Слабое звено Глава 5

Ссылка на Главу 4: http://proza.ru/2026/09/22/630


5. Направляясь к другу на Валдай, Кирилл Олегович выехал из Москвы глубокой ночью, предварительно хорошо выспавшись, заправив и загрузив автомобиль.

н с молодости любил ночные путешествия, когда можно мчаться без помех и задержек как в космическом корабле – один во всей вселенной. В ночной темноте, время от времени разрываемой светом фар редких встречных автомобилей, Кирилл Олегович пересёк Московскую область, миновал Тверь и встретил бежевый мартовский рассвет где-то на траверзе Вышнего Волочка под звуки свинга от неведомой местной радиостанции и запах крепкого кофе из термоса.

В девять часов утра Терентьев уже парковался на узкой деревенской улице, стараясь прижаться вплотную к сугробу, который полностью укрыл штакетник, огораживавший палисадник перед домом Мельникова. Запах снега, практически забытый уже в Москве, дымок из трубы знакомого деревенского дома, обновлённого белым сайдингом, окошко, гостеприимно светившее тускнеющим на восходе светом, – от всего этого Терентьеву сделалось спокойно и хорошо. Он открыл дверь автомобиля и ступил на наст, который весело хрустнул под его ногой ажурной коркой. С соседнего участка раздался заливистый собачий лай, подхваченный ещё парой визгливых пёсиков неподалёку.

– Мелочь тявкает, – удовлетворённо подумал Кирилл Олегович, – крупных псов уже почти не держат. Цивилизуемся.

Калитка была лишь прикрыта, для чужих. Терентьев, толкнув её ногой, прошёл внутрь и по расчищенной узкой дорожке двинулся к крыльцу. Руки его были заняты поклажей, которую он, подойдя к двери, хотел уже поставить в снег, чтобы постучать или позвонить, но дверь открылась и на пороге появилась жена Мельникова Вера в накинутом на плечи пуховом платке.

– Заходи скорее, Кира, – сказала она так, будто вчера расстались, – а то холоду напустим.

Терентьев шагнул в тепло сеней, а оттуда в переднюю, где, торопливо опустив на пол чемодан и коробки, обнял и расцеловал боевую подругу Виктора Михайловича Мельникова, одного из самых близких своих друзей и по совместительству своего бывшего начальника по службе в Приморье. За несколько лет, в которые не виделись, Вера Мельникова слегка располнела и как бы потеряла в росте, но лицо её казалось почти не тронутым возрастом, а подкрашенные глаза блестели, как и двадцать лет назад, ни за что не скажешь, что дело идёт к шестидесяти.

Граница между теплом и холодом в деревенской избе резче и отчётливей, чем в городском здании или в современном коттедже. Терентьеву быстро стало жарко, и он разоблачился до футболки.

Вера проводила его в ванную комнату.
– Витя спит ещё, – сказал она, – сполосни руки, садись за стол. Начнём завтракать без него.
– А что он спит-то? Десятый час уже, – спросил Терентьев, жадно разглядывая комнату, которая почти не изменилась с его прошлого приезда. Только картин прибавилось на стенах. Напротив трёх окошек, выходивших на деревенскую улицу, размещались местные пейзажи. На стене перед кухонной нишей – натюрморты с фруктами, на противоположной стене – цветы. Картины писаны маслом в ярких тонах, будто рисовала рука молодого человека.

Впечатление молодости усугублялось небрежностью в передаче перспективы и вообще шутками с геометрией. Объёмам и предметам на картинах недоставало устойчивости. Лимоны на столе, хоть и отбрасывали тени, казались висящими в воздухе.

Перспективы деревенских улиц и ряды домиков в пейзажах не замыкались в одной далёкой точке, а вольно расползались по холсту, так, что и не скажешь, то ли это задумка современного свободного художника, то ли огрехи в технике. Зато краски были яркие и праздничные, так что при взгляде на эти картины хотелось улыбнуться.
– Живописец видит пятна, а не линии, Кира. Пятна! – когда-то давно объяснял ему Мельников. – А у тебя линейное, графическое мышление, идущее от разума. Ты разлагаешь натуру, а я её воссоздаю…

– Почему спит? – переспросила Терентьева Вера Михайловна. – Такая у него жизнь теперь. В её голосе Терентьеву послышалось беспокойство.
– Со здоровьем что-нибудь?
– Не в этом дело.
– А что, подквашивает? – Терентьев щёлкнул себя по кадыку. Сейчас молодёжь и не поймёт, что означал этот жест, случайно вынутый из прошлого, двадцатого века. Вера поняла.

– Да, выпьет, а потом спит. Рисует и спит. Нарисовал он много, пока холсты не кончились. А холст кончится – по писаному рисует, как Ван-Гог.
Сказано это было не в осуждение, а наоборот очень душевно, и Кирилл Олегович невольно позавидовал другу.
– Вижу, книги ещё читает, – сказал он, подходя к книжному шкафчику: Умберто Эко, Аристотель.
– Да, на книжки денег не жалеет. Но беспокоюсь я. Поговори с ним, как ты умеешь. Не мальчик уже, чтобы так водку пить. Нет, он не запойный и не буйный. Наоборот, добреет, как поддаст. Но здоровье бы не подорвал.

