, что он тайно поклоняется дьяволу. А это неправда!
– Вы сознательно сказали неправду?
– Да!
– Почему же вы это сделали?
– Потому что, – губы женщины задрожали, – я его ненавидела! И сейчас его ненавижу!
– Зачем же вы тогда за него просите, черт возьми?!
– Потому что я раскаиваюсь… Я готова расплатиться, понести самое суровое наказание…
– Вас не понять!
– Но что же мне делать, святой отец?!
– Для начала – успокойтесь! В конце концов, вас пока что никто не собирается наказывать.
Бланка его словно не слышала.
– Я не только плохая жена, я клятвопреступница, – лепетала она. – Я совершила смертный грех… Мне не будет прощения ни на этом свете, ни на том…
Совсем недавно Бартоломе злился, что его побеспокоили. Теперь ему хотелось утешить это несчастное, испуганное создание.
Он взял ее за руку и почувствовал, как дрожат ее пальцы.
– Он… заслужил вашу ненависть?
Бланка вздрогнула, точно его прикосновения обожгло ее, но выдернуть руку не посмела.
– Женщина – сосуд греха и порока, но вы, вы все, все мужчины – злы и жестоки, как звери!..
– Понятно, – усмехнулся Бартоломе. – А что, если я и в самом деле потребую, чтобы вы расплатились? Чего же еще можно ожидать от порочного и жестокого существа, каковым, по вашему мнению, я и являюсь?
Только что он готов был пожалеть ее, а теперь снова злился. Не только на нее, но и на себя. Его боятся, его считают жестоким и порочным, хотя знакомы с ним не более четверти часа! Так и хотелось поступить соответствующим образом. Страх, который выказывает жертва, пробуждает в хищнике желание преследования.
– Я готова отдать все, что у меня есть!
– Все мне не надо. Достаточно будет одной ночи.
– Но вы священник! – она посмотрела на него с нескрываемым ужасом.
– Если вы думаете, что ряса спасает от греха, то вы глубоко заблуждаетесь.
– Вы… вы!..
– Такой же злодей, как и ваш муж, как и все мужчины, – с усмешкой подсказал Бартоломе.
– Господи, что же мне делать?! – прошептала Бланка.
– Сейчас, – посоветовал инквизитор, сдерживая раздражение, – поехать домой, выпить красного вина  и лечь спать. А если надумаете принять мое предложение, то приходите. У вас есть время поразмыслить. Мой слуга отвезет вас домой.
– То есть… сейчас… вы меня отпускаете?..
– А вы рассчитывали, что я вас тотчас задержу и отправлю в темницу?
– Но теперь вы все знаете…
– Об этом разговоре знаем лишь вы и я, – сказал Бартоломе. – И мне решать, как поступить в этом случае. Обещаю вам, что никому ничего не скажу.
Карета остановилась.
Бартоломе вышел и приказал слуге:
– Санчо, отвези сеньору, куда она скажет.
И напоследок бросил испуганной женщине:
– Надеюсь, вы запомнили, где я живу.


*   *   *

– Бланка! Бланка, черт бы тебя побрал! Нечего прятаться! Немедленно иди сюда!
Высокая, сухопарая старуха спускалась по лестнице со второго этажа на первый.
Выкрикивая имя Бланки, она в то же время стучала по ступеням толстой тростью черного дерева. Это была даже не трость, а посох с круглым набалдашником.
Первой на зов прибежала вовсе не Бланка, а служанка, девушка лет двадцати двух-двадцати трех, и замерла у подножия лестницы, смиренно опустив глазки. Уж она-то хорошо знала, что посох старухе нужен совсем не для того, чтобы на него опираться, ходить старая карга вполне могла и без костыля, а для того, чтобы колотить им слуг, а заодно и невестку. Сил еще крепкой и жилистой старухе было не занимать. Такую дубину, с которой бабка не расставалась, не всякий и поднимет. А навершием трости вообще вполне можно было убить.
– Чего изволит сеньора? – всем своим видом служанка выказывала смирение и подобострастие, но в то же время отводила глаза.
Госпожа остановила на ней тяжелый взгляд.
Лицо у старухи было длинное, лошадиное, с тяжелой нижней челюстью и тонкогубым ртом.
– Ты не видела Бланку, Лусия? – весьма нелюбезно осведомилась она и приказала. – Позови ее!
– Уже бегу, сеньора! – ответила служанка, хотя на самом деле не двинулась с места.
Но Бланка уже и сама явилась на зов.
– Вы меня звали, донья Хуана?
– Да я устала кричать! Почему ты заставила себя ждать?
– Простите…
– «Простите», – передразнила ее старуха. – Знаю я твое «простите»… Думала спрятаться, в углу отсидеться? Думала, я забуду, что ты должна была сделать? Ты виделась с инквизитором?
Бланка замялась.
– Отвечай, ну же! Ты просила?
– Да, сеньора…
– И что?..
Бланка молчала.
– У тебя ничего не вышло, да? Да?! Говори! В глаза мне смотри!
Бланка попятилась. Старуха двинулась за ней, покрепче сжимая в руке тяжелый посох.
Лусия тоже отступила от подножия лестницы, уступая дорогу старой сеньоре.
– А ты что вытаращилась? – донья Хуана повернулась к служанке. – Проваливай!
– Сеньора, – решилась напомнить Лусия, – вы обещали отпустить меня на весь вечер… У меня тетя заболела.
– Знаю я твою «тетю», – проворчала старуха. – С усами твоя «тетя»… Ладно, так и быть, иди. И до утра не попадайся мне на глаза!
– Спасибо, сеньора! – пискнула служанка и умчалась, пока госпожа не передумала.
– Ты говорила с инквизитором? – вновь обратилась донья Хуана к Бланке.
– Говорила…
– Что он сказал?
Бланка молчала.
– Все беды в нашем доме из-за тебя! – выкрикнула старая карга. – Ты довела моего сына до тюрьмы! Из-за тебя, все из-за тебя!
– Но в чем же я провинилась? – слабо попыталась защищаться Бланка. – В чем я виновата перед вами?!
– Вместо того чтобы быть примерной женой, скромной и покорной, ты только изводила и меня, и Альфонсо! Ты только и думаешь, как бы сбежать из дома, ты пялишься на других мужчин!
– Я?! – задохнулась Бланка.
– И теперь ты мне перечишь, мерзавка!
– Но я…
– Что, что ты?! Сказать тебе нечего, вот и блеешь, как овца!
– Донья Хуана, я…
– Что сказал тебе инквизитор?! – резко оборвала ее донья Хуана и с силой ударила посохом в пол.
Бланка вздрогнула.
– Говори! Он отказал?
– Нет, не совсем… Он…
– Что – он?!
– Он предложил… расплатиться…
– Чем? Что он хочет? Ты же знаешь, мы небогаты. Но чтобы вызволить своего сына, я готова отдать последнее!
– Ему нужны не деньги…
– А что?
– Я, – вспыхнув, прошептала Бланка. – Мое тело.
– Ах, вот как! – злобно рассмеялась старуха. – Сластолюбивый священник! Что ж, твой позор наша семья переживет!
– Неужели вы думаете, что я могла принять это предложение, сеньора?! Хоть вы и обвиняете меня во всех смертных грехах, я никогда, слышите? – никогда! – ничем не запятнала свое имя!
– Так ты отказалась, сука?! – взвыла старая мегера. – Отказалась спасти своего мужа и моего сына?! Ах ты гадина!.. От тебя бы не убыло!
– Но это позор!
– Дрянь! – старуха замахнулась тростью.
Бланка вскинула руки, чтобы прикрыть голову.
Удар и пришелся по рукам.
Пытаясь защититься, Бланка вцепилась в посох.
Теперь обе противницы тянули деревянное оружие каждая к себе.
Старуха была сильнее и, главное, злее.
Она резко дернула посох к себе, вырвав его из рук Бланки, но не удержалась на ногах и растянулась на полу во весь рост.
На мгновение обе женщины замерли. Бланка – от испуга перед тем, что наделала, старуха – от изумления: никогда еще невестка не отваживалась постоять за себя и дать сдачи.
Бланка первой пришла в себя и метнулась к входным дверям.
Она была уверена, что как только свекровь встанет, то убьет ее, или, по меньшей мере, изобьет до полусмерти.
И выскочила на улицу, как была, с непокрытой головой и без плаща.
Однако старуха опомнилась не сразу, все-таки она довольно сильно ударилась спиной и затылком. Впрочем, промедление ее было вызвано не столько ушибом, сколько удивлением: как эта мерзавка посмела поднять на нее руку?!
Старуха, кряхтя, поднялась, только когда за Бланкой захлопнулась дверь.
– Ах, так! – произнесла донья Хуана скорее удивленно, чем злобно, словно все еще не могла поверить в то, что случилось. – Так, значит… Что ж, ладно…
Она выглянула на улицу: молодой женщины нигде не было.
– Вернешься, гадина! – пообещала старуха, запирая входную дверь на засов. – Вернешься, куда ты денешься… Побегаешь и вернешься. Уж я тебя проучу! Живого места на тебе не оставлю!
С этими словами бабка подтащила кресло поближе к двери, уселась, положила посох поперек коленей и приготовилась ждать.
Впрочем, ее ожидание не затянулось.
Стук в дверь раздался примерно через полчаса.
– Что, уже? – произнесла старая карга со злобным смешком. – Уже вернулась? Не долго же ты бегала! Ох, я тебе сейчас и устрою! – она поудобнее перехватила тяжелую трость и пошла открывать.


*   *   *

Бланка бросилась бежать, но когда дом доньи Хуаны скрылся за поворотом, замедлила шаг, а потом и вовсе в замешательстве остановилась посреди улицы. Она не знала, куда ей теперь идти. То есть нет, знала. Просто боялась туда идти. Но еще больше она боялась вернуться.
Наконец она приняла решение и, тяжело вздохнув, медленно, точно осужденный на казнь, побрела по улице.
Однако первый шаг был сделан. И каждый последующий постепенно, но неотвратимо приближал ее к дому инквизитора. Она шла, как обреченная на заклание, но она шла. Ее шаги становились все тише, все неувереннее, но она шла. Иначе старуха ее убьет. Но не только страх гнал ее. Она ощущала себя совершенно порочным и погибшим существом. Она пыталась расставить сети. Но она запуталась в них сама. То на нее накатывал гнев и обида, и тогда она непроизвольно сжимала кулаки, то ощущала себя последним ничтожеством, более презренной, чем прах, и тогда бессильно опускала руки.
Прохожие с удивлением оглядывались на хорошо одетую, но с непокрытой головой молодую женщину, которая брела, ничего не видя перед собой. Кажется, кто-то что ей сказал. Или спросил. Она ничего не слышала. Она ничего не замечала.
Перед домом инквизитора она замерла, прислушалась. И не сразу решилась постучать. Несколько раз она бралась за дверное кольцо, которое сжимал в зубах бронзовый лев, но всякий раз отдергивала руку, словно металл обжигал ее. Наконец Бланка решилась. Постучала раз, другой. Никто не отозвался. Тогда она собралась с духом и постучала сильнее, громче.
Наконец дверь приоткрылась, и на пороге появился тощий лохматый парень. Она узнала слугу: его звали Санчо, и это он правил каретой инквизитора. Но Санчо сначала ее не узнал.
– Вам кого? – не очень любезно поинтересовался он.
Бланка пробормотала, что ей нужен отец инквизитор.
– Хозяина нет дома, – буркнул слуга.
– А когда он вернется? – неуверенно спросила Бланка.
– Он не сказал.
Молодая женщина стояла, не зная, что теперь делать. Повернуться и уйти?
Унижением было то, что она пришла. Унижением будет то, что ей сейчас придется уйти.
Санчо заметил ее растерянность.
– Вы, сеньора, по какому делу? – уже мягче спросил он. – Случилось что?
– Нет… То есть да… Я не знаю…
– Хозяин вас ждет?
– Нет… То есть да…
– Сеньор не говорил мне, что кого-то ждет.
– Он сам меня… пригласил.
– Странно… Он не оставил мне никаких распоряжений.
Санчо задумался, в каком случае хозяин рассердится больше: если он прогонит ту, кого надо было впустить, или если он впустит ту, кого надо было прогнать?
Женщины этот дом посещали нередко, но обычно инквизитор всегда предупреждал, если кого-то ждал. Или же самолично встречал своих пассий.
Бланка уже хотела было попрощаться и уйти, но тут Санчо решился.
– Да вы проходите, – он посторонился и широко распахнул дверь. – Вы можете его подождать.
– Правда, – смущенно добавил он, – я и в самом деле не знаю, когда он вернется.
– Я подожду, – пролепетала Бланка и переступила порог, точно некую черту, отделявшую ее прежнюю жизнь от новой.
Санчо провел молодую женщину в одну из комнат, предложил ей стул, а дальше совершенно не знал, как себя вести с неожиданной гостьей. Развлекать разговором? Но она явно не расположена к беседе. Не мешать, оставить в покое? А вдруг это воровка?!
Бланка сидела неподвижно, положив руки на колени.
Время текло медленно, за окном уже стемнело.
Инквизитор не возвращался.
Спина затекла, но Бланка боялась пошевелиться.
Санчо стало жаль несчастную женщину.
– Это большой дом, – сказал он. – Здесь есть комната для гостей. И даже не одна. Но сейчас они пустуют. Вы можете занять одну из них, отдохнуть и подождать хозяина.
И слуга провел гостью на второй этаж.
Бланка оказалась в полупустой комнате, всю мебель которой составляли стол, два креста, покосившийся шкаф и большая кровать под балдахином.
– Может быть, вам что-нибудь нужно?
– Нет, благодарю, – пробормотала Бланка.
Санчо пожал плечами и оставил ее одну.
Бланка опустилась в одно из кресел.
Время тянулось медленно, но, думала Бланка, может быть, это и к лучшему. Она сама не знала, чего она хочет: чтобы мучительное ожидание наконец закончилось или чтобы инквизитор не возвращался никогда.
В конце концов, она почувствовала себя совершенно измученной, сказались все ужасы сегодняшнего дня. От долгого сидения затекли ноги и спина.
«Я ненадолго прилягу», – сказала себе Бланка, сбросила туфли и осторожно присела на кровать. Но подушка притягивала к себе усталую голову. Бланка прилегла на нерасплавленную постель. Мысли сбивались, путались. И постепенно тревожные видения перетекли в такой же тревожный сон.


*   *   *

Бартоломе вернулся домой под утро.
Его встретил заспанный Санчо.
– Тут это… – смущенно пробормотал он, – вчера вечером одна женщина приходила…
– Хуанита?
– Нет.
– Хосефина?
– Нет.
– Неужели сестра Анна?!
– Нет, не монахиня.
– А кто?
– Она сказала, вы сами ее пригласили…
– Я? Пригласил? Кого? – потер лоб инквизитор.
– Вам лучше знать, – пожал плечами Санчо. – Она не представилась. А вы, хозяин, видать, вчера хорошо погуляли, раз не помните.
– Заткнись, – бросил инквизитор, однако без злости.
– Молчу… Только… Она так и не ушла.
– И где же она?
– Там, наверху… Я проводил ее в спальню для гостей.
– То есть сейчас у нас дома спит незнакомая женщина?
– Отчего же, знакомая, – возразил Санчо. – Вы с ней долго в карете сидели, так, наверно, заодно и познакомились. И, может, уже и не спит, может, уже проснулась.
– Бланка…
Бартоломе вздохнул. Самым ужасным было то, что он провел ночь вовсе не у очередной любовницы, а в трибунале, на ночных допросах, и сейчас чувствовал себя усталым и разбитым.
– Хорошо, – смирился он с неизбежным. – Я с ней поговорю.
Прежде чем войти в спальню, которую Санчо отдал в распоряжение неожиданной гостьи, Бартоломе постучал. И это в своем доме!
Ему не ответили, однако он счел, что достаточно предупредил о своем появлении и толкнул дверь.
При виде инквизитора Бланка вскочила с кровати и метнулась в угол. В ее глазах застыл ужас.
– Что вы здесь делаете? – не очень любезно поинтересовался Бартоломе вместо приветствия.
– Вы сами сказали, чтобы я пришла, если… я хочу спасти своего мужа, – пролепетала она.
– Я? Вас? Ах да… – он наконец вспомнил подробности вчерашнего разговора в карете.
А ведь он уже успел забыть. Во-первых, потому, что никак не думал, что она согласится на его предложение, во-вторых, он никого не собирался отпускать на свободу до выяснения всех обстоятельств дела, ни за какую плату.
И сейчас Бланка в испуге таращилась на него и слегка отступала всякий раз, как только ей казалось, будто он намерен к ней приблизиться.
А ему было совсем не до нее. И объясняться тоже не хотелось.
¬– Идите к дьяволу! – в сердцах сказал он.
Однако она явно не торопилась уходить, ни к дьяволу, ни куда бы то ни было еще. Так и стояла перед ним и чего-то ждала.
– Что же вы медлите?
– Я… я не могу вернуться, – прошептала она. – Я не знаю, что будет, если я вернусь, ничего не сделав для спасения Альфонсо… Я пришла… я согласна… да…
От стыда и смущения Бланка закрыла лицо руками, и тут он заметил, что кисти ее рук пересекает сине-багровая полоса, как след от удара.
– Вас били? – спросил он.
Она молчала.
– Вас били? – повторил он.
Она только кивнула, не отнимая рук от лица.
– Кто?
Опять молчание.
– Кто? Муж? Хотя о чем я… муж давно сидит. Значит, не он. Кто?
– Свекровь, – чуть слышно произнесла она.
– За что?
Еле заметное движение плечом. «Не знаю».
– Сильно?
Она чуть заметно склонила голову. «Да».
– Часто?
Еще один кивок.
И вновь в душе инквизитора, как во время первого их разговора, раздражение уступило место жалости.
– Что же мне с вами делать? – задался вопросом Бартоломе. – Отпустить вашего мужа я не могу, да и, я так понимаю, на самом деле вы и не горите желанием его видеть.
Бланка наконец отняла руки от лица и осмелилась бросить на инквизитора быстрый взгляд. Что в нем мелькнуло? Надежда? Просьба о помощи? Во всяком случае, уже не только страх. Она уловила, что он уже не сердится и, как будто, прямо сейчас не намерен ни к чему ее принуждать.
Бартоломе опять не сдержал вздох. Кажется, об отдыхе пока что придется забыть. И вспомнить о том, что он священник и что утешать страждущих, налагать епитимьи на согрешивших – его долг.
Значит, сейчас ему опять придется разбирать чужие дрязги.
– Оставайтесь пока здесь, – сдался Бартоломе. – Я побеседую с вашей родственницей. Где она живет?