– Сколько? – спросил Терентьев, с интересом разглядывая книги.
– Что?
– Сколько выпивает за раз?
– Когда как. Полбутылки, наверное.
– Каждый день?
– Не каждый, конечно, но часто.
– Один?
– Один. Меня приглашает, но я не соглашаюсь. Только если праздник какой. Отпили уже своё, мне кажется.
– Да, – задумчиво произнёс Терентьев, – у каждого русского мужика свой роман с алкоголем.
– Что?
– Поговорю с Витей, – успокаивающим тоном ответил он, – ничего страшного.
– Ну, Слава Богу, – Вера Мельникова повернулась к иконе в углу и быстро перекрестилась.

– Ты-то сам как? – спросила она, расставляя чашки на кухонном столе, покрытом клетчатой клеёнкой из Кириного детства. – Расскажи, как работа, что на личном фронте. Когда холостяковать закончишь?

– Ну, ты сразу в корень, – рассмеялся Терентьев, – поговорим ещё, не на день же приехал. Работаю над этим, соберусь – доложу.

Заскрипев, медленно отворилась внутренняя дверь, и в комнату вышел Виктор Михайлович Мельников собственной персоной, в клетчатой рубахе и тёплой безрукавке. Лицо свежее, будто умытое ключевой водой, глаза горят, вид вполне себе боевой для шестидесятилетнего мужчины, имевшего за плечами непростую военную жизнь

– Привет городским! – чистым голосом произнёс он и от плеча протянул Терентьеву руку. – Как обстановка на границах великой державы? Вашингтон стоит ещё? Киев не взяли?
– Без тебя какой Вашингтон и Киев? – пожимая мягкую сильную ладонь и обнимая товарища, ответил Терентьев. – Заперся здесь как бобыль, не встречаешь.
– Какой такой бобыль? Вон супруга любезная, встретила тебя. Животное ещё есть. Может, выйдет поздороваться.
– Да супруга у тебя гарная, – сказал Терентьев, подмигнув Вере, и украдкой осмотрелся в поисках животного, но никого не увидел.
– То-то. Бобыль это ты, а не я. Мы думали, с девушкой приедешь. 
– Девушка есть, так что приеду ещё, какие наши годы.
– Засекаю, время пошло, – сказал Мельников.
– Садитесь, ребята, завтракать, – пригласила мужчин Вера.

К удовлетворению Терентьева Мельников выпить не предложил, да и вообще не напоминал сильно пьющего человека. Наскоро поев, друзья поторопились уединиться вдвоём.
В комнате, которая представляла собой наполовину кабинет, наполовину мастерскую художника, романтично освещённую голубым утреннем светом из маленького окошка, Мельников долго рассматривал наборы масляных красок, кистей, пастелей, которые привёз Терентьев. Гладил грунтованные холсты в рулонах.

– Да, это подарок. Всем подаркам подарок. Хорошие краски мне не по карману сейчас и холсты… А тут на годы работы. Спасибо, Кира.
– Работай всласть.
– Да хоть сейчас! – Мельников вскочил и пододвинул к Терентьеву скрюченный венский стул. – Садись. Пару сеансов высидишь, я тебя нарисую? Лица рисовать у меня практики нет, но надо с кого-то начинать, а?
– Начни с себя, – посоветовал Кирилл Олегович, – нарисуй автопортрет для тренировки.

– Рисовал много раз. Какой-то старпёр всё время получается. Скучный, без изюмины. Седины много, драматургии мало. А у тебя римский профиль, блестящий глаз. Женщины будут в обморок падать перед твоим портретом.
– Вера, что ли?
– Вера тебя и живьём имеет возможность лицезреть. А вот в Третьяковке… через сто лет… инопланетянки… Короче, будешь позировать?
– Ты серьёзно? Ну, посмотрим. Не сейчас же.
– Согласился? Молодец! – Мельников рассмеялся и подмигнул другу.

 – Чего Вера-то тебе наговорила про меня? Выкладывай, не бойся. Что пью я, да?
– Выпиваешь, – поправил друга Терентьев.
– Один чёрт. Умеренно, очень умеренно. В британский стандарт вписываюсь. Если выхожу за рамки, то только в порядке исключения, – в его голосе послышались оправдательные нотки.
– Мне-то что, – искренне сказал Терентьев, – человеческий облик не теряешь – выпивай себе на здоровье, о здоровье только не забывай.
– Говори, говори. Бальзам на старые уши. Это я, когда краски и холсты закончились, стал усугублять. А с таким запасом, что ты привёз, и бросить можно.
Мельников хитро посмотрел на Терентьева.

– Помнишь, о чём мы договорились?
– О чём?
– Телефон дай, – он протянул руку.
– Это обязательно? – Кот зябко поёжился.
– Договор был? Был. Теперь это приказ. Я твой бывший начальник, имею право.
 – Ну, раз так, – Терентьев достал стильный плоский телефон, мельком заглянул в уведомления, выключил и протянул другу. Мельников покрутил аппаратик в руках, поцокал языком и убрал в стол.