*   *   *

Дом доньи Хуаны находился в конце длинной узкой улочки, заканчивающейся тесной площадью. Он замыкал собой улицу. Поэтому Бартоломе еще на подходе заметил, что у дома, который ему нужен, собралась небольшая толпа – человек двадцать, в основном старики и старухи, то есть, по всей видимости, соседи, охочие до всяких происшествий, да еще под ногами вертелись мальчишки, которым до всего есть дело.
– Что-то случилось? – поинтересовался Бартоломе.
– Старуху убили, – с готовностью объяснил ему пожилой мужчина с всклокоченными седыми волосами. – Соседку нашу, Хуану Хихон.
– Когда? – тихо спросил Бартоломе.
– Надо полагать, вчера вечером.
Вчера… Когда к нему в дом постучалась нежданная гостья. Она еще ничего не знает. Или… знает?
– Что же вы здесь стоите? – после непродолжительного молчания вновь обратился к собравшимся Бартоломе.
– А нас внутрь не пускают, – пожаловались ему зеваки. – Там стражи закона что-то вынюхивают, а нам говорят: «Пошли прочь, не мешайте!» Только Лусию расспрашивают.
– Лусия – это кто?
– Служанка доньи Хуаны.
– И кто же… убил старуху?
– Да кто ж его знает, – отозвался седой старик.
– Да ясно кто! – встряла тощая востроносая женщина. Такой нос словно нарочно предназначался для того, чтобы совать его в чужие дела. – Невестка ее, кто же еще?!
– Почему ты так думаешь? Ты что-нибудь видела?
– Конечно, видела! – быстро-быстро закивала востроносая тетка. – Я много чего вижу. Мне из окошка как раз дом доньи Хуаны видать.
– И что же ты видела?
– Я видела, как донья Бланка выскочила из дома и припустила по улице, точно черти за ней гнались!
– Куда же она побежала?
– А вон туда! – тетка указала рукой в дальний конец улицы.
– Что же было дальше?
– Ничего. Сбежала – и все.
– А ты что же?..
– А я так удивилась, что сразу же побежала к Марии рассказать, как да что. Обычно донья Бланка носа на улицу не кажет, разве что в церковь выйдет и то с ней всегда Лусия или Хуана, а тут вдруг одна и бежит со всех ног…
– Тебя как зовут, дочь моя?
– Каталина, – святой отец. – Каталина Хименес.
– Вчера кто-нибудь еще приходил и выходил из этого дома, Каталина?
– Не знаю, святой отец. Мы с Марией в тот вечер больше никого не видели. Заняты были.
– Знаю я ваши «занятия», – встрял старик. – То же, что и всегда! Распивали винишко да сплетничали!
– А это не грех! – выкрикнула Каталина.
– Лучше бы ты осталась дома и продолжила следить за соседями, – заметил Бартоломе.
– Впредь так и буду делать, святой отец! – заверила его Каталина.
– Да не за кем теперь тут следить! – хмыкнул старик. – Мать мертва, сын сидит, невестка сбежала.
– А вдруг она вернется!
Бартоломе понял, что больше от соседей ничего не узнаешь, и вошел в дом.
Первое, что увидел инквизитор, это несуразно распростертое на полу длинное тощее тело старой женщины в черном платье: руки широко раскинуты, голова слегка повернута вправо, рот приоткрыт, на левом виске темнеет небольшое кровавое пятно. Впрочем, крови вытекло немного, видимо, старуху уложили с одного удара.
Рядом валялся длинный и по виду тяжелый посох.
Вслед за Бартоломе, в дверь просунулась востроносая соседка.
Старший альгвасил (всего их было трое, пожилой мужчина с седеющей бородой и два молодых парня) в очередной раз рявкнул на нее. Любопытный нос исчез.
Кроме служителей закона, в помещении находилась еще девушка-служанка, которая растерянно озиралась по сторонам.
Бартоломе, в отличие от любопытных зевак, никто выгонять не стал.
Напротив, бородатый альгвасил как будто даже обрадовался появлению священника.
– Вы как раз кстати, святой отец. Заупокойная молитва не помешает.
Бартоломе наклонился над трупом.
– Вот этим? – он приподнял трость. Она и в самом оказалась очень тяжелой.
– Да, вот этой дубиной ее и угостили, – кивнул бородатый альгвасил.
– Это посох хозяйки, – подала голос Лусия.
– Ты здесь служишь? – повернулся к ней Бартоломе.
– Да, святой отец. Лусия Санчес к вашим услугам.
– Ты видела, что здесь произошло?
– Ничего она не видела, – ответил за нее альгвасил. – Она говорит, что побежала к своему ухажеру, а старуха оставалась дома.
– Одна?
– Нет, – покачала головой Лусия. – Еще донья Бланка оставалась…
Бартоломе на мгновение замер.
Донья Бланка сейчас находится у него дома. Она бежала прочь от дома свекрови так, как будто за ней гнались черти. А потом отказалась возвращаться. Бартоломе не хотелось думать, что несчастная жертва доньи Хуаны и ее сына способна на убийство, но подозрения невольно закрадывались.
– Что они делали, когда ты ушла: обе, и донья Хуана, и донья Бланка?
– А тем же, что и всегда, – ответила служанка, – они ссорились.
– Значит, они часто ссорились?
– Постоянно. Точнее, донья Хуана кричала на донью Бланку.
– А та?
– А та обычно молчала.
– До драки дело доходило?
– Да… То есть донья Хуана лупила донью Бланку вот этим посохом.
– И в этот раз тоже?
– Не знаю, святой отец, я же ушла… Наверно…
– А когда ты вернулась?
– Сегодня утром. Недавно.
Лусия слегка покраснела: ей пришлось сознаться, что ночь она провела со своим женихом.
– Вижу, лежит хозяйка, не шевелится, не дышит… И окоченела уже. Ну, я бежать за служителями закона…
– К ней кто-нибудь должен был прийти?
– Нет, – покачала головой Лусия. – К ней никто не ходит.
– Да кто к ней в гости пойдет, к такой ведьме! – раздался рядом резковатый визгливый голос. – Она, считай, со всеми переругалась!
Пока Бартоломе и альгвасилы допрашивали служанку, Каталина пробралась-таки в дом.
– Пошла вон! – взревел бородатый служитель закона.
– Каталина, – поспешил смягчить приказ старшего альгвасила Бартоломе, – если ты все видишь и многое про соседей знаешь, то ты мне об этом все обстоятельно расскажешь. Только не сейчас, хорошо?
– Хорошо, хорошо, – закивала Каталина. – Рада буду вам услужить, святой отец.
Кажется, она даже слегка утешилась, хоть ее и прогнали с места происшествия, раз все равно позовут на помощь.
– В общем, дело, можно сказать, ясное, – заключил альгвасил. – Подрались две бабы, одна другую и укокошила. Бывает.
– Донья Бланка… убила? Да быть этого не может! – возразила Лусия. – Она очень добрая… и терпеливая.
– Видать, терпение у нее кончилось. Все когда-нибудь кончается, – философски заметил старый служака.
– Лусия, – повернулся Бартоломе к служанке, – в доме что-нибудь пропало? Убийца мог быть вором?
– Не знаю, святой отец, – пробормотала она. – Я, как увидела, что хозяйка мертва, сразу же побежала звать на помощь.
– Ты проверь, – посоветовал Бартоломе. – Осмотри дом. Ты ведь наверняка лучше всех знаешь, где что лежит… или лежало.
– Да, святой отец, – кивнула служанка.
«А если сама что-нибудь прихватишь, так это теперь никто не заметит», – чуть не добавил Бартоломе.
Впрочем, служанка, конечно же, и сама догадается.
…Возвращался Бартоломе домой в глубокой задумчивости. Но так и не составил себе определенного мнения по поводу того, что же случилось в доме доньи Хуаны. Казалось бы, под подозрение подпадала в первую очередь донья Бланка. Но он не верил в то, что она виновна в убийстве.


*   *   *

На это раз инквизитор вошел без стука, резко распахнув дверь. Бланка сидела за столом, погруженная в свои мысли и растерянно вертела в руках кубок. Перед молодой женщиной на столе высилась ваза, полная фруктов, и кувшин с вином. Санчо постарался угодить гостье, но это не развеяло ее грусть.
При виде инквизитора Бланка медленно поднялась. Несколько мгновений он молча смотрел на нее, пристально, как будто даже с подозрением и с некоторым удивлением.
А Бланка не решалась заговорить первой.
– Донья Хуана мертва, – наконец бросил он.
В повисшей тишине раздался звон: Бланка выронила из рук кубок и он, зазвенев, покатился сначала по столу, потом по полу.
– Как…
– Убита, – пояснил Бартоломе. – Убита ударом по голове.
Несколько мгновений Бланка потрясенно молчала, а потом ее точно молния пронзило понимание: брат Себастьян думает, что это она… Поэтому и смотрит на нее так странно.
– Я не убивала! – закричала она. – Не убивала!
– Вы были последней, кто видел ее живой, – заметил Бартоломе, – последней, кто говорил с ней.
– Я не убивала! – повторила Бланка и вдруг осеклась и замолчала.
Что, если она действительно убила старуху? Случайно. Что, если донья Хуана, упала, ударилось головой и испустила дух?
Бланка застыла. У нее перехватило дыхание.
Она смотрела на инквизитора широко распахнутыми от ужаса глазами, ей хотелось кричать, но губы не слушались ее, она словно окаменела.
Бартоломе отвернулся, прошелся по комнате.
Он ждал, давая ей возможность прийти в себя.
Способность здраво рассуждать возвращалась к молодой женщине медленно. Оцепенение сменилось страхом. Если ее считают убийцей… А как же ее не считать убийцей, ведь она не далее как вчера созналась, что донесла на мужа и что она в ссоре со свекровью. Выходит, сначала она избавилась от мужа, а потом и от старухи… Сейчас инквизитор отведет ее к судье. Или прямо в тюрьму?..
– Очнулись? – повернулся к ней Бартоломе.
Ей показалось или в его голосе прозвучала скрытая насмешка?
– Я не…
– Расскажите мне все, что произошло между вами и доньей Хуаной в тот вечер, – спокойно попросил он. – Подробно. Ничего не упуская. Это важно.
Бланка сбивчиво, с паузами, поведала ему о последнем разговоре со свекровью, переросшем в драку.
– Я не… не убивала… не хотела… правда, – закончила она.
– Я вам верю, – твердо сказал инквизитор. – Вы не убивали. Старуху убили ударом в висок. Тем самым посохом, что вы рвали друг у друга из рук. При падении она, скорее всего, ударилась бы затылком…
– Скорее всего… – как эхо повторила она.
Она все же уловила сомнение в голосе инквизитора.
– Бланка, – повторил он, – я просто вам верю. И не верю в то, что вы могли убить.
На самом деле, он сомневался. Немного. Потому, что слабая, но загнанная в угол жертва подчас сражается яростнее, чем свирепый хищник. И может убить. Он это знал. Но если Бланка говорит правду, то она действительно не убивала. Он повидал в своей жизни немало лжецов. На допросах многие лгут. Он был уверен, что сейчас Бланка не лгала. Пожалуй, ее беда как раз в том, что она не умеет как следует лгать.
– Оставайтесь здесь, – сказал он. – Не выглядывайте на улицу, а лучше вообще не походите к окнам. Постарайтесь, чтобы вас даже случайно никто не заметил. Вас подозревают в убийстве, вас ищут. Но вряд ли кто-нибудь заподозрит, что вы находитесь здесь. Санчо предан мне телом и душой. Он вас точно не выдаст. Если вам что-нибудь нужно, скажите ему. Еще раза два-три в неделю сюда приходит кухарка. Я ей доверяю. То есть более-менее доверяю… Во всяком случае, она не болтлива, – «Иначе уже весь город знал бы о том, что этот дом посещают женщины», – чуть не добавил он, но смолчал. – Я ей плачу не только за готовку, но и за молчание. И все же постарайтесь пореже покидать эту комнату.
– Я что же, под домашним арестом? – вскинулась Бланка.
– Если вас такое положение не устраивает, можете пойти и сдаться властям. И окажетесь в настоящей тюрьме, – к нему уже вернулась его обычная насмешливость.
– И долго мне… оставаться здесь?
– Пока я не найду настоящего убийцу.


*   *   *

На следующий день в трибунале Бартоломе первым делом разыскал бумаги, касающиеся дела дона Альфонсо де Охеды. И сразу же сильно удивился.
Бартоломе был почти уверен, что донья Бланка не убивала старуху. Но она и… не доносила на своего мужа. Потому что на Альфонсо де Охеду донесла… Лусия Санчес. Во всяком случае, в записях значилась именно она. О донье Бланке и речи не было. Лусия Санчес сообщала святому трибуналу, что Альфонсо де Охеда богохульствует, особенно когда напьется, поносит всех святых и даже Пресвятую Деву.
Донос Лусии Санчес выслушал брат Эстебан. Вероятно, рассказ служанки показался ему не стоящим внимания. Во всяком случае, он приказал арестовать дона Альфонсо, допросил один-единственный раз, а после надолго забыл о нем. Ничего удивительного, брата Эстебана интересовали только молоденькие юноши и девушки. До мужика, который спьяну ругает весь белый свет, брату Эстебану не было никакого дела. Да и Бартоломе, признаться, тоже, и если бы не убийство матери арестанта, он не придал бы этому доносу никакого значения.
Зато на первом и единственном допросе дон Альфонсо кое-что рассказал о себе и своей семье. Подозреваемому было тридцать пять лет. Его отец умер, когда Альфонсо был совсем маленьким. А мать, донья Хуана Хихон, шестидесяти семи лет, как было сказано в документах, еще жива. «Уже нет», – отметил про себя Бартоломе. Старшая сестра матери дона Альфонсо, донья Хулия, умерла лет пять назад. Но она давным-давно жила в другом городе, куда уехала после того, как овдовела, а затем снова вышла замуж. У нее был сын от первого брака и две дочери от второго. После смерти доньи Хулии общение между семьями прекратилось, да и до этого родственники виделись не чаще чем раз в два-три года, разве что сестры, донья Хулия и донья Хуана, обменивались письмами.
Семь лет назад дон Альфонсо женился на донье Бланке Эстрелья. Детей у них нет.
Бартоломе резко поднялся, бросил бумаги на стол, крикнул стражника и велел привести томившегося в камере Альфонсо де Охеду.
Он увидел перед собой обрюзгшего мужчину, с обвисшими щеками и носом закоренелого пьяницы – в красных прожилках. Отвыкший от света после долгих месяцев, проведенных в темнице, дон Альфонсо часто моргал и тер глаза кулаком.
Надо полагать, в тюрьме он похудел, одежда на нем болталась, но и сейчас все еще был полноватым.
– Да за что же меня… – бормотал он. – Я же ничего плохого не сделал! За что?..
– Совсем ничего? – с усмешкой поинтересовался Бартоломе. – И не богохульствовал, не чертыхался никогда?
– Не помню, – отвел взгляд арестант. – Клянусь, не помню! Может, когда пьян был… Так чего же не сболтнешь по пьянке?..
– Так болтал или не болтал?
Дон Альфонсо ненадолго задумался, после чего изрек:
– Оговорили меня!
– Кто же мог это сделать?
Арестованному никогда не сообщалось, кто на него донес. Но подозреваемый в ереси мог перечислить своих врагов, и их показания не стали бы учитываться судом. Случалось, люди угадывали.
Дон Альфонсо поскреб в затылке.
– Соседи, пожалуй… Есть одна такая, везде ей надо нос сунуть…
– Кто же это?
– Катарина Хименес, склочная баба! Наша соседка, ее дом стоит справа от нашего.
– А кто еще?
– Пабло Альварес, старый хрыч! Наш сосед слева.
– Враждуете с соседями? – как бы невзначай поинтересовался Бартоломе.
– Да, послал нам бог недоумков!
– И как далеко зашла ваша вражда?
– Каталину так, ей-богу, убил бы! – вырвалось у дона Альфонсо, но он тотчас прикусил язык. – Проходу моей матери не дает! Как только встретятся на улице, так дело чуть до драки не доходит!
– Что же вы с ней не поделили?
– Она пускает про нашу семью порочащие слухи! Будто бы я жену забил чуть ли не до смерти…
– А ты жену не бил?
– Бил, – дон Альфонсо взглянул на инквизитора даже с некоторым удивлением. – Так как же бабу не бить, особенно если она тебе уважения не выказывает и на сторону смотрит? Как же ее по-другому воспитывать и держать в страхе божьем?..
– Действительно, – еле сдержав усмешку, согласился Бартоломе. – По-другому никак.
Альфонсо де Охеда не заметил иронии в словах инквизитора, а потому продолжал уже более уверенно:
– Оговорили меня, святой отец! Злые люди оговорили! Если когда и слышали, что я ругался, то уж точно ругал я не кого-нибудь и уж точно не святых, а свою собственную жену! Что, разве нельзя?
– Нельзя гневить бога дурными словами.
– Грешен, каюсь, святой отец!
– Скажи, сын мой, кроме Каталины, врагов у вас нет? Таких, чтобы могли убить?
– Убить?..
– Да, убить.
Бартоломе замолчал, задумавшись, надо ли сообщать богохульнику о смерти матери, но, в конце концов, решил открыть правду:
– Сын мой, донья Хуана мертва.
– Моя мать… умерла? – недоверчиво переспросил Альфонсо, словно ослышался.
– Да, Альфонсо, умерла. Ее убили.
– Нет, – прошептал тот. – Нет…
– Кто мог это сделать?
Дон Альфонсо не отвечал.
– Мама, мамочка… Нет! – лепетал он. – Нет! Вы мне лжете!.. Милая мамочка, ты не могла меня оставить…
– Были у нее враги, кроме склочных соседей? Кому она могла досадить?
– Нет, мамочка, нет, ты бы меня не бросила… Особенно сейчас… Когда я… Когда мы…
– Я хочу знать, кто мог это сделать!
Но дон Альфонсо больше не мог вымолвить ни слова, только всхлипывал.
Бартоломе смотрел на него и с трудом осознавал, что старая карга, которая била невестку здоровенной тростью, – заботливая мать, а этот опустившийся, обрюзгший пьяница – любящий сын.
Но продолжать допрос было бесполезно. Дон Альфонсо только всхлипывал и что-то невнятно бормотал.
Инквизитор кликнул стражника и велел отвести заключенного в камеру.


*   *   *

Вечером Бартоломе, подумав, что его невольная пленница, должно быть, скучает в одиночестве, отправил Санчо, чтобы тот пригласил ее спуститься в столовую к ужину. Заодно инквизитор собирался подробнее расспросить молодую женщину о ее семье. На кухне, правда, нашлось только холодное жареное мясо, но ведь Бланка уже два дня почти ничего не ела, кроме фруктов, да выпила немного вина.
Бланка приняла приглашение инквизитора, потому что не смела ему отказать.
Но держалась скованно, точно боялась сделать лишнее движение.
Но все же украдкой бросала взгляд на всемогущего инквизитора.
До этого она встречалась с ним трижды, но каждый раз страх застилал ей глаза. Она боялась взглянуть ему в глаза, она видела лишь суровую, страшную фигуру судьи, человека, облеченного громадной властью, правом казнить и миловать. Она и сейчас не могла полностью отринуть тот ужас, который он ей внушал. Стоило ему посмотреть в ее сторону, как она цепенела, точно кролик под взглядом удава, замирала, как мышь, которую поймал кот. Но любопытство все же брало свое, и сейчас, сидя вместе с ним за столом, она нет-нет да и поглядывала в его сторону.
А этот хищный зверь, между тем, улыбнулся ей, точно хотел ободрить. Но Бланку пугала даже его улыбка.
По всей видимости, брату Себастьяну было чуть за сорок, но молодая женщина никогда не угадала бы его возраст, если бы не знала, что занимать пост инквизитора может лишь человек, достигший сорока лет. Но на его истинный возраст указывала лишь седина в волосах. Держался он уверенно, спокойно, и как будто ничем ей не угрожал… В глазах словно притаилась усмешка, хотя иногда на мгновение проглядывала и усталость, не та усталость, которая вызвана физическим утомлением, а та, когда человек слишком многое видел и для него в этом мире почти не осталось тайн.
Между тем, Санчо разложил мясо по тарелкам.
И тут Бланка вспомнила: сегодня пятница!
Она растерянно взглянула на инквизитора: он приступил к трапезе как ни в чем не бывало.
– Но ведь сегодня постный день! – невольно вырвалось у нее.
– В самом деле?
– Да-да!
– И что с того?
– Нельзя есть скоромное.
– Я не намерен поститься, – с усмешкой бросил он. – Но вам не препятствую.
Бланка замерла. Может быть, это проверка? Может быть, он нарочно нарушил пост и ждет, последует ли она его примеру? Знать бы, как поступить правильно! Бартоломе, между тем, спокойно разрезал мясо.
– Я не нарушу предписаний церкви, – в конце концов вымолвила она.
– Дело ваше, – отозвался инквизитор. – В таком случае, жуйте яблоки. Если, конечно, найдутся хотя бы они… Кухарку я отпустил на три дня, так что на большее рассчитывать не приходится. Санчо, поищи, что у нас есть на кухне что-нибудь съестное, нашей гостье говядина не по нраву!
Санчо вернулся очень быстро. Он торжественно нес серебряное блюдо, на котором перекатывались два яблока и апельсин, потому что руки у Санчо слегка дрожали.
Инквизитор не сдержал смешка.
– Все равно я не буду есть сегодня мясо! – решительно заявила Бланка.
– Не хотите – отдайте Дьяволу, – пожал плечами инквизитор.
Дьяволу?! Вдруг за ее креслом и впрямь стоит дьявол, ведь от этого монаха, который не соблюдает запреты, всего можно ожидать!
Бланка вздрогнула и невольно обернулась, точно ожидала узреть нечистого за своей спиной, но увидела рядом лишь Санчо, который как раз ставил на стол блюдо с фруктами.
– Не туда смотрите, – заметил инквизитор. – Он под столом.
И тут в ее колено точно воткнули иголки.
Бланка ойкнула.
Черный кот встал за задние лапы, а передними уцепился за ее платье.
– По правде говоря, эта скотина не заслуживает того, чтобы ее кормили, – заметил инквизитор, но при этом взглянул Санчо, так что не понятно было, кого имеет он в виду: слугу или кота.
Тут Санчо, испугавшись, что его любимого кота не накормят, проворно подхватил тарелку Бланки и спихнул на пол кусочки мяса. Черный Дьявол тотчас сцапал гостинец и, урча, утащил под стол. Так что, даже если бы Бланка и передумала, поужинать было бы уже нечем.
Бартоломе, между тем, закончил трапезу, поднялся и бросил нож на стол. Тот звякнул о тарелку. Бланка вздрогнула.
Бартоломе резко встал.
– Продолжайте без меня, – раздраженно бросил он.
Откровенного разговора опять-таки не вышло.


*   *   *

На следующий день Бартоломе приказал доставить в трибунал Лусию Санчес.
Девушка заметно волновалась, но старалась скрыть тревогу, притворяясь если не совсем дурочкой, то весьма недалекой особой. Однако ее глазки светились хитростью. И стрелять этими глазками она тоже не забывала. Даже как будто строила глазки инквизитору. При этом очаровательно смущалась. Бартоломе вынужден был отметить, что в обаянии служаночке не откажешь.
– Донья Бланка не вернулась? – первым делом спросил Бартоломе.
И мысленно усмехнулся: сейчас он, судья, пытается отвести от себя подозрение.
– Нет, святой отец.
– Как ты думаешь, где она сейчас?
– Откуда мне знать, святой отец?
– Может быть, о ней слышал кто-нибудь из соседей?
– Не знаю, святой отец.
– Ты с ними не говорила? С Каталиной Хименес, например?
– Нет, святой отец.
– Ты ничего и не пыталась узнать? Не старалась разыскать свою госпожу?
– Нет, святой отец.
– Чем же ты занималась, Лусия?
– Я была с Педро, святой отец, – слегка покраснев, призналась служанка.
– Кто такой этот Педро?
– Мой жених, святой отец…
– То есть ты ночевала не в доме доньи Хуаны?
– Нет, святой отец…
– Почему?
– Мне страшно оставаться там одной, святой отец! Вдруг он вернется…
– Кто?
– Убийца!
– По-твоему, он может вернуться?
– Да, святой отец! – быстро заговорила Лусия. – Я, как вы и приказали, осмотрела весь дом, не пропало ли что… Так вот, в спальне доньи Хуаны все было перевернуть вверх дном! Подушка распорота, матрас выпотрошен, платья разбросаны… Он что-то искал!
– И нашел?
– Не знаю… Как будто ничего не украдено… Но много ли поймешь в таком беспорядке!..
– А деньги? У доньи Хуаны были деньги? Он их взял?
– Если и были, то немного, – ответила Лусия, но при этом слегка замялась.
Бартоломе не стал настаивать на точном ответе. Если служанка чем и поживилась подшумок, то и черт с ней.
– Лусия, – заговорил инквизитор уже о другом, – это ведь ты донесла на своего хозяина.
– Я, – призналась девушка.
Отпираться было бессмысленно. Да и нечего ей скрывать. Как всякая добрая христианка, она обязана сообщать святому трибуналу о тех, кого можно заподозрить в ереси.
– Дон Альфонсо и в самом деле непочтительно отзывался о святых и Пресвятой Деве?
– Конечно! Да о ком он вообще почтительно отзывался!.. Особенно когда пьян.
– И давно он ведет себя столь недостойный образом?
– Сколько я служу у доньи Хуаны.
– А сколько ты служила у доньи Хуаны?
– Четыре года, святой отец.
– Почему же ты раньше молчала?
Служанка опустила глаза.
– И ты еще сказала, что дон Альфонсо поклоняется дьяволу. Это ведь выдумка, не так ли?
Лусия молчала.
– Дочь моя, мы здесь одни. Никто не слышит наш разговор. Никто не записывает твои слова. Я обещаю тебе, что все, что ты скажешь, останется между нами.
Лусия посмотрела на него недоверчиво.
– Почему ты оболгала своего хозяина, Лусия?
– Я хотела помочь донье Бланке, – глядя в пол, произнесла девушка.
– Почему?
– Мне ее жаль стало… Она такая добрая, такая беззащитная… А муж ее бьет, свекровь поносит последними словами, а то и палкой огреет… А она тихо плачет по углам и если жалуется, то только мне… Вот я и…
– Сама придумала?
– Нет, не совсем… Как-то она говорит: «Сил моих больше нет, Лусия. Не выдержу я. Боюсь, совершить самый тяжкий грех – наложить на себя руки». Я испугалась, стала ее отговаривать. А она только слезами обливается… Тут мне и пришло в голову. Говорю ей: «Не печальтесь, сеньора, есть способ, как вам от мужа избавиться». «Какой?» – спрашивает. Я ей и посоветовала… Она сначала запротестовала: «Нет-нет! Что ты, что ты! Как можно! Это же ложь!» «Никакая не ложь, – говорю, – он все равно грешник, а если за настоящие грехи его к ответу никто призвать не может, так пусть ответит за мнимые. Все равно он наказание заслужил. Разве это не справедливо?» Тут донья Бланка задумалась. А спустя два дня сама меня позвала и научила, что мне сказать в святом трибунале. «Надо, – говорит, – не только лгать. Чтобы лжи поверили, она должна быть перемешана с правдой, так, чтобы нельзя было бы отличить одну от другой». Дон Альфонсо и правда ругал всех святых…
– Значит, тебе было очень жаль донью Бланку…
– Видите ли, святой отец, я не только о донье Бланке, я и о себе позаботилась, – призналась Лусия и вдруг выпалила. – Дон Альфонсо… начал меня лапать! Мерзкая, пьяная скотина! Да меня тошнит от него!
– Веская причина засадить его за решетку, – чуть усмехнувшись, кивнул Бартоломе.
Впрочем, в душе он был согласен с обеими женщинами: дон Альфонсо и в самом деле редкостная сволочь.
– Мой Педро уж очень горяч, – добавила Лусия. – Если бы он узнал, что дон Альфонсо ко мне пристает, порешил бы его, ей-богу!
– А что же вы, подруги, заодно и на старуху не донесли?
– Я не согласилась, – вздохнула Лусия. – Каким бы злодеем дон Альфонсо ни был, место я потерять не хочу… Да и мне самой донья Хуана ничего худого не сделала. Ну, даст иногда тумака или обзовет дурой, так на то она и хозяйка…
– Да у вас там настоящий заговор!
– Виноваты, святой отец…
– Иди отсюда, заговорщица, – отпустил девушку Бартоломе. – Когда тебя снова вызовут на допрос, будешь свидетельствовать так, как я тебе скажу. И принеси мне ключ от дома доньи Хуаны.


*   *   *

На самом деле, дом принадлежал вовсе не инквизитору. И, тем более, не Санчо. Он принадлежал Черному Дьяволу – крупному черному коту без единого белого пятнышка. Но «настоящие» хозяева большого дома об этом вряд ли догадывались. Не знали они и о том, что, если бы не Черный Дьявол, то их дом давно бы захватили непрошенные жильцы – наглые серые мыши. Эти пакостные существа боялись Черного Дьявола и потому тихо сидели по углам. Днем Черный Дьявол чаще всего мирно спал, свернувшись в каком-нибудь кресле, а ночью выходил на охоту.
Был Черный Дьявол не толстым – потому что какой же охотник из жирного лежебоки?! – но гладким, с блестящей лоснящейся шерстью. В темноте его глаза светились зеленым огнем.
Хозяев у черного кота было два. Одного хозяина звали Сеньор, второго – Дурак. Во всяком случае, так они обращались друг к другу.
Сеньор был главным хозяином.
Он никогда не кричал, но иногда его речь становилась резкой, отрывистой. В ней чувствовалось раздражение, даже злость. Злился он, как правило, на Дурака. Но иногда и на Черного Дьявола. Хорошо, что злился он редко. Чаще просто высмеивал, говорил что-нибудь едкое, насмешливое.
К стыду своему, Черный Дьявол вынужден был признать, что дважды Дураку попало от Сеньора именно из-за него.
Когда Черный Дьявол только появился в этом доме, Сеньор ему в свой кабинет заходить не разрешал. А ведь известно: больше всего хочется проникнуть туда, куда не пускают. Однажды Дьявол забрался-таки в кабинет Сеньора. Как-то дверь в запретную комнату осталась чуть приоткрытой. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно. Нужно было лишь просунуть в дверной проем морду. А куда прошла морда, пройдет и весь кот.
Неслышно просочился Черный Дьявол в хозяйский кабинет, легко вспрыгнул на стол, осмотрел и обнюхал незнакомые предметы. Запах темной жидкости в какой-то чашке Дьяволу не понравился. Понюхав чернильницу, кот фыркнул и обратил свое внимание на  разложенные по столу листы бумаги. Потрогал их лапой. Для игры они годились разве что на худой конец. Зато для нее замечательно подходило перо! Его Черный Дьявол увлеченно гонял по столу, пока оно не спряталось за чернильницей. Одно неосторожное движение, и эта проклятая чашка опрокинулась сначала на бок, а потом и вовсе покатилась по столу. По бумагам разлилась темная лужа. А проклятая посудина грохнулась на пол и разлетелась на куски! Больше всех испугался сам Черный Дьявол. Он бросился наутек, оставляя за собой чернильные отпечатки лап.
Сеньор тогда сильно гневался. Грозился выгнать из дома Дурака вместе с котом.
Произошло это год назад, и Дурак уверял, что кота давно пора простить, ведь тогда, когда он это натворил, он был еще глупым игривым котенком.
Но другой случай примирил инквизитора с Черным Дьяволом.
Однажды Сеньор оставил на том же столе не бумагу и чернильницу, а книгу – толстый том в кожаном переплете.
И этот самый переплет обгрызла мышь.
Сеньор тогда разозлился еще сильнее, чем за разбитую чернильницу и испорченные бумаги.
– Это что?! – грозно спросил он Дурака.
– А?.. – Дурак открыл было рот, но так ничего и не сказал.
– Что это, я спрашиваю?! И где твой кот? Вы с ним оба ни на что не годитесь!
И разгневанный Сеньор бросил Дураку книгу прямо в лицо. Впрочем, убить Дурака тяжелым томом он явно не хотел, и книгу швырнул хоть и со злостью, в сердцах, но не резко. Дурак поймал книгу, прижал ее к груди и что-то невнятно залопотал.
Сеньор разозлился еще сильнее.
Дурак смущенно оправдывался, как будто это он обгрыз переплет.
– Вы же сами запретили Дьяволу заходить в эту комнату! – наконец нашелся он.
Тут Сеньору возразить было нечего.
– И книжки свои убирали бы в шкаф или в сундук, а не разбрасывали бы где попало! – уже увереннее добавил Дурак, словно понимая, что словесную дуэль он выиграл.
Сеньор, как всегда, назвал Дурака дураком и велел ему убираться к чертям.
Но вход в хозяйский кабинет с этого времени для Черного Дьявола был открыт.
Но все-таки Черный Дьявол чувствовал себя виноватым.
И несколько ночей караулил эту чертову мышь!
Он был сыт, он не стал бы ее есть.
Но он был охотником и хорошим охотником.
Однажды ночью он тихо проскользнул в комнатку, где спал Дурак, и положил ему на подушку мышь. Ту самую, большую, наглую мышь, которая грызла книги. Уж если этим приношением хозяин останется недоволен…
Пусть он покажет эту мышь Сеньору. И пусть Сеньор убедится, что Черный Дьявол – хороший охотник, а Дурак ни в чем не виноват.
С этого времени черный кот ходил, где хотел, спал, где хотел, даже спал на хозяйской кровати. Только если он запрыгивал на обеденный стол, Дурак стаскивал его оттуда за ухо. И Черный Дьявол понял, что при хозяевах так поступать все-таки нельзя. И потому сидел под столом или около и терпеливо ждал, когда ему бросят кусочек курочки. Он находил, что курица вкуснее, чем мышь.