– Мой там же, теперь ты весь в моих руках, – удовлетворённо произнёс он, потирая ладони, – стало быть, погнали наши городских. Довожу план на сегодня. Сейчас устраивайся. Тёплая мансарда – вся твоя. Прогуляемся до обеда по деревне, чтобы настроение создать и аппетит нагулять. Отобедаем, Вера тут для тебя постаралась. По паре рюмок за встречу, но без фанатизма. Потом на рыбалку, как обещал, на вечернюю зорьку. У меня всё готово: лунки, снасти, рыбка прикормлена. Тебе понравится. Завтра выспимся и – делай, что хочешь. У нас здесь всё неспешно. В Иверский монастырь можем съездить. На лыжах походим, пока не развезло. На охоту не приглашаю, бросил.

– Что и ружья нет? Там ведь висело?
– Ружьё на шкафу. А то выстрелит ещё, как у Чехова. У меня с животными теперь мирные отношения. Одним Богом созданы, одним миром мазаны божьи твари. Вот так, – Мельников развёл руками, – и погнали наши городских.
– Всё городских гоняешь, – улыбаясь, покачал головой Терентьев, – больно быстро у тебя всё меняется, надо чаще встречаться.

– Это точно, – ответил Мельников, – пойдём, животное покажу.
Они вышли из комнаты умиротворённые. Мельников приоткрыл дверь в коридор, который вёл на веранду, и из-за двери Терентьеву почудился внимательный взгляд. Оттуда послышался шорох, и высунулась острая собачья морда.

 – Вот и животное. Это Дункан. Помнишь, как он тебя облаивал, когда молодой был? В эту зиму в доме живёт, болеет. Старый, в будке уже никак. Если до тепла дотянет, погуляет ещё, а если нет, так нет.
– Вас сейчас никто не сторожит?
– Соседская тявкает, если что, а нам и достаточно. Хотя я хозяйство расширять задумал, так что подумаем, может быть, и заведём кого-нибудь.

– Ну, иди, поздоровайся, Дункан, – обратился он к псу.
Пёс вышел из комнаты, припадая на правую заднюю ногу, подошёл к Терентьеву и осторожно вильнул хвостом. Кирилл Олегович протянул к нему руку, и пёс поднял сухой треснутый нос, вбирая незнакомый запах. Терентьев положил руку на холку, почувствовав под пальцами жёсткую нечёсанную шерсть.

– Ну всё, иди отдыхать, – сказал Мельников Дункану, который поднял морду на голос хозяина и выжидательно посмотрел на него.
– Иди, полежи, а то видишь, лапа дрожит…
– Прости, рассиропился, – сказал Мельников Терентьеву, – жалко пса. Пока на привязи во дворе сидел, мы с ним и не общались. А сейчас много разговариваем. Умный он, всё про меня знает и прощает.

После полудня Терентьев с Мельниковым вышли на воздух. На улице было влажно и зябко: ещё не весна, но и зимой уже не назовёшь. Высокие снежные обочины почернели и осели под давлением солнечных лучей, середина дороги подсохла. Пройдя пару километров и миновав поворот, за которым начинался спуск к озеру, а затем горелую пустошь на пригорке, засеянную сосновым молодняком, друзья вышли к новому микрорайону, представлявшему собой нескольких рядов домов усадебного типа. В глубине территории слышалось ворчание экскаватора.

– Наседают городские ваши, – проворчал Мельников, остановившись, – дальше – дорога к президентской резиденции, туда не пойдём, нечего нам перед камерами светиться. Видишь, асфальт какой для начальства положили. Свита опять же отстраивается. А для нас «Пятёрочку» на углу поставили. Заботятся…
Друзья повернули домой, где для них уже был накрыт стол в лучших традициях гарнизонного застолья: несколько салатов, холодец, нарезка, соленья – всё это изящно расставлено вокруг запотевшей бутылки водки, останкинской башней возвышавшейся в центре стола.

– Придётся сегодня пост нарушить, – потирая ладони, сказал Мельников, когда все расселись, – под такую закуску и грешнику не грех выпить.
– Ладно тебе, Витя, – засмеялась Вера, – будто ты пост соблюдаешь.
– Так ты что и в церковь ходишь? – спросил Мельникова Терентьев.
– Вера ходит, – ответил он, почему-то оглянувшись на дверь, – я – нет. Только на Пасху. Пойдём вот через воскресенье. 
– На Троицу были, – откликнулась супруга.
– Ну, на Троицу, – подтвердил Мельников, раскладывая салат, – на Троицу и мой дед ходил.
– В Покров были, забыл, что ли? – не отставала Вера.
– Покров – это святое, – кивнул Мельников, наполняя рюмки, – всегда праздновали. И до христианства. Это наш день благодарения.