*   *   *

Дом доньи Хуаны замыкал собой узкую улочку. Справа от него стоял дом Каталины Хименес, а слева – дом Пабло Альвареса. Впрочем, Бартоломе, когда постучал в дверь дома, что стоял слева, еще не знал, кому он принадлежит. Инквизитор просто хотел расспросить соседей, не видел ли кто чего-нибудь подозрительного. Доминиканцу открыл тот самый старик, с которым он разговаривал в день убийства доньи Хуану. Кажется, он даже обрадовался нежданному посетителю.
– Входите, входите, святой отец, – быстро заговорил он. – Рад услужить вам!
Бартоломе назвал себя и спросил у старика, как его имя.
– Пабло Альварес, – представился тот и, как будто, немного струхнул.
Бартоломе заверил его, что святая инквизиция не имеет на его счет никаких подозрений, напротив, просит его содействия в одном деле.
Видимо, старику это польстило. Он расплылся в улыбке и пригласил инквизитора в дом.
Старый Пабло Альварес оказался весьма словоохотливым. Должно быть, старику просто не с кем было поговорить. Он и так никогда бы не упустил бы случая вдосталь посудачить о соседях, а уж если к нему в гости зашел сам отец-инквизитор да еще и вежливо с ним разговаривает, как с равным, и, к тому же, уверяет, что нуждается в его помощи, то уж точно надо выложить все, что знаешь. Старик расчувствовался, даже украдкой вытер рукавом краешек глаза. Пригласил гостя за стол, налил вина.
Бартоломе еще ни о чем не успел спросить, а Пабло Альварес уже принялся рассказывать ему о своей жизни.
Живет он один. Жена десять лет как умерла. Перед этим долго хворала, бедняжка. Он надеялся, что в гроб они лягут в один день. Но нет. Он жив и, кажется, еще крепок, а его милая Марта давно отошла в мир иной. Нет-нет, он не одинок, у него две дочери. Обе удачно вышли замуж, слава богу, не бедствуют. Его навещают, а как же!.. Нет-нет, его не забыли. Только у каждого ведь свои дела… К тому же, у него есть приятели. Хавьер Бернардес часто заходит. Беда только, что глухой он. Нет, не совсем глухой, чуть-чуть слышит.
– Как же вы с ним разговариваете?
– Да никак. Сидим рядышком и молчим.
Старик тоже замолчал, но ненадолго.
– Да ведь и не важно, слышит ли собеседник, или нет, – вдруг изрек он, – важно, есть с кем поговорить, важно ощущать рядом живую душу. Собака или кот ведь даже говорить не умеют, но а иной раз выложишь им все, как на исповеди...
– Так что же, этот Хавьер у тебя вроде кота? – не удержался от насмешки Бартоломе.
– Нет-нет, что вы! Мы с ним давние друзья. Да мы и без слов друг друга понимаем.
Тут взгляд Бартоломе упал на колоду карт и игральные кости. Старик положил руки на стол так, чтобы прикрыть карты и костяные кубики, а затем незаметно спихнул их себе на колени. Бартоломе сделал вид, что ничего не заметил. Теперь ему было ясно, как проводят время старые друзья.
Бартоломе раздумывал, как бы ему навести разговор на семейство де Охеда, но тут Пабло сам сообщил:
– Хавьер раньше у доньи Хуаны служил. Пока не стал глохнуть.
– А потом что же?
– Выгнала его донья Хуана. Сказала, что глухой слуга ей не нужен.
– Выгнала, значит…
– Ее, конечно, можно понять. Его зовут, а он не слышит. В дверь кто-нибудь стучит, а ему хоть бы что. Прикажешь что-нибудь сделать, а он не понимает.
– Так кто же теперь служит, то есть служил, донье Хуане и дону Альфонсо?
– Одна Лусия и осталась, – сказал старик. – Хотя и ее теперь не видать.
– Где же она?
– Вроде бы у нее есть жених…
– А донья Бланка?
– Не видел ее с того дня, как…
Старик вздохнул. Опять вытер слезящиеся глаза.
– Жаль их всех, – вздохнул он. – Хуана хоть и стерва была порядочная (простите, святой отец!), а все равно жаль. Нельзя же так, взять да убить… Неужели это могла совершить донья Бланка?! Ни за что бы не поверил… Такая тихая да смирная… Хотя кто его знает! Может, довели бедняжку…
– Где живет твой глухой приятель? – перебил его Бартоломе.
Пабло объяснил, что дом Хавьера Бернардеса стоит на соседней улице. Живет старик со своей овдовевшей дочерью. Если Анна дома, то непрошенному гостю повезет, дверь ему откроют, если же нет, стучи – не стучи, Хавьер не услышит.
Бартоломе попрощался с Пабло Альваресом и отправился на соседнюю улицу. Но на этот раз инквизитору не повезло: сколько бы он ни колотил в дверь, дом оставался безмолвным, словно был необитаем.
Вздохнув, Бартоломе отложил свой визит до следующего раза.


*   *   *

Ключ от дома доньи Хуаны Лусия принесла инквизитору на второй день после допроса.
Сначала Бартоломе думал проникнуть в дом доньи Хуаны ночью, чтобы его никто не заметил. Но, поразмыслив, отказался от этого, потому что в темноте он не смог бы толком осмотреть дом. Инквизитор решил не прятаться, действовать открыто, у всех на глазах. В конце концов, здесь жил подозреваемый в ереси и дом так или иначе следовало обыскать.
Так доминиканец и сделал. Но все равно чувствовал себя немного неудобно, словно вор, тайком проникший в чужое жилище.
Бартоломе повернул ключ в замке. Входная дверь печально скрипнула, словно жаловалась, что все настоящие хозяева исчезли, а теперь пришел непонятно кто.
Кажется, никто не обратил на появление монаха никакого внимания. В середине знойного дня на улице народа почти не было, редкие прохожие спешили спрятаться от жары и предаться дневной сиесте.
Сначала Бартоломе осмотрел нижний этаж: кухню, кладовую, комнатку прислуги. На кухне обнаружил только початый бочонок вина.
Затем поднялся наверх, заглянул в жилые помещения.
Одна из комнат, по всей видимости, служила спальней донье Бланке. Во всяком случае, здесь обнаружился шкаф с женской одеждой.
Бартоломе даже хотел прихватить для Бланки два-три платья, но это и в самом деле походило бы на воровство. Да и если бы Лусия заметила, что платья пропали, то могла бы заподозрить, что возвращалась донья Бланка.
Больше всего инквизитора заинтересовала комната доньи Хуаны. Хоть Лусия и навела здесь порядок, но на столе, на полу еще валялись перышки из распотрошенной подушки.
Любопытно, что в этой комнате находился книжный шкаф. Правда, заняты в нем были только две полки. Бартоломе выдернул наугад одну книгу – жития святых, вторую – сборник театральных пьес. Неужели донья Хуана сначала развлекалась комедиями, а потом замаливала грехи?
Бартоломе подошел к столу. Толстая потрепанная Библия, массивный подсвечник на три свечи, взломанная шкатулка, в шкатулке старые брошки, колечки – ничего ценного.
Но… инквизитор остановился у стола, а звуки шагов не стихли! Кто-то поднимался по лестнице, тихо поскрипывали ступеньки.
Или показалось? Нет-нет, шаги по-прежнему слышны: легкие, торопливые, осторожные.
Бартоломе пожалел, что не взял с собой оружие. И рука сама собой потянулась к медному подсвечнику. Вооружившись тяжелым канделябром, доминиканец почувствовал себя увереннее.
Но испугался он зря.
– А я увидела, что вы зашли в дом, и тоже думаю, дай-ка загляну, – сообщила ему Каталина вместо приветствия.
– Дочь моя, а если бы здесь оказался вор, злоумышленник?
– А я вас из окна увидела. И узнала.
– Ничто от тебя не укроется!
– Это верно, – без тени смущения подтвердила Катарина. – Да ведь вы, святой отец, сами велели мне за домом следить!
– И что же ты заметила?
– Вас вот заметила! А я подумала, вдруг вам моя помощь нужна?
– Если бы ты мне потребовалась, я бы послал за тобой, – Бартоломе еле сдержал раздражение.
От непрошенного появления соседки было больше вреда, чем пользы. Как следует осмотреть дом в присутствии любопытной тетки не получится.
– А я сама пришла! Не дожидаясь! Потому что… – тут Каталина близко подошла к нему, оглянулась на дверь, словно проверяла, не подслушивает ли кто и доверительным шепотом сообщила. – Крутится он тут. Каждый вечер около дома крутится!
– Кто?
– Убийца, кто же еще! Шляпу на лоб надвинет, в плащ до глаз завернется и прохаживается. Туда-сюда, туда-сюда! Будто ждет кого.
– С чего ты взяла, что убийца?
– А кто же еще? И подумала я… Может, Бланка и не убивала вовсе? Может, ей убежать удалось, когда он старуху-то укокошил, а теперь она возвращаться боится?
– Каждый вечер, говоришь? – заинтересовался Бартоломе.
– Скорее, каждую ночь… С вечера появляется. То уйдет ненадолго, то опять вернется. То ходит-ходит, а то стоит как столб. Спрячется в тени под балконом и ждет…
– Один?
– Один.
– Описать его можешь?
– Да я же говорю, лицо он прячет! А зачем бы честному человеку лицо скрывать?!
– Верно, – согласился Бартоломе. – Незачем. Ты, дочь моя, еще за ним последи, потом придешь в святой трибунал, доложишь.


*   *   *

Несколько дней Бланка провела в полном одиночестве, если не считать Санчо, который приносил ей еду. Парень смотрел на нее сочувственно, вздыхал, но заговорить с печальной сеньорой не решался. Или, может быть, инквизитор запретил ему беспокоить гостью, которой нужно прийти в себя после пережитого.
Но Бланка уже и сама не понимала, радоваться ей внезапно обретенному покою в доме инквизитора или, наоборот, насторожиться. На нее никто не кричал и уж, тем более, не бил. Она ждала, сама не зная чего. Вдруг за ней придут и арестуют за убийство, которое она не совершала? Или же появится хозяин дома и сообщит, что все счастливо разрешилось, настоящий преступник найден. Нет, она уже на верила, что в ее жизни может произойти что-нибудь хорошее.
Вечерами тоска стала нестерпимой.
Бланка прислушивалась, но большой дом был тих. Однако тишина ее тоже пугала.
И вот однажды она осторожно отворила дверь и выглянула из своей комнаты.
В конце концов, инквизитор советовал ей не высовываться на улицу и не выглядывать в окна, а осматривать дом ей никто не запрещал.
Молодой женщине было страшно, хотя она и не могла сказать, чего именно страшится. Того, что ее оставили одну? Или того, что к ней могут прийти? Что ее ждет? Что с ней теперь будет?
Бланка отправилась на поиски, сама не зная, кого она ищет. Слугу? Инквизитора? Что она ему скажет? Спросит, что он узнал?
Никого не встретив, Бланка миновала анфиладу комнат. Спустилась на первый этаж, добралась до кухни. И там точно был кто-то живой! Бланка еще не заглянула туда, но уже слышала, что кто-то там ходит, гремит посудой.
Бланка немного поколебалась и вошла.
Кухарка – толстая пожилая женщина – резала мясо.
Сначала она не обратила на вошедшую ни малейшего внимания.
– Добрый вечер, – негромко произнесла Бланка.
Старуха не отозвалась.
– Добрый вечер! – чуть громче повторила Бланка.
Кухарка наконец заметила ее.
– Добрый вечер, – отозвалась она, едва взглянув на молодую женщину, поправила седой локон, выбившийся из-под платка, и вернулась к своему занятию.
– Я…
Бланка не знала, что сказать.
– А, – сказала старуха, – новая «экономка». Очередная. Только на моей памяти четвертая по счету.
– Кто? – не поняла Бланка.
– Кто, кто, – проворчала кухарка. – Очередное увлечение этого распутника, вот кто!
– Вы же не думаете, что я…
Бланка отступила на шаг.
– А что – нет? – хмыкнула старуха.
Бланка вспомнила, с какими намерениями она пришла к инквизитору и опустила голову.
– Да, наверно, – тихо произнесла она.
Ей было горько, обидно, так обидно, что на глаза навернулись слезы, но она понимала, что подозрения пожилой женщины, по большому счету, вполне обоснованы.
– Я не хотела тебя обидеть, – примирительно сказала кухарка. – Но раз уж ты здесь…
– Да, – кивнула Бланка. – Я понимаю. Что еще обо мне можно подумать?..
– В конце концов, какая разница, что о тебе подумают? – пожала плечами старуха. – Тем более, что о тебе думаю я. Да я, признаться, ничего и не думаю… То есть думаю, но не о тебе. Скоро вернется хозяин, я должна приготовить ужин.
– Я могла бы вам чем-нибудь помочь, – робко предложила Бланка.
– Порежь лук, – сказала кухарка. – Все равно у тебя слезы на глазах, так пусть, по крайней мере, для них будет причина.
– Опять мясо…
– Не хочешь – не ешь, – усмехнулась старуха. – Тебе никто и не предлагает. Возьми кусок хлеба.
Бланка резала лук, а по лицу ее по-прежнему текли слезы. Теперь она уже и сама не понимала, от чего: от обиды ли на свою жизнь, от стыда ли, что ее принимают за любовницу священника…
Кажется, старуха даже пожалела ее.
– Ты попала сюда против своей воли?
– Нет.
– Тебя кто-нибудь обидел?
– Нет.
– А что же ты тогда ревешь?
– Не знаю…
– Была здесь одна такая, – продолжала кухарка, – тоже все время слезы лила да жаловалась. Так он с ней быстренько распрощался. Нашел себе помоложе, покрасивее и повеселее. Уличную танцовщицу. Так что не реви. А то хуже будет. Так-то.
– Ну и пусть! Мне-то что?
– А что же ты тогда злишься?
– Не злюсь…
– Ты не переживай. Наш господин добрый и непривередливый. Во всяком случае, в еде. А что касается всего остального – тебе виднее.
– Он мне не господин! – возмутилась Бланка.
– Любовник…
– Нет!
– Нет, так будет, – заметила старуха.
– Не будет!
– Тогда для чего ты здесь?
– Не знаю…
Кто-то хлопнул входной дверью. Бланка вздрогнула. Старуха хмыкнула, заметив, что молодая женщина прислушивается.
– Иди, встречай, – подтолкнула она ее. – А там и решишь, зачем ты здесь.
Но это вернулся с рынка Санчо.


*   *   *

Как-то Каталина засиделась у своей приятельницы до позднего вечера. Потихоньку потягивали вино, закусывали засахаренными фруктами и сплетничали. А делать такие дела можно бесконечно. Не успели они перемыть кости всем соседям, а на город уже опустилась непроглядная тьма. Каталина засобиралась домой: идти вроде бы и недалеко да мало ли что… Ночь выдалась безлунной. Тьма в тени домов казалась плотной как густое вино. Каталина быстро семенила по улице и даже не смотрела по сторонам, боясь увидеть, как по темным углам жмутся грабители, насильники или нечистая сила. Хотя вряд ли кто позарился бы на престарелую костлявую тетку, а отнять у нее было нечего, разве что содрать с нее плащ да платок. Впрочем, нищие не побрезговали бы и такой одежкой.
Она уже подходила к своему дому, когда ей преградила путь закутанная в плащ фигура.
Незнакомец крепко ухватил ее за руку повыше локтя.
– Не спешите так, сеньора!
Каталина взвизгнула, но ей тотчас закрыла рот рука в кожаной перчатке.
– Умоляю, не кричите, я не причиню вам зла! Я только хочу, чтобы вы мне сказали…
Каталина что-то промычала и попыталась укусить перчатку.
– Где она?
Каталина что-то невнятно промычала.
– Где она, где?!
– У-у-у…
 Нападавший, наконец, сообразил, что сам же не дает женщине сказать ни слова.
– Кто? – отплевываясь, спросила Каталина, когда ее отпустили.
– Как будто вы не знаете!
– Да я много чего знаю, – пробормотала Каталина, – но все же не все…
– Где она?! Отвечай, что с ней сделала старая ведьма?!
– Я не старая и не ведьма! – возмутилась Каталина, даже позабыв, что находится в руках злоумышленника.
– Я не про вас!
– А про кого? – любопытство оказалось сильнее страха.
– Про ту злобную старуху, что живет в том доме.
– Уже не живет.
– Где же она?
– На кладбище, где же еще быть мертвецам?! И никого здесь больше не осталось.
– Она умерла? Она?! Не может быть! О господи!
– Никогда бы не подумала, что кто-нибудь будет так убиваться по этой старой мегере!
– Сеньора, я имею в виду ту несчастную и прекрасную молодую женщину, донью Бланку. Где она?
– А это один черт знает! – Каталина уже поняла, что убивать ее не собираются, и приободрилась.
– То есть как?
– Да вот так! Исчезла она!
– Как – исчезла?!
– Я же говорю, никто не знает. Исчезла – и все. Сбежала.
– Но она, по крайней мере, жива?
– А вот это один бог ведает!
– Вы и правда не знаете?..
– Правда, правда… Не всеведуща я, к сожалению.
– А служанка? Тут жила еще молодая девушка.
– А эта шлюха тоже носа сюда не кажет, ночует у своего любовника! – сообщила Каталина.
Она, насколько это было возможно, пригляделась к незнакомцу. Судя по всему, он был еще совсем молодым человеком.
– Ах, это вы все время крутились вокруг дома доньи Хуаны… Точно, вы!
– Я… – со вздохом признался незнакомец.
– А не вы ли донью Хуану и укокошили? – предположила Каталина и тотчас прикусила язык. Не хватало еще разозлить возможного преступника!
– Очень жаль, что это был не я! – воскликнул молодой человек. – Ее убить и стоило!
Он закрыл лицо руками.
А Каталина, воспользовавшись тем, что ее больше не держат, пустилась бежать.


*   *   *

Когда Бартоломе под вечер пришел в трибунал инквизиции, ему доложили, что его уже часа два дожидается молоденькая девушка. Это оказалась Лусия.
Она, как обычно, немного смущаясь, хотя ее смущение было явно наигранным, тихо произнесла:
– Я не все вам рассказала, святой отец.
– Слушаю тебя, дочь моя.
– Понимаете, есть еще один человек, который... может что-то знать.
– Что?
– О том, куда подевалась донья Бланка… Да мало ли…
– Что-то я не пойму тебя, дочь моя.
– Есть на свете еще один человек, который готов был помочь донье Бланке.
– Кто он?
– Я не знаю, как его зовут. Это один добрый юноша, который влюблен в донью Бланку.
– Расскажи все по порядку, дочь моя.
– Они познакомились в церкви, – сбивчиво начала Лусия. – То есть даже не познакомились, а просто он шел за нами, после того как мы с доньей Бланкой как-то раз вышли из церкви. Один раз, другой… Почти каждый день.
– И долго он так вас преследовал?
– Месяца два… То есть он не преследовал. Он вел себя очень сдержанно, как истинный кабальеро.
– И что же дальше?
– Так он узнал, где живет донья Бланка. Он стал приходить под балкон и долго стоял там. Потом как-то подкараулил меня и попросил передать записку. Потом каждый день стал передавать записки.
– А донья Бланка?
– Она не отвечала ему.
– Содержание записок ты знаешь?
– Донья Бланка ничего от меня не скрывала. Больше ей поговорить было не с кем. А тот несчастный юноша всего лишь просил дать ему возможность лицезреть прекрасную даму. И я уговорила донью Бланку выйти ночью на балкон.
– Она согласилась?
– Да. Сначала донья Бланка сильно сомневалась, хорошо ли она поступает, ведь она все же мужняя жена. Но мне так стало жаль их обоих: и ее, бедняжку, она ведь слова доброго не слышала, и влюбленного юношу – что я ее убедила. «Когда вы идете по улице, – говорю, – на вас кто хочет, тот и смотрит. Что в этом худого? Так и юноша этот взглядом вам урону не нанесет, не обесчестит». Пусть хоть то утешение у нее в жизни будет, что любят ее. Так вот… Когда дон Альфонсо и донья Хуана засыпали, выходила донья Бланка ночью на балкон. Но она с этим молодым человеком даже словом не перемолвились. Точнее, она ему ни слова никогда не сказала. А он сначала все молчал да молчал, но однажды заговорил. Сказал, как она прекрасна, спросил, почему она так грустна, а если он может ей чем-нибудь помочь, то пусть он ей только скажет, он все для нее сделает.
У Бартоломе мелькнула было мысль, не рассказала ли ему Бланка, как замучила ее свекровь.
– А Бланка что?
– Засмущалась и убежала. Но на следующую ночь опять была на балконе.
– Ты всегда присутствовала при их свиданиях, Лусия?
– Нет, святой отец, частенько караулила, не проснулась ли донья Хуана и не заподозрила ли чего. Дон Альфонсо обычно напивался так, что спал как мертвец.
– То есть донья Бланка вполне могла поговорить с молодым человеком без свидетелей?
– Могла, – согласилась Лусия.
– Могла и попросить о помощи?
– Могла, – тихим голосом подтвердила Лусия.
– То есть ты думаешь, что Бланка сбежала со своим поклонником?
– Куда-то же она пропала, – промямлила девушка.
– Почему ты раньше не рассказала об этих свиданиях?
Лусия опустила глаза.
– Если они сбежали, это, конечно, плохо, грех это, но ведь… Но ведь любому терпению может прийти конец!
– А что, если убийство доньи Хуаны – их рук дело?
– Нет-нет! – запротестовала Лусия. – Не такие они люди! Ни донья Бланка, ни этот скромный юноша… Я уверена!
«А я бы не был так уверен», – отметил про себя Бартоломе.
– Иногда люди совершают такое, чего от них никак не ожидаешь.
– Я хорошо знаю донью Бланку.
– А этого молодого человека?
– Все равно я думаю, что они не могли убить! Нет-нет! Что вы!..
– Однако ты пришла и рассказала о ее поклоннике.
– Потому что подумала, может быть, донья Бланка сейчас в безопасности и искать ее не надо.
«В безопасности и искать не надо», – мысленно согласился Бартоломе, а вслух сказал:
– Я ищу убийцу Хуаны Хихон, а ей может оказаться донья Бланка.
– Нет-нет! Я не верю, что она способна на такое!
– Иногда и не поверишь, что может таиться в человеке.
– Донья Бланка такая доверчивая, такая беззащитная…
«Доверчивые и беззащитные легко садятся на чужую шею», – усмехнулся своим мыслям инквизитор.
– Если ты считаешь, что она могла договориться о побеге, то и о мести старухе договориться могла.
«Хотя я лучше всех знаю, что она действительно ни с кем ни о чем не договаривалась», – вздохнул инквизитор.
– Что вы, что вы, она не из таких! –  горячо запротестовала Лусия.
– Родственники у нее есть? – оборвал ее инквизитор.
– Нет, святой отец. Больше ей бежать было некуда.
«И потому она побежала ко мне».
– Если она не с этим юношей, то ума не приложу, где она теперь обретается, бедняжка…
– Прячется, скорее всего, потому, что знает за собой вину.
Лусия опять хотела возразить, но не успела ничего сказать.
Дверь отворилась и вошедший монах – служитель инквизиции – сообщил брату Себастьяну, что теперь встречи с ним добивается какая-то старуха.
Бартоломе не успел ответить, как «старуха» сама возникла за спиной у монаха и, бесцеремонно отодвинув служителя инквизиции, ворвалась в зал.
– Защиты прошу, святой отец! – выпалила вбежавшая в зал Каталина Хименес. – Чуть не убили меня! И все этот прохиндей, который в сговоре с Бланкой! Видать, за то, что я вам помогала! Зло не дремлет!
– Успокойся, дочь моя. Во-первых, ты, я вижу, пока что жива, во-вторых, если постоянно совать нос в чужие дела, то рано или поздно непременно нарвешься на неприятности.
– Не шутите так, святой отец! Темной ночью на меня напали и едва не убили!
– И кто же?
– Тот самый бандит, что каждый вечер отирался около дома доньи Хуаны. Я его узнала! Он мне угрожал! Он меня чуть не задушил!
После этих слов Каталины, Бартоломе сразу стал серьезен.
– Что он хотел?
– Спрашивал, где донья Бланка.
– Что ты ему сказала?
– А что я могла сказать? Откуда мне знать, где она!
Тут Каталина заметила служанку.
– Между прочим, – она ткнула пальцем в сторону Лусии, – он и о тебе спрашивал. Признавайся, ты с ним в сговоре, да?
Лусия не успела рта раскрыть, как старуха возопила:
– Я поняла! Я все поняла! Вы с ним в сговоре! Вы и извели донью Хуану, вы, все трое: ты, Бланка и этот разбойник!
– Замолчи, дочь моя! – оборвал ее Бартоломе. – И отвечай только на мои вопросы. Где ты встретилась с этим… разбойником?
– Как раз неподалеку от дома доньи Хуаны он меня и подкараулил.
– И, насколько я понял, всего лишь расспрашивал о донье Бланке?
– Значит, – тихо произнесла Лусия, – она не с ним?..
– Да черт вас разберет! – выкрикнула Каталина. – Вы только и думаете, как бы ввести в заблуждение честных людей!
– Это ты-то честная?! – возмутилась Лусия.
– Да уж точно не ты!
Обе женщины были готовы вцепиться друг другу в волосы.
– Вон отсюда! – разозлился инквизитор. – Обе! Вам обоим надо замаливать свои грехи, вместо того чтобы считать чужие!


*   *   *

Санчо было жаль несчастную донью Бланку, которая все дни напролет изнывала от  безделья и беспокойства, и слуга попытался ее чем-нибудь развлечь, найти ей занятие, которое отвлекло бы ее от тревожных мыслей.
– Сеньора, вам, должно быть, очень скучно, – немного смущаясь, предположил он.
– Немного, – со вздохом призналась молодая женщина.
– А вы читать умеете? – простодушно поинтересовался Санчо.
– Да, – улыбнулась Бланка.
Улыбнулась, быть может, впервые за несколько месяцев.
– Тогда я могу принести вам несколько книг из библиотеки хозяина… Думаю, он не будет возражать. И вам будет не так тоскливо. Только, – замялся Санчо, – в грамоте я не слишком силен… То есть не очень разбираюсь в том, что любят читать знатные сеньоры, – объяснил он. – А читать немного могу.
– Как же быть?
– В таком случае, может быть, вы сами выберете? Пожалуй, хозяин не стал бы возражать, если я покажу вам его библиотеку, – немного поразмыслив, решил он.
– Может быть, стоило его сначала спросить? – осторожно поинтересовалась Бланка. – Где он?
– Ушел.
– Куда?
– А, – махнул рукой Санчо, – по бабам, – но тут же поправился. – По делам. Вернется разве что к ночи. Так что идемте, сеньора.
Санчо отвел Бланку в комнату, центральное место в которой занимал книжный шкаф, а вдоль стел стояли сундуки с замками.
– Книги, которые в сундуках, брать нельзя, – пояснил Санчо. – Да они и заперты.
И тотчас смущенно замолчал, потому что чуть не сболтнул, что его хозяин хранит запрещенную литературу, сочинения, которые внесены в Индекс запрещенных книг.
Бланка открыла шкаф и вытащила наугад один из томов. Это оказалось толстое сочинение под названием «Шесть книг исследований о волшебстве, содержащие полное опровержение чародейского искусства и безбожных обычаев, полезное для богословов, юристов, врачей и филологов», принадлежащее перу иезуита Мартина Дельрио. Бланка содрогнулась и поскорее запихнула пухлый том обратно на полку.
Следующим ей в руки попал изданный в 1585 г. труд инквизитора Николаса Эймерика. И эту книгу Бланка тоже торопливо затолкала на место.
Со другой полки она вытащила сочинение итальянца Ахилла Мароццо «Искусство оружия», изданное в Венеции в 1568 году. Полистав книгу и посмотрев иллюстрации, Бланка со вздохом поставила ее обратно.
Рядом стояли еще два сочинения по фехтованию: трактат «Искусство шпаги» Жана Батиста Гаяни, выпущенный в Ливорно в 1619 году, и «Книга о величии меча» Луиса Пачеко де Нарваэса. Следующее издание оказалась на немецком. Как поняла Бланка, книгу написал некий Иоахим Маейр, и тоже о том, как владеть холодным оружием.
Бланка подивилась выбору священника, но ничего не сказала.
Ни изданий модных пьес, которые шли в театрах, ни сборников романсеро, ни даже духовных стихов в библиотеке инквизитора не обнаружилось. Были только еще сочинения древних авторов на латинском языке и богословские трактаты. Латыни Бланка не знала. К тому же, ни Плутарх, ни Цезарь ее не интересовали. Поэтому она со вздохом вернула все тома на место и объяснила Санчо, что, к сожалению, эти книжки ей не подходят.
Правда, она сделала вывод, что инквизитор – человек образованный, знает несколько иностранный языков, во всяком случае, читает книги на итальянском, немецком и французском, ну и, само собой разумеется, на латыни.
– Пойдем отсюда, Санчо, – позвала Бланка.
Вот только вышла она не в ту дверь, и оказалась в комнате, где по стенам было развешано оружие. На мгновение Бланка остолбенела, но быстро сообразила: а что еще ожидать от человека, у которого в библиотеке полно книг по искусству фехтования?
– Неплохое собрание, не правда ли? – поинтересовался Санчо с таким видом, как будто эта коллекция принадлежала лично ему.
– Вот это, – принялся объяснять он, – итальянская рапира из Милана, а это немецкая шпага, ее создал прославленный мастер из Золингена. Этот клинок выкован в Барселоне, а этот, – Санчо указал на длинный меч, – рапира самого дьявола.
Бланка тихо ахнула.
– Да вы не бойтесь, – успокоил молодую женщину Санчо, – мой хозяин дьявола одолел. Правда, выяснилось, что это был не совсем дьявол, – признался слуга. – Но мой сеньор и настоящего дьявола победил бы, если встретил, клянусь вам!
Бланка побледнела.
– А это, – Санчо взял в руки шпагу с посеребренным эфесом, в ножнах с серебряными накладками, вместе с перевязью из черной кожи, также расшитой серебром и с серебряной пряжкой, и на треть обнажил клинок, – толедская сталь. Оружие, которым чаще всего и пользуется мой хозяин. Не могу точно сказать, сколько жизней спасла эта шпага… ну, или погубила, это как посмотреть.
Санчо держал в руках шпагу с почтительностью и осторожностью, точно реликвию. И Бланка поняла, он что испытывает глубокое вовсе почтение не к оружию, а к своему господину.
– Королю такую носить не зазорно. Нет, конечно, у короля оружие побогаче, позолота там, драгоценные камни… Но ведь дело не только в красоте, верно? Дело в надежности. К тому же, мой хозяин не любит украшения.
– Эту шпагу мой господин обычно и берет с собой, когда… – Санчо осекся, когда сообразил, что опять сболтнул лишнее.
– А этот нож, – немного помолчав, продолжал Санчо, – принадлежал одному чернокнижнику. Он им глотки перерезал.
– Надеюсь, – силясь пошутить, пролепетала Бланка, – этот чернокнижник – не твой хозяин.
– Что вы! – запротестовал Санчо. – Конечно, нет! Мой хозяин его на костер отправил!
Затем Санчо продемонстрировал Бланке широкий кинжал, вместо лезвия у которого были зубья. Он походил то ли на пилу, то ли на огромную стальную расческу.
– Шпаголом, – объяснил слуга. – Если клинок противника заклинить между этими зубьями, сломать его ничего не стоит.
В завершении Санчо показал Бланке рапиру-фламберг с «пламенеющим» клинком, похожую на длинную тонкую змею.
– Наносит ужасные раны, – похвастался он, самолично отправил ею на тот свет десяток-другой человек.
У Бланки ноги чуть не подкосились. Если бы она не оперлась о стену, то, наверно, не удержалась бы на ногах.
Санчо наконец заметил, что с молодой женщиной что-то не так.
– Сеньора, что с вами? Мне кажется, вы чем-то напуганы. Вам кто-нибудь угрожает?
«Твой хозяин», – чуть не сказала она.
– Если да, то здесь вам нечего бояться, – утешил ее Санчо. – Мой господин убьет любого, кто встанет у него на пути.
– Он очень злой? – тихо спросила Бланка.
– Кто? – не понял Санчо.
– Твой хозяин.
– Что вы! – рассмеялся Санчо. – Я служу ему двадцать лет, и за это время он меня ни разу не ударил. Даже ни одного подзатыльника не отвесил. Разве что дураком зовет. Так, наверно, оно и правда…
Тут Санчо горестно вздохнул. Он тоже хотел быть героем.
– Нет, что ты, Санчо, – поспешила заверить его Бланка. – Ты… ты хороший. И умный.
– Правда?! – просиял Санчо.
– Конечно! А еще ты добрый.
– Сеньора, – вдруг серьезно сказал Санчо, – поверьте мне, в этом доме вам ничего не угрожает. Ни вашей жизни, ни вашей чести. Я хорошо знаю своего сеньора. Вы вполне можете ему доверять.
И вдруг в ее голове прозвучало, словно кто-то другой, сто стороны, подсказал ей:
«Не враг. Защитник. В слабости твоей – сила. Попроси его о помощи».
Бланка замерла, задумалась.
Однако Санчо не забыл, что хотел развлечь печальную сеньору.
– Вы в шахматы играете? – спросил он.
– Нет.
– Жаль. Шахматы у моего хозяина тоже есть. А в карты?
Бланка молчала.
– В карты играют все! – уверенно заявил Санчо. – Разве что святые не играют. И то неизвестно, – и слуга протянул ей колоду карт.


*   *   *

Давно Бартоломе не перевоплощался, давно не отправлялся на поиски приключений! Ему нравилось ощущать тяжесть шпаги на боку, холод эфеса под рукой. С оружием он чувствовал себя уверенным и защищенным. Ему нравилось чувство опасности, риск. Ему нравился запах кожи и стали, а не ладана. Как воин умудрился стать монахом?! Нет, не подходила ему монашеская ряса, не был он склонен соблюдать монашеские обеты. Хотя иногда ощущение власти над людьми и их душами льстило его самолюбию. Но он знал, как опасно поддаваться этому чувству. «Используй свою власть во благо, насколько это возможно», – говорил он себе.
Бартоломе де Сильва вышел на темную улицу. Он намеревался разыскать юного поклонника Бланки Эстрельи. Нет, он не опасался влюбленного юноши, но ночь – время разбойников и бродяг, которые покидают свои логова и подстерегают запоздавших путников.
Можно было взять с собой Санчо. Но в настоящей драке от Санчо мало толку. Санчо слабосилен и трусоват. Инквизитор пытался обучить слугу искусству владения оружием, но эти попытки ни к чему не привели. Санчо зажмуривал глаза и бестолково размахивал шпагой.
Бартоломе повезло. Незадачливого поклонника доньи Бланки он застал около дома доньи Хуаны. Юноша с тоской смотрел на темные окна опустевшего дома, видимо, вопреки всему, ждал, что его ненаглядная появится на балконе.
Он даже не заметил, как к нему подошел Бартоломе.
– Вы кого-то ждете? – осведомился инквизитор.
Юноше потребовалось несколько мгновений, прежде чем он пришел в себя и спустился с небес мечтаний на грешную землю.
– Не вас! – ответил он нарочито грубо.
– Уверены?
– Вполне!
– Зато вы – тот, кого ищу я.
– Шли бы вы своей дорогой, сеньор, – не очень любезно посоветовал он. Но голос его заметно дрожал.
– Она не появится, – заметил Бартоломе.
– Откуда вам знать?
– Знаю.
– Вы тоже в нее влюблены?
Даже в темноте Бартоломе заметил, что юноша сильно покраснел.
– Нет, – еле заметно улыбнулся инквизитор.
– Тогда кто же вы такой? И почему вы тоже ее ищете?
– Я расследую дело об убийстве доньи Хуаны Хихон, – честно признался Бартоломе.
– Почему я должен вам верить?
– Можете не верить, – пожал плечами Бартоломе. – Но, надеюсь, не откажетесь прогуляться со мной до ближайшей таверны. Нам есть о чем побеседовать. Или вы боитесь?
– Я?! Нет! – вскинулся юноша.
И пошел следом за инквизитором. Показаться трусом ему не хотелось.
В таверне хозяин налил им вина в оловянные кружки. Бартоломе чуть отпил и поморщился. Юноша залпом опрокинул свою кружку, видимо, для храбрости.
В зале, слабо освещенном чадящими сальными свечами, Бартоломе все же смог лучше рассмотреть своего собеседника. Ему было лет восемнадцать-девятнадцать, хотя он пытался казаться старше, хмурил брови, но настороженный взгляд выдавал его тревогу. И он то бледнел, то краснел.
– Вы проводили под балконом доньи Бланки почти каждую ночь, – начал было Бартоломе.
– Да, а что, запрещено? – перебил его юноша.
– Нет, – улыбнулся Бартоломе. – Всяк убивает свое время так, как ему нравится. Иногда даже с пользой.
– Послушайте, что вам от меня нужно?!
– Как ваше имя?
– Алонсо Монтехо, – помедлив, ответил юноша. – Дон Алонсо Монтехо.
– Значит, я имею дело с благородным человеком. Надеюсь, вы не откажете мне в помощи?
– Что вам угодно?
– Вам известно, что донья Хуана Хихон убита?
– Я недавно узнал, – кивнул дон Алонсо. – Мне сказали.
– А что донья Бланка сбежала?
– Она… сбежала?
– Я предполагал, что вы могли ей в этом помочь.
– Да я был бы счастлив помочь ей сбежать из этого вертепа! – воскликнул юноша, но вдруг осекся. – Вы хотите сказать, что она… она… замешана в убийстве, так?
– Возможно.
– Сеньор, вы позволяете себе оскорблять бедную женщину! Она невинна, она прекрасна, как голубка… Никогда бы не напала на эту старую ворону, сколько бы от нее не натерпелась! Она святая…
– Да бросьте вы, – отмахнулся Бартоломе. – Я как раз хочу доказать, что она здесь ни при чем.
– А моего слова вам будет не достаточно? Слова благородного дона Алонсо Монтехо?
– Представьте себе, нет! Мне нужны улики, доказательства.
Алонсо открыл было рот, чтобы разразиться очередным славословием во имя несчастной и невинной доньи Бланки, но Бартоломе остановил его:
– Зато мне будет достаточно вашего слова, что вы никак в этом деле не замешаны.
– Клянусь честью!
– Вы ничем не вредили донье Хуане?
– Нет!
– Вы не помогали скрыться донье Бланке?
– Нет!
– И вы не знаете, где она?
– Нет! Но я бы дорого дал, чтобы найти ее. Мне хотя бы знать, что она жива… Я жду ее, жду… Но, увы, напрасно!
– Вы бы бросили ваши ночные бдения, – посоветовал Бартоломе, – а то так можно и с жизнью расстаться.
– На что мне жизнь, если любовь всей моей жизни исчезла!
Бартоломе поморщился.
– А вдруг найдется, – предположил он, – и не увидит своего верного поклонника.
Дон Алонсо не заметил иронии в голосе инквизитора. Опустил голову, задумался.
Бартоломе стало жаль влюбленного юношу.
– У меня есть некоторые основания предполагать, что она жива и находится в безопасности.
– Вы что-то знаете? – схватил инквизитора за руку, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Скажите мне, скажите!
– Я пытаюсь узнать, – уклончиво ответил инквизитор. – И в том числе мне хотелось бы знать, не видели ли вы ночью около дома доньи Хуаны Хихон каких-нибудь подозрительных людей, праздношатающихся?
– Бывает, тут одна старуха по ночам бродит, – стал припоминать дон Алонсо. – Пьяная старуха. Пробирается потихоньку, вдоль домов, оглядывается… Как-то я попробовал с ней заговорить, а она как закричит!
С губ Бартоломе невольно сорвался смешок. Он понял, что Алонсо говорит о Каталине.
– А еще?
– Нет. Кажется, нет. Но я и не смотрю по сторонам.
– Лучше и оставьте ночные прогулки. Где мне вас найти в случае чего?
– А мне – вас? И кто вы такой?!
Бартоломе назвал свое светское имя. И пообещал, что, если донья Бланка найдется, он оставит записку для Алонсо Монтехо здесь, в этой таверне.