Вера улыбнулась, покачав головой.
Прозвучал долгожданный тост за встречу, и на какое-то время наступила тишина, только вилки-ножики цокали по фарфору.
 – Христианин, из меня, честно говоря, не очень, – сказал Мельников Терентьеву, когда все откинулись на стульях, утолив первый голод, – но я по этому поводу не комплексную. Мы с тобой, кстати, в Иверский монастырь должны съездить. Красоту увидишь. Место намоленное. Хоры там замечательные.

– Стоит, думаешь? – спросил Терентьев.
– А что смущает-то? – удивился Мельников. – Конечно, стоит, раз приехал. Люди из Москвы мотаются. Постоишь у Иверской иконы…
– Вера за тебя помолится, – добавил он, – может, женишься.
– Там же новодел, – возразил Терентьев, – помню я, как этот монастырь восстанавливали. Когда это было? – он повернулся в Вере. – Я ещё летом к вам приезжал? В 2008? Там мусульман была тьма-тьмущая. В православной-то святыне
– Каких мусульман? – рассеянно спросил Мельников.
– Узбеков, таджиков, кого только не было. Они же строили всю красоту.
– Так, то строители, какие они мусульмане, – возразил Мельников, – да если и мусульмане, – построили, уехали. Кстати, нормально построили. Дорогу через чащу проложили, посмотришь. Нет, место намоленное. Надо съездить.

Кот не собирался спорить. Ему хотелось отдаться в чьи-нибудь крепкие руки, чтобы ни о чём не думать, а только выполнять чужие команды и поручения. Он вздохнул, освобождаясь от себя городского, и кивнул головой: «Почему нет? Съездим, конечно. Я в твоём полном подчинении. А ты что, ещё и молишься?»

– Да нет, ну что ты, – сказал Мельников и посмотрел на Веру, – она молится. Утром и вечером. Без фанатизма, минут по десять. Мне нравится. Успокаивает. Ещё в обед…
– Что-то ты сегодня в обед не помолилась, Дездемона, – обратился он к жене, – мне молитва послеобеденная нравится.
Он поднял глаза, вспоминая: – Как там, Вера? Произнеси.
– Благодарим Тебя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ, не лиши нас и Царствия Своего Небесного, – кротко, но с достоинством произнесла Вера и медленно перекрестилась.

– А? Здорово? – возбуждённо произнёс Мельников, – логика железная: голод утолил, о душе подумай. А то жрём, пьём, а о душе не заботимся. Так ведь? Красиво сказано! Тут невольно поверишь. А вообще я сначала в язычники хотел податься. Родноверы по-нынешнему.
Вера выпрямила спину и строго посмотрела на мужа.
– Не начинай, – тихо, но твёрдо сказал она.
– Видишь, как её? – сморщил лицо Мельников, – Но у меня с этим всё, ты же знаешь, Вер. Дай, расскажу человеку, ему интересно.

Вера встала из-за стола и пошла к газовой плите. Через несколько секунд оттуда пахнуло жаром распахнутой духовки и ароматом капустного пирога.
Потерпи, – произнёс ей вслед Мельников, – я коротко. Так вот, в своё время мне стало казаться, что я устал вечно чувствовать себя грешником, копаться в себе, извиняться, исповедоваться, биться головой.

– Что, так прямо и бился? – удивился Терентьев.
– Так-не так, а переживал, не справлялся. Силы откуда возьмутся, коль мотивации нет? Потом, мой дед, хоть крещёный был, но всё с какими-то местными духами общался, кого-то отгонял, кого-то уговаривал. Причём на их языке, теперь так не скажут. Про баб и разговору нет: девки духов страшно боялись. Кикиморы всякие, да Вер? Жуть! Кто в деревне родился, тот помнит. И обряды специальные у них были на каждый случай.

– И ты боялся маленький? – спросил Терентьев.
– Я нет. Волков только. Бабуля учила: волков надо бояться.  Но слушай, дальше. Тут у нас появилась община родноверов. Патриархальные порядки возрождают как основу русского самосознания. Я заинтересовался, стал к ним ходить. Ведь коль живёшь и работаешь на земле, то привязан к природному циклу, а значит зависишь от природных сил, которым не зазорно и поклоняться. Пусть эти силы будут персонифицированы, почему нет? К ним можно обратиться в нужное время, помолиться, в конце концов. И как бы сразу всё становится на свои места: ты часть божественной природы, но и зависим от неё. Природные силы могут помогать тебе, а могут мешать.

Тысячелетняя традиция подсказывает тебе, что, когда и как делать; для каждого дела, да что там, для каждого шага есть свой регламент, свой ритуал; праздники все в нужных местах. Православные тоже в этот цикл попытались встроиться, но с натяжкой. Засуха – молись Илье Мокрому, наводнение – молись Илье Сухому. И церкви для них отдельные строились, чтобы не перепутать. А пророк то один!

– Словом пришёл я в эту общину, и поначалу всё было ничего. Понятно, что сейчас технологии, от природы зависимость меньше, и они решили поставить во главу угла воссоздание и укрепление русского духа через традицию. Неплохо, да? Однако потом как-то криво пошло: вокруг продвигаемой ими традиции стал воздвигаться идеологический забор, и всё, что за забором, у них считается тёмной силой, врагами, то есть.