*   *   *

Как бы Санчо ни пытался развлечь Бланку, тоска и тревога не оставляли ее. Ей было скучно и одиноко. И хотелось, чтобы кто-нибудь пришел, пусть даже инквизитор… Или нет, пусть никто не приходит! Пусть лучше неизвестность! Неизвестность оставляет надежду. Бланка не понимала саму себя.
Иногда заглядывал Санчо, справлялся, не нужно ли ей чего. Бланка только качала головой. Но Санчо, видимо, понимал, что ей тоскливо, но не знал, чем развлечь пленницу. Из развлечений у нее теперь были только карты. Конечно, она не опустилась до того, чтобы резаться в карты со слугой. Поэтому раскладывала пасьянс. Раз за разом, бесконечное количество раз, просто чтобы хоть чем-нибудь занять себя. Хотя это и пагубное для души занятие. Впрочем, душа ее все равно загублена, так какая разница, больше или меньше еще одним грехом? Если ей все равно погибать, то не все ли равно, с картами или без? Она донесла на мужа, она, может быть, убила… Нет, нет, не убивала! Она поспешно смешивала карты, а затем начинала их раскладывать снова.
За этим занятием ее и застал Бартоломе.
– Сошелся? – с усмешкой спросил он.
– Нет, – смутилась Бланка, так, как будто ее застали за чем-то предосудительным.
– Уверяю вас, черти ничего дельного не подскажут, – инквизитор сел за стол напротив молодой женщины.
Бланка молчала, опустив глаза.
– Так вы, говорите, донесли на своего мужа?
– Да…
– Вы клевещете на себя. На Альфонсо де Охеду донесла Лусия Санчес.
– Это я ее научила…
– Сдается мне, сами бы вы до этого не додумались.
– Мы вместе придумали.
– Если уж вы донесли на мужа, то надо было заодно и на бабку настучать, – все так же насмешливо посоветовал инквизитор. – Избавились разом бы от обоих.
– Лусия не согласилась, – тихо произнесла Бланка. – Сказала, что не хочет потерять место.
– Значит, только из-за этого?
Бланка наконец осмелилась взглянуть инквизитору в глаза. Теперь она смотрела на него только с опаской, но уже без прежнего ужаса. Но не было и прежнего вызова, показной храбрости, за которой скрывают истинный страх, теперь в ее взгляде была скорее растерянность.
– Да…
– Что ж, ясно.
Бланка понимала, как она выглядит: сначала она донесла на нелюбимого мужа, а потом убила его мать. Он вправе ее подозревать.
Но инквизитор заговорил о другом.
– Имя Алонсо Монтехо вам знакомо?
– Да…
– Вы хорошо знаете этого человека?
– Да… то есть нет…
– Да или нет?
– Я не знаю, что вам ответить.
– Вы совсем запутались, дочь моя.
– Я не убивала.
– Бланка, – повторил он, – я вам верю.
Его рука накрыла ее руку, как во время их первой встречи. На этот раз Бланка не вздрогнула, не отшатнулась, но как будто осталась безучастной.
– Вы говорили с ним?
– Нет.
– Вы не рассказывали ему, что вас обижает муж, свекровь?
– Нет.
– А Лусия могла ему об этом рассказать?
– Вы хотите сказать, что он мог убить донью Хуану?! – вскинулась Бланка.
Что ж, решил Бартоломе, лучше гнев, чем безучастность. В гневе, по крайней мере, она похожа на живую женщину, а не на мумию в гробу.
– Я хочу понять, кто убил, но, признаться, пока что я не сильно продвинулся в этом деле, – доверительно признался инквизитор.
Они оба, и донья Бланка, и дон Алонсо клялись ему, что не убивали. Бартоломе им верил. Почти. Потому что даже самый честный человек не всегда говорит правду. И еще чаще ошибается, принимая ложь за истину.
– Но вы найдете убийцу? – теперь в ее голосе прозвучала надежда.
– Да, – сказал Бартоломе. – Ведь я обещал!


*   *   *

Через два дня Бартоломе наконец-то удалось встретиться с Хавьером Бернардесом, бывшим слугой доньи Хуаны Хихон. Дочь старика Анна – тощая сухопарая особа лет сорока – оказалась дома и открыла инквизитору дверь. Она очень удивилась, увидев, что ее отца спрашивает незнакомый священник. К нему уже давно, кроме давнего друга Пабло Альвареса, никто не заглядывал.
Бартоломе сказал, что хотел бы поговорить со стариком.
– Пожалуйста, проходите, поговорите, – ответила ему Анна и, не без ехидства добавила, – если, конечно, у вас что-нибудь получится. И презрительно поджала тонкие бескровные губы.
– Во всяком случае, я попытаюсь, – сказал Бартоломе.
Анна отвела его в комнату отца. Старик в это время листал молитвенник и даже не обратил внимания на вошедших, пока дочь не положила ему руку на плечо.
– Отец, к вам пришли.
Старик встал. Еще крепкий, кряжистый, с всклокоченными седыми волосами, он, однако, выглядел несколько отрешенным, словно мир для него оказался где-то за невидимой границей. Этот мир стал для него беззвучным, и он почти утратил к нему интерес.
– Я хотел бы поговорить с вами.
– А?..
– Вы долгие годы служили семье Хихон…
– Что? – старик наклонил голову и приложил руку к уху.
– Вы были слугой доньи Хуаны.
– Что-что?
– Вы хорошо знали донью Хуану и дона Альфонсо?
– Кого?
Бартоломе оглянулся по сторонам, словно в поисках подсказки, как ему поступить, даже как будто беспомощно.
Старик смотрел ему в рот, словно пытаясь читать по губам. Но у него мало что получалось.
Бартоломе бросил взгляд на молитвенник, который Хавьер положил на стол, и ему в голову пришла спасительная мысль.
– Ваш отец умеет читать? – обратился он к дочери старика.
– Да, святой отец.
– В доме найдется перо, чернила и бумага?
– Да.
– Принесите.
И Бартоломе написал как можно крупнее и четче: «Расскажите все, что вы знаете о семье Хихон».
– Так бы сразу и сказали, святой отец! – оживился старик. – Уж о ком, о ком, а о них я много чего могу порассказывать…
Бартоломе сел и приготовился слушать, всем своим видом изобразив внимание и заинтересованность, чтобы поощрить старика к откровенности.
– Полвека я у них на службе провел… То есть нанялся-то я еще к дону Альваро Хихону, отцу доньи Хуаны. У них тогда еще поместье было, а я там конюхом служил. И дом в городе был. Да, тот самый, что в конце улицы стоит. Но землю свою они после смерти дона Альваро и его жены продали, чтобы оплатить долги дона Альфонсо. Так вот, о чем это я… Нанялся я, значит, к дону Альваро Хихону… Я тогда совсем еще мальчишкой был… Уж очень я лошадей любил… А у дона Альваро было две кобылы… тьфу ты, две дочери!.. Почти мои ровесницы: одной восемнадцать, другой шестнадцать… Хуана и Хулия. Старшая Хуана, младшая Хулия.
Вопросы старику было задавать бесполезно, но, поскольку Хавьер говорил не переставая, Бартоломе оставалось только слушать. Видимо, Хавьеру, так же, как и его приятелю Пабло Альваресу, было приятно, что кто-то готов внимать его давним историям.
– Нет, не думайте, я за дочерьми дона Альваро не приударял… Я же понимал, кто они и кто я. Да и не только в этом было дело. Видите ли, обе они были не красавицами. Если вы старуху хоть раз видели, то понимаете… Только вот парни за Хулией бегали, несмотря на то, что лицом она не вышла. Да и то сказать, была она доброй и милой девушкой, а как улыбнется, так как будто даже и симпатичной становится, так и забываешь, что не красавица. И фигурой бог не обидел, все на месте, все как полагается. Не то что Хуана – злющая да тощая как доска. На старшую сестру никто и смотреть не хотел. Замуж она вышла поздно. Через десять лет после младшей сестры. Все уж думали, что она так в девках и останется. Или в монастырь уйдет. Зато уж в сыночке своем души не чаяла. Избаловала парня. Он что хотел, то и творил.
– Вы начали рассказывать про Хулию, – напомнил Бартоломе. – Что с ней стало?
Старик хоть и не услышал, но понял и вернулся к рассказу о младшей сестре.
– Так я про нее и говорю… Толпа достойных женихов у нее была. Только вышла она замуж против воли родителей. Тайком обвенчалась с одним молодым человеком… Звали его, помнится, Диего Альмагро. Всем был хорош: и смел, и красив, и Хулию страстно любил… Отчего же родители возражали, спросите вы? А не чистых он кровей, мавры у него были в роду. А если у тебя в жилах течет дурная кровь, то оно рано или поздно скажется. Так и здесь… Родители Хулии в конце концов дочь простили. Она сына родила. И вроде все было хорошо, да только оказалось, что муж ее тайно молился своему мавританскому богу… Арестовали его. Так и сгинул в застенках. А Хулия через три года снова замуж вышла. И опять ей повезло. Второй ее муж хоть и не красавец был, зато богач. Она с ним уехала в другой город. В Салор*, это где-то недалеко рядом с Толедо. И хорошо, что уехала. Здесь на нее коситься стали как на жену еретика. И сына она с собой забрала. А этот, новый ее муж, тоже ее любил, ни в чем ей не отказывал, мальчишку усыновил, так что зваться этот парень стал не Хуан Альмагро, а Хуан Моралес.
– Что же потом?..
– С Хулией-то? А ничего. Как у всех. Жила-жила да померла. Но старшую сестру до смерти не забывала. Деньгами ей помогала. Донья Хуана вышла замуж за дона Диего де Охеда, но быстро овдовела. Я так думаю, довела она мужа своими придирками. Он ведь беден был. Женился, потому что поместье ей досталось, наследников мужского пола у дона Альваро Хихон не было. А лучше бы жил в бедности, чем с такой мегерой! Вот сердце у него и сдало… А сынок их все по ветру пустил. Пил да гулял. Да и не только свое наследство, но и наследство жены спустил. Женился он на дочери соседей, чьи земли были рядом с владением семьи Хихон. Ее отец с юных лет был приятелем дона Альваро. Только Бланка с пятнадцати лет сиротой осталась. Умерли ее родители от какой-то хвори. А потом тетка ее побыстрее и выдала девицу замуж за дона Альфонсо, сбыла с рук, чтоб, значит, у нее у самой было поменьше хлопот. Донье Бланке тоже в наследство земля осталась, оливковая роща и виноградники. Но Альфонсо все заложил и распродал. В конце концов, только этот дом в городе у них и остался.
«На что же они жили?» – написал Бартоломе.
– Да ведь я уже сказал! Младшая сестра доньи Хуаны им помогала. А после ее смерти – ее сын. Сестры переписывались. Я сам эти письма отвозил. И деньги донья Хулия со мной передавала. То есть если бы дон Альфонсо не пил и не играл, то на жизнь им бы хватало. Донья Хуана даже слуг держала: меня да еще одного парня. Кухарка еще была. А потом и Лусию наняла. Правда, кухарка и тот парень быстро от хозяйки сбежали. Да и кто стерпит?! Она их за любую, даже пустяковую, провинность палкой охаживала.
«А вы почему остались?» – написал Бартоломе новый вопрос.
– В память о доне Альваро, наверно… Да и обязанности мои были мне по душе: ездить в Толедо и обратно. Свою-то лошадь я бы держать не мог. А так служба была не обременительной… Ну, на рынок сходить, починить что… А потом я глохнуть стал. Донья Хуана меня не сразу рассчитала. Сначала она говорила: «Может, и к лучшему, что ты плохо слышишь. По крайней мере, подслушивать не будешь. И даже случайно не услышишь, чего не надо». А потом, когда я совсем, можно сказать, слух потерял, она меня и выставила. Да и тяжело мне уже было туда-сюда разъезжать, стар я стал.
«Где теперь живет Хуан Моралес?»
– Там же, где и раньше, в Салоре. Он человек уважаемый в городе и ученый. Приемный отец ничего для него не жалел, отправил его на учебу в Саламанку. Давно это было… Дон Хуан теперь уже и сам в годах.
«Хуан Моралес и после смерти матери не забывал тетку?»
– Да. Только дальше в Салор и обратно ездил с деньгами и письмами уже не я, а слуга дона Хуана.
Больше Хавьер Бернардес ничего рассказать не мог. После того как Хавьер оставил службу у доньи Хуаны, они почти не виделись, разве что изредка встречались на улице, старик кланялся бывшей хозяйке, тем дело и ограничивалось. Кто мог ее убить? Да ее любой сосед с радостью бы пристукнул. Но одно дело хотеть, другое – сделать. Вряд ли кто из местных решился бы. Могла ли это сделать Бланка?.. Да кто ж ее знает!
Бартоломе поблагодарил старика за рассказ и отправился в трибунал.

* Город вымышленный.


*   *   *

После разговора с Хавьером Бернардесом этим же вечером Бартоломе написал в трибунал города Толедо, интересуясь, не замешана ли в чем предосудительном семья Моралес. Городок Салор находился в ведении инквизиции Толедо. Впрочем, на быстрый ответ доминиканец не надеялся. В святом трибунале дела разбирали неспешно, бумажная волокита тянулась годами. Так что Бартоломе не рассчитывал получить ответ раньше, чем через два-три месяца.
Два следующих дня он посвятил поиску в архиве дела Диего Альмагро. Осудили его, как выяснилось, больше сорока лет назад. В обвинении значилось все то, в чем обычно обвиняют тайных магометан: свинину не ел, часто совершал омовения и, будто бы, хранил у себя Коран. Диего Альмагро, как и большинство подозреваемых в ереси, сначала все отрицал, а потом, под пытками, признался. Коран у него, впрочем, так и не нашли. Но подсудимый показал, что священная книга мусульман у него действительно была, только он ее спрятал, а куда, забыл. Веры таким показаниям не было совершенно. Те, кого допрашивали с пристрастием, еще и не в таком сознавались. Лишь в одном Диего Альмагро был стоек: упорно твердил, что его жена ни при чем, о его тайных обрядах ничего не знала. Хулии Хихон удалось избежать ареста.
Ознакомившись с материалами дела, Бартоломе приказал доставить к нему на допрос Альфонсо де Охеду.
Со времени первого допроса, дон Альфонсо еще больше похудел, осунулся, щеки ввалились. И не признать было прежнего толстяка. Вид у бывшего гуляки был испуганный, затравленный, он с беспокойством озирался по сторонам.
– Успокойтесь, – сказал Бартоломе. – Видите же, кроме нас здесь никого нет. Так что я опять предлагаю вам всего лишь откровенный разговор.
Прежнюю спесь тюрьма из дона Альфонсо выбила совершенно. А смерть матери и вообще полностью сломила. А храбростью дон Альфонсо и раньше не отличался, точнее, храбрость ему заменяла наглость.
– Готов отвечать честно и откровенно, – промямлил он. – Спрашивайте, святой отец.
В его взгляде теперь сквозило что-то подобострастное и заискивающее.
– У вашей матери была сестра, донья Хулия. Вы ее помните?
– Как же мне ее помнить, если она уехала из города еще до моего рождения?
– Вы ее вообще никогда не видели?
– Видел… Один раз… Она в гости приезжала. Но я был слишком мал, я ее даже не запомнил. Встретил бы на улице – не узнал бы.
– А мать вам что-нибудь рассказывала про нее?
– Немного, – замялся дон Альфонсо.
– Что именно?
– Что… не помню точно…
– А вы постарайтесь.
– Я много чего забывать стал… Простите, святой отец.
– Вы знали, за чей счет живет ваша семья?
– И что с того?! – вскинул голову дон Альфонсо. На краткий миг в нем проснулась его прежняя нагловатая самоуверенность. – Это наше семейное дело!
– Значит, знали.
– Знал! Ну и что? В конце концов, донья Хулия многим обязана моей матери!
– Чем, интересно?
– А тем, что терпела ее рядом с собой! Она ведь предательница крови… – тут дон Альфонсо осекся и замолчал.
– Продолжайте, продолжайте, – улыбнулся Бартоломе.
– Ну… она вышла замуж за недостойного человека, – промямлил дон Альфонсо.
– А об этом «недостойном человеке» что вам известно?
– Я его никогда не знал! – выкрикнул арестант. – Он умер еще до моего рождения! Я ни в чем не виновен! Ни в чем!
Как бы ни притупился ум дона Альфонсо от постоянного пьянства, а тут он сообразил: то, что он оказался в родстве с осужденным инквизицией, говорило отнюдь не в его пользу.


*   *   *

Бланка по-прежнему боялась инквизитора, но это был уже не тот безотчетный страх, а, скорее, просто осторожность. И уж, конечно, это было не то чувство ужаса, смешанного с отвращением, которое внушал ей муж. Скорее, это было ощущение исходящей от инквизитора опасности и скрытой угрозы.
Каждый вечер она прислушивалась к шагам на лестнице. Он уже вернулся? Он зайдет к ней? или нет? Она и сама не понимала, чего она больше хотела: чтобы зашел или чтобы не зашел, ждет она этих посещений или боится. Лучше, наверно, чтобы зашел… Она уверяла себя, что просто надеется услышать от него хорошие новости.
Молодая женщина научилась различать по звуку шагов, кто поднимается наверх по лестнице. Она узнавала решительную, уверенную походку инквизитора, легкие шаги Санчо, тяжелую поступь тучной кухарки. Впрочем, та редко поднималась в жилые комнаты большого дома. Зато иногда Бланка слышала чужие шаги, явно женские. И женский смех в ответ на негромкие слова инквизитора. В таких случаях Бланка тихонько подкрадывалась к двери своей спальни, иногда даже чуть-чуть приоткрывала дверь, и прислушивалась. Она понимала, что поступает нехорошо, но любопытство было сильнее. А потом ей становилось тоскливо. Правильно сказала ей кухарка: в этом доме бывают женщины. И своей гостье инквизитор уделяет не так уж много внимания. Бланка даже себе не призналась бы, но испытывала нечто похожее на уколы ревности. Инквизитор про нее забыл? Ему безразлична ее судьба?..
Этим вечером инквизитор появился. Выглядел он очень задумчивым.
– Бланка, – сразу же задал он ей вопрос, – что вы знаете о семье вашего мужа?
– Это… нехорошие люди, – пролепетала она, слегка сбитая с толку. – Злые и себялюбивые.
– Я спрашиваю вас не об их пороках и недостатках!
– О чем же?
– Вы знаете, что у доньи Хуаны есть, точнее, была сестра, донья Хулия?
– Я о ней слышала.
– А о том, что стало с первым мужем доньи Хулии?
– Н-нет…
– Вам об этом не рассказывали? Впрочем, оно и понятно. Незачем вам было знать семейные тайны.
– А что с ним случилось?
– Он умер в тюрьме инквизиции.
– То есть, – тихо произнесла она, – у семьи Хихон запятнана репутация? Я не знала.
– Теперь этому семейству уже не отмыться, – чуть усмехнулся инквизитор. – Ведь ваш муж тоже сидит.
Молодая женщина опустила голову.
– Выходит, – заключил Бартоломе, – ни в  какие семейные тайны вас не посвящали. И у вас никогда не возникало никаких подозрений?
Бланка открыла было рот, но не успела ответить.
– Нет, я имею в виду вовсе не те мнимые прегрешения, которые вы приписали своему мужу, – с еле заметной усмешкой пояснил он. – Может быть, было что-то еще, что казалось вам подозрительным?
И вновь он, не дождавшись ее ответа, добавил:
– Только не пытайтесь выдумывать. А то, как я понял, вы на это горазды.
– Если у них и были какие-то секреты, то меня в них никто не стал бы посвящать!
– Бланка, злоумышленник, который проник в дом, что-то искал. Что бы это могло быть?
– Не знаю.
– Мог у доньи Хуаны быть тайник? Могла она что-нибудь прятать?
– Вряд ли, – покачала головой Бланка. – Ценного у нее ничего не было. То есть раньше были драгоценности, но они все проданы или заложены. А вырученные деньги пошли на покрытие долгов дона Альфонсо. Так же, впрочем, как и мои драгоценности, – добавила она со вздохом.
– То есть он все проиграл и пропил?
– Да…
– А могли быть у доньи Хуаны какие-нибудь бумаги?
– Не знаю… Откуда? Хотя… донья Хуана не разрешала мне заходить в свою комнату, а Лусия делала там уборку только под ее присмотром. Но я думала, старуха так поступала из вредности. Следила, чтобы Лусия не отлынивала от работы и тщательно вытирала пыль. А меня она просто не любила, и чем дальше, тем больше.
– А вы сами никогда не пытались ничего найти? Хотя бы деньги, чтобы покинуть этот дом?
– За кого вы меня принимаете?! – вздернула подбородок Бланка. – Я не воровка! Или вы по-прежнему думаете, что я… убила донью Бланку, а потом прихватила деньги или драгоценности и бежать? Но вы же сами видите: у меня ничего нет!
– Я вас не обыскивал.
Бланка отшатнулась.
Бартоломе вздохнул.
Разговор, по обыкновению, не складывался.
И на этот раз он сам был виноват: не следовало так шутить с этим забитым и запуганным существом.
– Бланка, – тихо произнес он. – Здесь вас никто не обидит. Даже если вы и в самом деле убили склочную старуху.
– Но сколько же можно повторять, я не убивала!
– Между прочим, на вашем месте бабку я бы тоже убил, – уже с откровенной усмешкой добавил инквизитор.
– Но я не…
– Да я знаю, знаю, – отмахнулся он. – Не убивали. Я ухожу. Спите спокойно. Я вас не побеспокою.


*   *   *

Лусия была не на шутку напугана. В трибунал она прибежала, запыхавшись. Сейчас девушка не стреляла глазками, не улыбалась по обыкновению, одновременно и лукаво, и слегка смущенно. Даже румянец со щек сбежал.
Был уже вечер, и ей повезло, что она застала инквизитора на месте.
– Что случилось, дочь моя? Что с тобой?
– Я… На меня чуть не напал какой-то злоумышленник!
– Так напал или не напал?
– Нет, – призналась Лусия. – Но ведь мог!
– Кто он? И что он хотел?
– Он подошел ко мне только что, на улице… Я была одна, – лепетала она. – Он сказал, чтобы я пустила его в дом…
– В дом?
– В дом доньи Хуаны. Он сказал, что ему нужно кое-что там взять.
У Бартоломе мелькнула мысль, уж не Алонсо ли захотел заполучить какой-нибудь предмет на память о своей неведомо куда пропавшей возлюбленной? Но неужели Лусия испугалась бы влюбленного юноши?! Она же его неплохо знала, она ему помогала.
– Кто?
– Ох, не знаю… Какой-то мужик… Большой, страшный…
– Ты его разглядела?
– Не очень… Ведь уже темно.
– Так что он хотел?
– Проникнуть в дом доньи Хуаны. Он сказал, что ему нужно найти кое-что… Что-то, что там спрятано.
– Что?
– Я не спросила. Я убежала.
– Дочь моя, расскажи по порядку, внимательно, не упуская ни одной мелочи. Ты шла по улице одна…
– Да. Я шла к Педро… Задумалась, замечталась, по сторонам не смотрела. А тут кто-то хвать меня за руку! «Вы, – говорит, – служили у сеньоры Хихон».
– А ты?
– «Да, – говорю, – и что с того?» Тут он и сказал, что ему надо попасть в дом. А я говорю: «Идите к черту!»
– А он?
– А он говорит: «Я тебе заплачу!» А я говорю: «Я ворам не пособница!» А он: «Я не вор, я возьму только то, что мне принадлежит!» «Вам, – говорю, – там ничего не принадлежит, я вас не знаю!»
– Ты его и правда никогда раньше не видела?
– Нет!
– А что он хотел найти?
– Не знаю.
– Как его зовут, он, конечно, тебе тоже не сказал.
– Нет. Но он сказал, где его найти, если я надумаю принять его предложение. Он обежал заплатить мне, если я соглашусь.
– Значит, ты согласишься.
– Помогать грабителю – да никогда! Вдруг донья Бланка вернется, а я в доме все растащено!
– А помочь святой инквизиции ты тоже не согласна?
Лусия тяжело вздохнула. Вздох был похож на всхлип. Но все же он означал согласие, пусть и против воли.
– Так где остановился этой «грабитель»?
– В трактире «Жирный кабан». Спросишь, говорит, постояльца из Толедо.
– Значит, пойдешь и спросишь.
– Но… Я пришла просить о защите, а вы меня прямо в лапы разбойнику толкаете! – возмутилась Лусия.
– Возьми с собой своего Педро, если боишься.
– Пожалуй, с ним и правда мне будет спокойнее…
– Дочь моя, – решительно сказал Бартоломе, – ты пойдешь на встречу с этим… грабителем. Ты приведешь его, куда он просит. Но только тогда, когда я тебе скажу. А завтра утром мы с тобой тоже пойдем в дом доньи Хуаны и снова все там осмотрим. Кажется, я что-то упустил в прошлый раз.


*   *   *

В спальне доньи Хуаны Лусия уже навела порядок: кровать аккуратно заправлена, пол подметен, перья из распоротой подушки его больше не устилают. Тем не менее, доме стало ощущаться какое-то запустение и заброшенность, точно дом стал скучать по исчезнувшим хозяевам.
Лусия послушно следовала за инквизитором, но, по всей видимости, чувствовала себя неуютно, переминалась с ноги на ногу, точно хотела поскорее убежать отсюда.
Бартоломе не представлял, что искать и где.
– Не видела ли ты в доме каких-нибудь вещей, которые действительно не принадлежали ни донье Хуане, ни дону Альфонсо? – спросил Бартоломе служанку.
Та ответила, что, наоборот, из дома мало-помалу исчезали вещи, принадлежавшие донье Хуане и дону Альфонсо, потому что дон Альфонсо потихоньку сбывал немногочисленные драгоценности ростовщикам, а одежду – старьевщикам.
Бартоломе выдвинул один за другим ящики стола, но там нашлась только стопка пожелтевшей бумаги, пыльные перья и чернильница с засохшими чернилами.
Бартоломе взял со стола шкатулку, как и в прошлый раз, вытряхнул ее содержимое на стол. Усмехнулся. Колечки большой ценности не представляли. В основном – олово, медь. Хотя попалось одно из серебра. Правда, у Лусии при виде этих «сокровищ» заблестели глазки. Но если она что-то и взяла себе после смерти хозяйки, то полностью опустошить шкатулку все-таки не посмела.
Бартоломе же хотел лишь проверить, нет ли у коробочки двойного дна. Никаких потайных гвоздиков и пружинок он не обнаружил, да и стенки шкатулки казались довольно тонкими. Вздохнув, инквизитор поставил «сокровищницу» на место, передвинул подсвечник. И неловким движением смахнул на пол библию. Книга упала на пол с глухим стуком и раскрылась. По полу разлетелись бумажные листки. Но это были не выпавшие страницы. Бартоломе на мгновение замер. Это была не книга. Это была еще одна шкатулка. Середина страниц в библии была вырезана, от них оставлены лишь края. На вид – книга, а на самом деле – потайной ларчик. И в этой книге-коробке еще оставались сложенные вчетверо листки бумаги.
Бартоломе поспешно собрал разлетевшиеся листки. Лусия бросилась ему помогать и подняла книгу. Инквизитор поспешно взял у нее библию, почти вырвал.
У него даже слегка задрожали руки. И в душе что-то дрогнуло от предчувствия: вот она – разгадка!
Нечего сказать, старуха знала толк в тайниках: если хочешь что-нибудь спрятать, положи на самое видное место. Однако не побоялась испортить священную книгу…
Инквизитор развернул первый попавшийся лист.
«Моя дорогая сестра!
Я счастлива сообщить тебе, что у меня все хорошо. Лишь воспоминания еще терзают меня. Но я чувствую, что с каждым днем они тускнеют. Прошлое отпускает меня. Бедный Диего! Я уверена, до сих пор уверена, что он пострадал безвинно…»
Речь идет об осужденном инквизицией Диего Альмагро, понял Бартоломе, бросив взгляд на подпись в конце послания: «Твоя сестра Хулия».
«Мне так жаль, что тебе приходится бедствовать, – гласило следующее письмо. – Ты же знаешь, Хуана, я всегда готова прийти тебе на помощь. Тем более, что мой муж мне ни в чем не отказывает…» Дальше Хулия рассказывала, как ей хорошо живется, какие у нее появились новые платья. «Жаль только, что прошлое не отпускает меня. А мне казалось, что я уже начала забывать… Ведь мой Фернандо такой нежный, такой заботливый… Но Диего мне по-прежнему снится. Не мог он быть вероотступником, не мог!».
Мало-помалу тон писем стал меняться.
«Я не ждала от тебя такого, сестра!»
Интересно, чего же она не ждала?
Послания становились все короче и холоднее.
«У меня все хорошо. Надеюсь, у тебя тоже. Прилагаю к письму двадцать дублонов».
«Может быть, ты наконец уже оставишь нашу семью в покое?! Разве я не сполна расплатилась с тобой?!»
Последней лежала записка: «Подавись, кровопийца!»
Пока инквизитор читал, Лусия неотрывно следила за выражением его лица. Весь ее вид выражал нетерпение. Очевидно, ей тоже хотелось узнать тайну. Но спросить она не решилась.
– Донья Хуана говорила когда-нибудь о своей сестре? – спросил инквизитор.
– Изредка.
– И что она говорила?
– Ругала, как и всех.
– За что?
– А моей хозяйке и повода не надо было, чтобы ругаться. Ее послушать, так хороших людей вообще на свете нет и никогда не было. Разве что ее ненаглядный сыночек.
– А сестра перед ней в чем провинилась?
– Донья Хуана говорила, что она скупердяйка. Могла бы и лучше помогать старшей сестре, ведь у нее есть возможность. А если та откажется, говорила донья Хуана, то она ей покажет. Она знает, как ее наказать.
– Как – не сказала?
Лусия пожала плечами.
– То есть у сестер испортились отношения, но младшая по-прежнему продолжала помогать старшей?
– Наверно, точно не знаю. Не стане же хозяйка со служанкой откровенничать!
– Но, как я понимаю, донья Хуана и дон Альфонсо и жили за счет помощи доньи Хулии. Причем неплохо жили. Даже слуг держали.
– Наверно… Мне хозяйка платила почти всегда вовремя.
– Что ж, понятно… Набирайся храбрости, чтобы через два дня встретиться с человеком, который хотел проникнуть сюда.
– А… – рискнула поинтересоваться Лусия, – эти бумажки – это ведь то, что он хотел найти, да?
– Вероятно, – сказал инквизитор и задумался.


*   *   *

Хозяин таверны «Жирный кабан» Бернардо Бернардес страшно перепугался, когда его препроводили в священный трибунал. Он не чувствовал за собой никакой вины. Но ведь пострадать можно и без вины, по несправедливому навету! А от соседей всякого ожидать можно…
Был Бернардо Бернандес толстым, лысым и пузатым, наверняка не менее толстым, чем кабан, в честь которого он и назвал свое заведение.
Когда Бернардес приветствовал инквизитора, голос его заметно дрожал.
Бартоломе заметил его страх, усмехнулся в душе, но вслух постарался ободрить трактирщика, в конце концов, ему нужно было, чтобы этот человек хорошо соображал и внятно отвечал на вопросы. Впрочем, небольшая доля страха не помещает, страх зачастую способствует откровенности.
– Святой церкви требуется ваша помощь, сын мой, – сказал Бартоломе. – О тебе известно, что ты добрый католик.
На самом деле, инквизитор ничего не знал о трактирщике. Но пусть тот думает, что святая церковь о нем хорошего мнения.
– Святой отец, – залепетал Бернардес, – я так рад, что могу вам чем-то услужить… Так рад… Счастлив, можно сказать…
Даже всхлипнул от избытка чувств, как будто хрюкнул. Этакий большой несчастный поросенок. Добрый и невинный, как младенец.
Уголки его губ опустились и дрожали, как у человека, который готов расплакаться. То есть рад-то он, конечно, рад, но предпочел бы сейчас находиться за стойкой своего заведения, а не на жесткой деревянной скамье в святом трибунале. Но продолжал торопливо заверять, как он рад и счастлив. Можно сказать, всегда ждал того момента, когда его вызовут на допрос в инквизицию.
– Это видно, – коротко заметил Бартоломе.
Трактирщик замолчал.
– Так чем же… могу помочь? Я ведь… все что угодно… Вы же знаете…
– Пока я ничего не знаю! – оборвал его Бартоломе. – Вот и расскажете!
– Готов… как на исповеди… Грешен…
– Да не спрашиваю я о твоих грехах! – разозлился Бартоломе. – Лучше о своих постояльцах расскажи!
– Так и они грешники… Все мы грешники…
– И чем же они грешны?
– Так ведь пьют, святой отец! Беспрерывно пьют! Пьют и жрут! Жрут и пьют! И я вместе с ними, святой отец! Грешен, грешен…
– А скажи мне, сын мой, человек из Толедо, который остановился у тебя, тоже жрет и пьет?
– Из Толедо?
– Да, и с Толедо.
– Нет, такого. Сейчас у меня шесть человек постояльцев, из Севильи есть, из Гранады… Да три крестьянина из окрестных деревень.
– А из Толедо нет никого?
– Есть из какого-то городишки под Толедо… Солар или что-то в этом роде…
– Как зовут этого человека?
– Да я, святой отец, в душу к постояльцам не лезу… Назовут себя – ладно, нет – так и быть.
– А он себя не назвал?
– Только по имени. Дон Хуан.
– И как ведет себя этот дон Хуан?
Трактирщик насторожился. Облизнул пересохшие губы. Скажешь, что хорошо, а вдруг этого постояльца в чем-то подозревают? Скажешь, что плохо, а вдруг это человек служит инквизиции и нарочно подослан?
– Жрет и пьет? – с насмешкой подсказал Бартоломе.
– Жрет и пьет! – с радостью подтвердил Бернардес. – А что еще в трактире делать?!
– А куда ходит?
– Так ведь он, святой отец, не докладывается…
– Надолго он у тебя остановился?
– Сказал, что приехал по делам. Как только дела закончит, так и уедет.
– А что за дела?
– Не знаю, святой отец. Он не очень-то разговорчив.
– Надеюсь, ты тоже будешь держать язык за зубами.
– О, конечно, святой отец!.. Разве я не понимаю?! Дело важное, секретное…
– Не понимаешь! – отрезал Бартоломе. – Но молчать будешь.
– Да-да! – закивал трактирщик.
– Можешь идти, сын мой. Если святой церкви еще понадобится твоя помощь, тебя позовут.
Бернардес, несмотря на свои уверения в вечной преданности, ретировался так быстро, как только мог. Значит, разговор в святом трибунале ему не слишком понравился.
Впрочем, инквизитору не было дела до чувств трактирщика. Ему и без того было над чем подумать.
Итак, в трактире «Жирный кабан» живет постоялец из Солара. По имени дон Хуан. Это Хуан Моралес, сомневаться не приходится. Он хочет попасть в дом доньи Хуаны и потому пытается подкупить Лусию. Вполне можно предположить, что он там уже был. И пытался найти… пытался найти письма своей матери! Письма, в которых донья Хулия вспоминает о своем первом муже, осужденном инквизицией. Письма, в которых она просит сестру оставить ее в покое.
Хуан Моралес хочет получить эти письма.
Что ж, завтра вечером Лусия приведет его туда, куда он так стремится попасть.