– Что за тёмная сила?
– Европейская цивилизация, прежде всего.
– А мы кто? Русские что, не европейцы?

– Вот и я о том же. Короче, стал уточнять, возражать, вступил в спор, но сам же в результате был причислен к тёмной силе. Бесполезно спорить, когда люди считают, что они на идеологической войне. На войне ведь один критерий: свой или чужой. Помнишь, ещё один вояка, как его, Подвальный, что ли, орал на каком-то молодёжном митинге: «Да или нет?». Да – свой, нет – чужой. Третьего не предлагается. Так и здесь, тебя просто хотят забрить и посадить в предназначенную тебе лунку на поле. Назови это общиной, родом, партией, как хочешь, но всё окружающее тут же расчеловечивается и становится «тёмной силой», понимаешь? С духами ведь можно договариваться. А с тёмной силой что делают?

– Всё это уже было.
– Так точно. Однако люди к этим родноверам ходят, значит востребовано это сейчас. И все требуют отречься. От чего – толком не знают, но отречься нужно обязательно. От советского прошлого, от Европы, от церкви. Скоро про то, что земля вертится, можно будет только шёпотом на ухо говорить, вот увидишь.
 
– Заканчивай, Витя, – послышался Верин голос, – пирог несу.
Сейчас, – отозвался Мельников, освобождая место на столе, – словом, я понял, что я человек не общинный. Иерархии не люблю. Я и в армии командовать не любил. Да, Вера? Ты же сам помнишь, Кира. Демократичнее меня начальника отдела в части, наверное, и не было. На утренних совещаниях курить разрешал, помнишь?

– Так сам же и курил.
Мельников, опустил последнюю реплику Терентьева и продолжил, постепенно повышая голос:
– Не потому ли в деревнях сейчас не ходят в церковь, что у людей осталась общинная психология. Да только ли в деревнях? У этого Подвального что, не так? Нет, я не общинный, я из середняков. Середняк сам себе работник и сам себе хозяин. Решения у него свои собственные, выстраданные: и в работе, и в молитве, и в грехе. Хочу – пойду в церковь, не хочу – не пойду, в гордыне погрязну.

– Вера сделала протестующий жест рукой, и Мельников примирительно сказал:
– Ладно, пойду, пойду. Нет, серьёзно, язычника от вышних сил защищает община, род. С богами имеют право общаться только старшие, элита, а рядовому общиннику – шаман с бубном, кнут и пряник. Православный же – один-одинёшенек перед Богом стоит и лично за всё, что сделал и не сделал, перед ним отвечает. Поэтому он свободен, а общинник – нет.

– Но это так, теория, – уже спокойно добавил Мельников и поднялся из-за стола, – а если по делу, то мы с Верой решили хозяйство завести. Не общинное, своё. Начнём в середняки выбиваться. Это будет наш вклад в Россию. Пёс помрёт, с ним уйдёт старая жизнь, и будем начинать новую. Слово-то какое: хозяйство, хозяйствовать. Хлебом пахнет. А у вас городских: экономика, кредиты, процентные ставки, ипотека – вражья среда, тьфу. И слова-то сплошь непроизносимые.

– У меня проект хозблока уже готов, – тихо сказал он, нагнувшись к Терентьеву, – и смета есть.
– Хочешь, денег дам? – так же тихо спросил его Кирилл Олегович.
– Нет, – покачал головой Мельников, – под идею не возьму. Холсты с красками привёз и спасибо.
– Скотину заведём, да, Вер? По строевому уставу у меня ходить будут.
– Вы это серьёзно? – обратился Терентьев к Вере.
– Да вот думаем, – улыбаясь, подтвердила она.
– Ну, так берите в долю. Инвестиции не нужны, что ли? – спросил Кирилл Олегович.
– С вами городскими опасно связываться, – отозвался Мельников, – вон, сынок мой Серёга, помнишь его? Дылда такой, к сороковнику уже. В Москве в конторе иностранной сидит. Вот к кому обращаться бы надо за деньгами, но не хочется. Попробуем сами, а там посмотрим. Мы квартиру московскую сдаём. Доход имеем.
– Потом, я же говорил, – добавил он, – сейчас все от всех требуют отречения.
– Я с тебя не потребую, – твёрдо сказал Терентьев.

– И на том спасибо. Но всё равно, сейчас ведь главный вопрос: ты определился? По поводу чего угодно.
– Это да, В Москве сейчас, не определившись, работать невозможно, – произнёс с некоторой запальчивостью Кирилл Олегович, – это не в деревне сидеть.
– Да ладно, – ухмыльнулся Мельников, – как раз у вас в Москве можно жо… хвостом вилять туда-сюда.  А в деревне, коль не определился, можно и по шее схлопотать, а то и чего похуже.