*   *   *

Бартоломе ждал Моралеса в комнате доньи Хуаны.
Инквизитор сидел за столом лицом к двери. Левая рука на столе, правая не видна, опущена. Перед ним на столе лежала раскрытая библия. Только писем в этой «шкатулке» уже не было.
Вскоре доминиканец услышал, как хлопнула входная дверь, затем до его слуха донеслись приглушенные голоса, мужской и женский: Лусия привела посетителя.
Потом под тяжестью шагов незнакомца заскрипели ступени лестницы.
И, наконец, в дверях появился и он сам.
Поскольку вошедший держал в руке фонарь, и Бартоломе мог хорошо его рассмотреть. Это был высокий, крупный и, по всей видимости, сильный мужчина, некрасивый, с тяжелой нижней челюстью и отвисшими брылами. Где-то Бартоломе уже видел подобное, «лошадиное» лицо. Конечно же, он походил на донью Хуану! Фамильные черты явно прослеживались. На поясе у него висел кинжал, плащ слегка приподнимала шпага, однако у инквизитора мгновенно сложилось впечатление, что оружие этому человеку скорее мешает: в дверях он зацепился эфесом за косяк, тихо ругнулся и тут увидел сидевшего за столом доминиканца и оторопел. Лицо его приняло растерянное выражение. Он сделал шаг назад, потом вперед и наконец невпопад задал вопрос:
– Что вы тут делаете?
– А вы?
– Я…
– В гости зашли, я так полагаю?
– Д-да, – неуверенно согласился «гость».
– И к кому же?
– У меня здесь дело…
– Представьте себе, у меня тоже! Вот, кстати, и ответ на вопрос, что я здесь делаю: жду вас.
– Меня?
– За письмами пришли, надо полагать?
– А ваше какое дело?! Кто вы вообще такой?! – попытался возмутиться дон Хуан, но получилось у него это не слишком уверенно.
– Бартоломе де Сильва-и-Вальес, – пожал плечами доминиканец, – инквизитор. А вы можете не представляться, я и так знаю. Ваше имя Хуан Моралес.
Даже в полумраке было заметно, что лицо дона Хуана приняло еще более растерянное выражение. Замешательством гостя следовало воспользоваться.
Бартоломе отнюдь не был полностью уверен, что перед ним преступник, но сказал:
– Точнее, вы – Хуан Альмагро, племянник доньи Хуаны и ее убийца.
Иногда достаточно напугать или удивить человека, чтобы тот выдал себя.
Дон Хуан шагнул к двери.
– Стоять!
Теперь в грудь ему смотрел ствол пистолета.
Дон Хуан вздрогнул.
Доминиканец негромко рассмеялся.
– Бежать вы все равно не сможете, – с улыбкой сообщил он. – Дом окружен. Стража стоит внизу у лестницы, стоит у входа в дом, стоит под окнами, балконом, стоит вокруг дома. Вы арестованы, Хуан Моралес, точнее, Хуан Альмагро. Мои люди прибегут сюда при звуке выстрела, при малейшем крике.
– Лжете, – не очень уверенно предположил Хуан Моралес.
– Убедитесь сами, – Бартоломе указал пистолетом на дверь.
Хуан Моралес вышел и тотчас же вернулся. Лицо его как будто еще больше вытянулось.
Бартоломе был готов к тому, что убийца доньи Хуаны будет сопротивляться, попытается бежать, поэтому хорошо подготовился к встрече с преступником. Задержать убийцу были готовы пятнадцать стражников.
Но вместо того чтобы сопротивляться, этот крупный, сильный мужчина вдруг жалобно произнес:
– Отпустите меня… Пожалуйста, отпустите!
В его глазах застыла мольба.
– Вы же ничего не знаете…
– Ошибаетесь. Я знаю если не все, но многое.
– Я не хотел никого убивать! Это получилось случайно… И теперь мне придется расплачиваться муками совести…
– Ах, какая тяжкая расплата! По-моему, тюрьма в таких случаях все-таки надежнее.
– Старуха сама виновата… Уверяю вас, я не хотел!
– И вы пришли к донье Хуане не затем, чтобы убивать?
– Нет, конечно же, нет! Только затем, чтобы забрать письма моей матери.
– Садитесь, – Бартоломе кивнул на стул. – Рассказывайте.
– Вы бы убрали эту вещицу, – Хуан кивнул на пистолет. – Когда тебе в глаза смотрит ствол, это не располагает к дружеской беседе.
– Зато к откровенности – располагает, – заметил Бартоломе, но оружие все-таки опустил, положил на стол, правда, руку с рукояти не убрал.
– В случае чего, пристрелить вас я все равно успею, – сообщил он. – А не успею я, так успеют другие. Ловушка уже захлопнулась. Выйти отсюда вы не сможете.
Дон Хуан побледнел.
– Рассказывайте. Что ж вы замолчали?
Хуан Моралес тяжело опустился на стул, стащил с головы шляпу и вытер ею вспотевшее лицо.
– Я добрый католик, я честный, порядочный человек… Разве я виноват в том, что мой отец был осужден святым трибуналом? Я был совсем маленьким, когда это случилось, – сбивчиво заговорил он. – Я ничего толком не понимал… Я почти не помнил отца… Моя мать снова вышла замуж, мы уехали в другой город, а Хайме Моралес заменил мне отца… Он ничего не жалел для нас с матерью, он любил нас обоих. Я хорошо учился, я подавал надежды… Отчим отправил меня изучать право в Саламанку. Мы все были счастливы. Но прошлое может помешать и настоящему, и будущему! Оно как цепь, которая не позволяет уйти далеко от того, что было… Оно вечно будет отягощать тебя. Почему? Почему?!
– Поэтому вы и решили отправить на тот свет старуху? Прошлое, так сказать, убивали?
– Да не хотел я никого убивать, я же сказал! Я приехал только затем, чтобы забрать письма и договориться с этой мерзкой бабкой! Моя мать всегда помогала сестре. Сначала по доброте душевной, потому что могла себе это позволить. Потом по привычке… Потом… потом она решила, что довольно. То есть стала присылать деньги пореже… В конце концов, почему она должна была кого-то содержать?! И тут донья Хуана напомнила ей о прошлом… Она написала, что донесет на нее инквизитором, если та прекратит оказывать помощь ей и ее сыну. Она напомнила моей матери, что та бывшая жена еретика. Бывшая жена мавра. Что она всегда будет под подозрением. И ее дети тоже. А мой мать была настолько глупа… то есть доверчива и наивна, что, когда они с доньей Хуаной еще были в добрых отношениях, писала ей о своих переживаниях, вспоминала прошлое. Вот эти-то письма Хуана и грозилась отнести в святой трибунал. Ее угрозы не прекратились и после смерти моей матери. Я терпел это пять лет! В конце концов, я решил приехать и забрать письма. Заплатить ей крупную сумму в последний раз, на худой конец.
– Насколько я понимаю, она отказалась?
– Да. Она начала кричать и ударила меня посохом. Я не успел подумать, как вырвал палку из ее рук и тоже ударил… Я не помнил себя! Это получилось само собой! Я не хотел убивать! Даже такую гадину, как она…
Дон Хуан закрыл лицо руками.
– Почему же вы решили навестить родственницу именно сейчас, не раньше и не позже?
– Мне предложили место алькальда. А если бы выяснилось, что в моих жилах течет мавританская кровь, не видать бы мне этой должности… Да что я… Моему сыну тоже никогда не видать хорошего места. А он сейчас учится в университете. Мои дочери не смогут выйти замуж…
– Если ваши дочери похожи на вас, то им не поможет даже чистота крови, – не удержался от заметил Бартоломе.
– И все почему? Потому что в моих жилах течет кровь морисков! Да много ли той крови… И разве дети отвечают за грехи отцов?! А, отвечают?! Вы должны знать богословие, ответьте мне!
– Право изучали, значит… Защитник из вас вышел бы хороший. Да и судья был бы неплохой. Снисходительный. Или вы снисходительны только сами к себе?
В глазах Хуана зажглась надежда.
– Тем не менее, вы убили.
– Непреднамеренно!
Бартоломе даже стало жаль убийцу. Тем более, что тот отнюдь не производил впечатления злодея. По всей видимости, он не врет, подумал Бартоломе. Вот только, даже если бы он и заполучил письма, его бы это не спасло, вздумай инквизиторы всерьез им заняться. Даже если бы письма были спрятаны или уничтожены, это мало что бы изменило. Все дела еретиков вечно хранились в архивах святого трибунала. Лежит там где-то и дело Диего Альмагро. Правда, о нем могли никогда и не вспомнить. И веками бы эти бумаги покрывались бы пылью, их грызли бы мыши…
Но вслух инквизитор ничего не сказал, только вздохнул.
Хуан заметил его душевную борьбу и жалобно произнес:
– Отпустите меня… Пожалуйста, отпустите!
В его глазах застыла мольба.
– Нет, – покачал головой инквизитор.
– Я не виноват! Я не хотел! Это получилось случайно!
И все же Бартоломе чуть-чуть не поддался жалости. И если бы сейчас у него дома не пряталась несчастная женщина, над которой нависла угроза ареста по ложному обвинению, инквизитор, возможно, и отпустил бы убийцу. Но Бланка ждала.
– Старуха – вымогательница… Да вы и сами знаете!
– Но вы – убийца.
– По злосчастному стечению обстоятельств! Да и убил я мерзкую бабку, злодейку…
– Старуха, конечно, последняя тварь, не стану с вами спорить, – согласился Бартоломе, – но отвечать вы все равно будете по закону. Dura lex, sed lex.
И он выстрелил в потолок. Вслед за этим в комнату ворвалась вооруженная стража.



*   *   *

Инквизитор вернулся домой рано утром. Бланка уже встала. Молодая женщина вообще почти не спала этой ночью. Она не желала признаться даже сама себе, но она волновалась, если брат Себастьян долго отсутствовал, особенно, если он пропадал где-то ночами. Она понимала, что теперь ее судьба зависит целиком от него. И теперь боялась не только за себя, но и за него. Просыпалась при малейшем шорохе. Прислушивалась к шагам на лестнице.
Инквизитор редко заглядывал к ней сразу же, как только возвращался.
Но сейчас он толкнул дверь, даже не потрудившись постучать. А если бы она была еще в постели? Впрочем, при его появлении она так или иначе пугалась и смущалась, хотя уже и далеко не так сильно, как в первое время.
Долгие годы жизни во враждебном окружении развили у Бланки интуицию. Она научилась различать малейшую перемену настроения у своих мучителей. Инквизитор – ее защитник – тоже был мучителем. Или же мог стать им в любой момент. Но, кажется, на этот раз он был в хорошем настроении.
– Убийца пойман, – сразу же сказал он. – Бланка, вы можете вернуться домой.
– Кто? – только и спросила она.
– Хуан Моралес. Это имя вам о чем-нибудь говорит?
– Это племянник доньи Хуаны.
– Верно. Он и прикончил тетушку.
Бланка растерянно молчала. Она даже не догадалась его поблагодарить.
Дни и ночи она надеялась, что обвинение будет с нее снято, а теперь не знала, что сказать.
– Бланка, вы меня слышите? Вы невиновны. Вы можете вернуться домой.
Она по-прежнему стояла, застыв, как изваяние.
Бартоломе бросил ей ключ. Она его не поймала. Подняла с пола и растерянно повертела в руках. Она поняла, что это ключ от входной двери дома доньи Хуаны. Бланка ведь бежала от гнева свекрови, ничего с собой не захватив.
– Что же вы стоите?
– Я… могу идти?
– Конечно.
– Домой?
– Да, черт возьми! Единственное, я посоветовал бы вам не задерживаться в этом городе. Я не смогу долго держать вашего мужа в тюрьме. Если человек пьет и бьет жену – это еще не ересь. Грех, но не ересь. Больше я ничем не могу вам помочь.
– Вы и так много сделали для меня, – наконец признала она.
– Этот юноша, Алонсо Монтехо, ждет вас, все ночи напролет проводит под вашим балконом. Дон Альфонсо вряд ли простит вам, что вы засадили его за решетку, пусть даже всего на два-три месяца. Так что мой вам совет – бегите.
– Куда?
– Этот мир достаточно велик, чтобы в нем было где укрыться.
Бланка нерешительно сделала шаг к двери и остановилась.
– А вы меня отпускаете… просто так?
– Что-нибудь еще? – с усмешкой поинтересовался он.
– Я не должна… отблагодарить вас?
– Лучшей благодарностью будет, если вы наконец покинете мой дом!
Он был намеренно груб.
– И я вам ничего не должна?
– Убирайтесь к черту! – раздраженно бросил он и, чуть помолчав, добавил. – Пока я не передумал.
Больше она не медлила.
Ушла, не оглядываясь.
И то ли ей показалось, или то ли за ее спиной и правда раздался вздох облегчения.
*   *   *

Однажды вечером, спустя месяц после происшедших событий, возвращаясь с заседания трибунала святой инквизиции, Бартоломе проходил мимо дома доньи Хуаны. Он говорил себе, что просто хочет совершить прогулку, когда дневная жара уже спала. Он мог бы пойти домой. Но пошел в противоположную от своего дома сторону. И оказался здесь. На самом деле, он испытывал любопытство и намеревался расспросить соседей, не знаю ли они что-нибудь о судьбе доньи Бланки.
Бартоломе ожидал увидеть дом доньи Хуаны темным, мрачным, покинутым. Но на втором этаже тускло светилось окно: кто-то сидел при свечах. Недолго думая, Бартоломе постучал. Ему открыли почти сразу. Открыла Лусия. Она как будто ничуть не удивилась  появлению инквизитора, словно ждала, что он придет, словно так и надо было.
Зато Бартоломе не смог скрыть удивления, и служанка это заметила. Она вообще была очень наблюдательной.
– Входите, входите, святой отец! Сеньора будет рада вас видеть! А то она скучает, бедняжка! Она надеялась, что вы придете.
– Вот как! – только и смог вымолвить Бартоломе.
Пока Лусия, со свечой в руке, провожала доминиканца наверх, в покои хозяйки, не переставая болтать:
– Мне сеньора все рассказала. О том, как пряталась у вас, как вы о ней заботились…
– Мы ведь с ней почти как подруги, – не без гордости сообщила она. – Госпожа от меня ничего не скрывает. У нее ведь, кроме меня, теперь никого нет.
– А как же Алонсо?
– Да ведь он совсем мальчишка, что с него взять?!
– А ведь ты играла на его стороне, – напомнил Бартоломе.
– Да только ничего он не выиграл. Сеньора его отшила.
– Вот как! – повторил Бартоломе.
– Да, вот так… А вас сеньора часто вспоминала. Так ведь, сеньора? – при этих словах Лусия распахнула дверь.
Служанка даже не позаботилась о том, чтобы предупредить свою госпожу, доложить о посетителе. Словно знала, что это не случайный, а долгожданный гость.
– Так ведь, сеньора? Я говорю, вы часто вспоминали отца инквизитора…
Бланка сидела в кресле с книгой на коленях.
При виде инквизитора Бланка медленно поднялась.
Книга соскользнула на пол.
– Вы все-таки пришли, – тихо произнесла молодая женщина.
– А не должен был? – чуть заметно усмехнулся Бартоломе.
– Нет. почему же… Напротив… Я думала…
– Что?
– Что вспомните обо мне, – чуть слышно произнесла она.
– Я о вас и не забывал.
– Правда?!
– Правда…
Бартоломе немного помолчал и добавил:
– Но я думал, что вы уехали.
– Вы хотите сказать, что я… должна была сбежать с любовником?
– А почему бы и нет?
– Потому что, вопреки всем наветам, я никогда не изменяла своему мужу!
– А зря!
– Это грех!
– А упрятать мужа за решетку – не грех?
Молодая женщина опустила голову.
– Я вынужден напомнить вам: ваш муж скоро выйдет на свободу. Я не вижу причины задерживать его и дальше.
Бланка побледнела.
На мгновение она замерла и вдруг выкрикнула:
– Сделайте так, чтобы он не вернулся! Вы же можете! Вы же можете это сделать!
– Но почему я должен это делать?..
– А почему вы приютили меня? Почему помогли?
– Тогда я старался восстановить справедливость и найти настоящего убийцу, а теперь вы предлагаете мне преступить закон.
– А что, вы никогда этого не делали? – она с вызовом вскинула голову.
Он рассмеялся.
– Я угадала, да? Угадала?
– Почти.
– Тогда… пожалуйста, сделайте что-нибудь! Вы уже один раз помогли мне! Помогите и во второй!
– Вы ненасытны.
Бланка уже не столько просила, сколько требовала.
Он с трудом узнавал прежнюю робкую женщину. Что ж, понятно… Ей понравилось жить в тишине и спокойствии, и теперь она не хочет терять эту спокойную жизнь. Она даже готова за нее побороться.
Впрочем, ее внезапный порыв уже утих.
– Хотите, я встану перед вами на колени? – теперь казалось, что она готова была расплакаться.
– В прошлый раз вы не спрашивали, а на коленях молили меня, чтобы я освободил вашего мужа, – напомнил Бартоломе.
– Я просила вопреки своему желанию!
– Как же вы ненавидите своего мужа!
– Он и его мать превратили мою жизнь в ад. Да, я научилась жить в аду, но от этого ад не перестал быть адом. И я не хочу туда возвращаться!
– И на что вы готовы пойти ради этого?
Бланка тихо опустилась на колени.
– Черт бы вас побрал! – не выдержал инквизитор, однако бросился ее поднимать.
Она не отстранилась, как раньше, напротив, прильнула к нему и тихо прошептала:
– Помогите мне. Пожалуйста, помогите…
– Только на этот раз я вас просто так не отпущу, – пообещал инквизитор, – и заплатить вам все-таки придется.
– Хорошо, – прошептала она. – Пусть будет так!