– Что ж ты сам неопределившийся такой? – спросил его Терентьев. –  Полухристианин, полуязычник?
– Я определился в том, что о душе нужно думать. Пока так, а там разберёмся. Ты тоже, вроде, не был атеистом? Сколько помню, восточными практиками увлекался: буддизм, медитация, освобождение ума. Бросил?
– Да не то, чтобы… Хотя, да, – Терентьев махнул рукой, – застрял на спортивно-утилитарном уровне. Дальше не пошёл.
– А чего?
– Боюсь себя потерять. Да и…холодно там… наверху.
– Ишь, знает что-то, – подмигнул Мельников Вере, – молодец. Но не говорит. Тем более к Иверской съездим.
Вера, улыбаясь, смотрела на них.
– Съездим, съездим, – покивал Терентьев, – чего не сделаешь для друга.

*    *    *
Как и обещал Мельников, ближе к вечеру друзья, облачившись в военные бушлаты, зимние армейские брюки и сапоги с утепляющими вкладышами, заранее приготовленные Мельниковым, отправились на зимнюю рыбалку. Терентьев не был заядлым рыболовом, но те редкие вылазки с друзьями, в которых он участвовал, оставили в нём самые благостные воспоминания. До спуска к озеру шли по обочине дороги, на которой ещё лежал снег. Каждый тянул за спиной приличных размеров рыболовный ящик на салазках, который, кроме прямого предназначении – хранения рыболовных принадлежностей, играл ещё роль сидения и походного столика.

Как миновали сосняк и прибрежный кустарник, озеро открылось во всей красе. Акватория ещё полностью покрыта льдом, но не зимним, застывшим в мёртвой прозрачности, а весенним, осевшим, осыпающимся и ноздреватым. Казалось, вода его снизу подогревает и подтапливает. У берега лёд густо посыпан травой и хвоей после зимних ветров. Белой шапкой с вывороченными острыми глыбами дыбится припай. У противоположного берега чернеют несколько фигурок рыбаков. Солнце над горизонтом светит не по-зимнему и садиться, кажется, не собирается.

Мельников по-хозяйски оглядел диспозицию и первый ступил на крошащиеся под ногами льдины припая.

– Видишь лунки подмёрзшие? – показал он рукой, – Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Это наши. Сейчас почистим и начнём.
Кот наблюдал, как Мельников вычерпывает ледяную крошку из лунок, устраивает сиденья, достаёт какой-то инструмент, и испытывал спокойствие, какого у него не было в последние несколько лет. Он подставлял лицо потокам влажного воздуха, слушал шуршание тростин и следил за пунктирными перелётами мелких птиц, в то время как Мельников негромко беседуя, будто сам с собой, споро готовил снасти.
– Через пару дней, если погода не изменится, лёд потеряет прочность, разрыхлится. На него уже не выйдешь, так что вовремя ты приехал. Если провалишься, шансов выбраться немного.

– Глубоко здесь? – спросил Терентьев.
– Метра два. Дальше обрыв и сразу десятка. Мы на обрыве и обоснуемся. Глухозимье закончилась. Рыба просыпается и начинает двигаться. Но не вся. Часть ещё стоит под обрывом, уже не спит и уже голодная.
– Что за рыба?
– У нас сегодня полосатик и плотва. Прибрежная, некрупная рыбка. Подальше бы отошли – имели бы шанс сига уловить. Это – местная царь-рыба. Сиг сейчас из глубины поднялся и за мелочью двинулся. Снеток стайками идёт, верховка, и сиг за ними, окунь опять же. Пищевая цепочка, деваться некуда. Подводная жизнь весной активная, но мы напрягаться не будем. Рекордов нам не надо. На уху наловим, и хорошо. Ну-с, достаём аппарат.

Мельников открыл чемодан, который внутри выглядел как походный хирургический набор.
– Смотри, – с волнением произнёс он, – тут целая наука, я её года три изучал. Видишь: удильники, блёсны, мормышки на разную рыбу. Есть насадочные, а есть безнасадочные. Мы сейчас безнасадочные возьмём.

– Что, вообще без насадки? – удивлённо спросил Терентьев. – Ну вы и жулики деревенские. Так дурить рыбу. Животных он, типа, любит.
– Рыба – это рыба, а животное – это животное. Животное думает, а рыба – знает. Что кушать ей пора. Так что и без насадки на крючок сядет, – философски заметил Мельников, – ну, хочешь, мотыля подсадим, но без него лучше клевать будет. Видишь, цветные кембрики, они рыбку и привлекают. Окунь на них бросается лучше, чем на живую насадку. Представь себе рыбу, сонную или просыпающуюся. А тут цветное пятнышко перед носом. Я иногда представляю себя рыбой, и жутко становится. Все мы рыбы, а нас ловят.
– Без насадки, – добавил Кот
– Во-во. Ну? Погнали наши городских!

Мельников склонился с удочкой в руке над ближайшей к берегу лункой. Он как бы забыл о Терентьеве, подсевшем рядом, и бормотал:
– Так, опускаем… вот сели на дно… теперь поднимаем и снова кидаем на дно. Поднялась муть, окуньки прикормленные уже заинтересовались… Поиграем вверх-вниз, теперь подождём, послушаем…

Чрез пять минут такой медитации, он выбрал леску и со словами: «Здесь стаи нет, катимся на обрыв» начал переносить рыболовное хозяйство дальше от берега.
Снова сели, и Терентьев опять зачарованно смотрел на дрожащий кончик удильника и на льдинки, покачивающиеся в серой воде. Ему было спокойно, будто все вопросы жизни решены. Природа тоже успокаивалась: стих весенний, тревожащий свежестью ветерок, позолотилась кромка весенних облаков над деревьями, постепенно умолкал гомон мелких птиц. Кирилл Олегович растворился в пространстве и во времени. 

– Оп, – тихо произнёс Мельников и тремя широкими движениями вынул из лунки полосатую рыбку величиной с пол-ладони, упруго и энергично бьющую хвостом.
– С почином. Маленький, но выпускать нельзя: распугает стаю. Так что путь тебе, малыш, в уху. Окунёк несколько раз подпрыгнул на льду и затих, покрывшись снежной крошкой.

– Давай и ты, – обратился Мельников к Терентьеву, – наловим минимум на ушицу, потом отметим. Бери удильник и делай как я.
Через полчаса на льду трепыхались и засыпали с десяток полосатых окуней и пара серых плотвиц. Три рыбины были крупные, достойные того, чтобы поджариваться отдельно на сковороде. Повезло и Терентьеву, он вытащил самого крупного окуня. Кира запомнил этот рывок и первобытный восторг от ощущения добычи.

– Городским везёт. Грамм на четыреста потянет, – удовлетворённо произнёс Мельников, подержав сильную рыбину в мягкой ладони и передавая её Терентьеву. Упругое рыбье тело ворочалось в руке, окунь бесшумно раскрывал рот и грозно поднимал колючий плавник на спине.

– Бросай его на лёд, да подальше от лунки, – скомандовал Мельников, – а то обратно запрыгнет. У меня было однажды. Как сговорились, все вдруг одновременно запрыгали, да в разные стороны, к разным лункам. А лёд открытый, скользкий, руки задубели. Я одного окуня хватаю, а второй в это время прыгает к соседней лунке. Я за ним, а третий уже унырнул. Штук пять так упустил. Воля к жизни, однако.
Неожиданно клёв прекратился.

– Прошла стайка, – бодро резюмировал Мельников, – пора отметить.
Он достал сумку-термос, изъял оттуда свёрток с тёплой снедью и не спеша разместил всё на импровизированном столе. Разлил прозрачную жидкость по гранёным стаканчикам. Терентьев не стал останавливать руку друга, но до дна не выпил, лишь пригубил.

– Я постепенно вхожу в ритм, ты же знаешь, – успокоил он товарища, который закоротил его молниеносным взглядом.
 Дальше покатился неспешный мужской разговор, который хотелось продолжать вечно. Кирилл Олегович рассказал о своих злоключениях и о последней встрече с Генералом. Мельников, внимательно слушал, кивал, наливал, потом, раскрасневшись, стал вставлять реплики, которые становились всё более темпераментными и парадоксальными.

– Слушаю я про твоего Генерала. Да и на тебя смотрю. Прости, Кира, если не то скажу. Дёргаетесь вы там, будто вас током бьют постоянно. Вечно в каком-то движении, всё от кого-то уклоняетесь, извиваетесь. Это дёрганность не даёт ничего уму, не рождает добро и великодушие. Не может дёрганный человек быть великодушным.

– Всё? – рассеянно спросил Терентьев, наблюдая за стайкой птичек, шуршащих в тростнике.
– Не всё…Вы же руководителями считаетесь.
– Я – нет.
Мельников будто не услышал последней реплики.
– Как вы можете руководить, когда вам всем электроды вставили в одно место. И вы с этими электродами в жопе пытаетесь править великой страной, которая живёт совсем в другом ритме.
– А ничего что весь мир сейчас с электродами в жопе? – спросил Кот. – Не будешь дёргаться сам, другие придут и так дёрнут за тестикулы, что мало не покажется. Пока ты тут рыбку ловишь, беленькую пьёшь, чистенький такой … без электродов.
– Моих тестикул уже не жалко, – усмехнулся Мельников, – свои побереги.
– Вот я и берегу, – развёл руками Кирилл Олегович, – кручусь!

Друзья рассмеялись.
– А генерал что-то задумал, – задумчиво сказал Терентьев, – всё говорил о миссии, не мог объяснить, правда, в чём она заключается. Но знал, что я поеду в Европу. Представляешь, я ещё не знал, а он знал.
– Без миссии нельзя, миссия должна быть, – убеждённо ответил Мельников, – и у страны, и у каждого человека. Здесь без компромиссов. Все компромиссы, которые я помню в своей жизни, мне кажутся сейчас грехом, о котором вспоминать стыдно. А все, казалось бы, безрассудные поступки, теперь кажутся правильными. Я за них себя и других уважаю. Помнишь подполковника Буянова, которого по дискредитации уволили из вооружённых сил?
– Было дело, – кивнул Кот.

Предыстория 9 – Осколки холодной войны
Курсант Кирилл Терентьев по окончании третьего курса прибыл для прохождения практики в войсковую часть радиотехнической разведки, расположенную на сопках Манчжурии в сотне километров от скалистого берега Японского моря.

Начальник оперативно-информационного отдела части майор Виктор Михайлович Мельников встретил стажёра без особого энтузиазма, но беседу, как положено, провёл и определил его в группу, занимавшуюся разведкой деятельности военной авиации потенциального противника в Тихоокеанском регионе. Главным потенциальным противником в эпоху холодной войны считались США, но за Китаем и Японией тоже присматривали.

Времена, несмотря на начавшуюся «перестройку», были неспокойные. СССР по-прежнему считался «империей зла». И хотя напряжение в политических кругах, вроде бы, стало спадать, американские военные с отчаянной безбашенностью продолжали проверять на прочность наши системы разведки и обнаружения ядерного нападения. В такой нервной обстановке любое внеплановое наращивание группировки носителей ядерного оружия воспринималось в лучшем случае как провокация, а в худшем – как пролог к ядерной войне.

На второй неделе стажировки, когда Кира уже разобрался в частотах, позывных, ключевых словах и разведывательных признаках, Мельников объявил внеплановый сбор офицеров оперативно–информационного отдела, где без долгого вступления и дежурных шуток сообщил о том, что, по информации Центра, на театре создаётся передовая группировка стратегической бомбардировочной авиации США. О каких-либо учениях не объявлялось, переброска осуществлялась скрытно, в режиме радиомолчания.

Кира и сам отмечал возникшее в последние дни напряжение на постах пеленгации. По обрывкам переговоров болтливых членов экипажей и наземных служб, по активизации деятельности заправочной авиации, по резкому увеличению количества радиошифровок, летавших от штаба к штабу, становилось очевидно, что происходит нечто экстраординарное, но что именно и, главное, зачем, было неясно.

Отдел перевели в режим усиления, подразумевавший круглосуточное дежурство офицеров на разведывательных постах. Начальство вело нервные переговоры с Центром, который требовал не просто информации, а ещё и её разъяснения. То есть не только что, но и зачем. Курсант Терентьев обратился к майору Мельникову с просьбой включить его в группу усиления и получил «добро».

На третий день усиления оперативная обстановка стала совсем дрянь: у границы в воздухе на круглосуточном дежурстве повисли два АВАКСа, с аэродрома на японском острове Окинава поднялись в воздух самолёты-заправщики, зашевелились штабы стратегической авиации в США и в Японии. При этом по-прежнему никакого намёка на плановые или внеплановые учения. Догадывайтесь, русские, сами, что всё это значит. А если это не учения, то что?

В конце рабочего дня к Терентьеву подошёл майор Мельников и, отозвав его в сторону, непривычным официальным тоном сказал:
– Товарищ курсант, даю вам поручение. Считайте это боевым заданием.
Кира от неожиданности щёлкнул каблуками и вытянулся в струну.

– Вольно, – усмехнулся Мельников и перешёл на обычный тон:
– Слушай меня внимательно. Бери УАЗ, я распоряжусь, и дуйте в военный городок. Найдёшь там подполковника Буянова и доставишь сюда. Если будет отказываться, скажешь: это приказ. Спросит, зачем, объясни, что обострилась военно-политическая обстановка, но без подробностей. Через два часа он должен быть здесь. Вперёд.
Про Буянова нужно рассказать отдельно.

Это был старый по армейским меркам подполковник – за сорок, единственный старший офицер в округе не член Коммунистической партии, что было редкостью в Советской Армии и придавало ему в глазах сослуживцев и женщин некий печоринский шарм. По виду же и по сути, это был большой упрямый деревенский мужик, сметливый, скрупулёзный, с хорошей памятью и неуёмной фантазией. А, как позже убедится Терентьев, фантазёры противопоказаны разведке ещё более чем даже журналистике.
 
За три года до описываемых событий подполковник Буянов, по крохам собирая информацию, анализируя прямые и косвенные признаки, обнаружил – не больше, не меньше – новую военную базу США на побережье Персидского залива. Передовой пункт снабжения с несколькими десятками американских тыловиков превратился в его воспалённом воображении в растущий оплот наступательных сил США в регионе: залатывание дырок в короткой ВПП времён второй мировой войны, пригодной разве что для посадки грузовых вертолётов, – в строительство инфраструктуры для базирования сил быстрого реагирования; развёртывание одиночной спутниковой антенны – в создание узла связи запасного командного пункта.

Больше года он морочил Москву свой фантазией. И ведь заморочил. Кому-то в Центре оказалось выгодно поддерживать драматургию, связанную с усилением американского присутствия в регионе. Информация Буянова стала включаться в донесения и справки, отправляемые на самый верх.

Назначенный начальником оперативно-информационного отдела молодой и перспективный майор Мельников довольно быстро почувствовал подвох, но командир приказал не вмешиваться. Часть ставили в пример, раздавались поощрения, никакие сомнения и возражения больше не принимались. Вопрос стоял лишь о сроках и масштабах развёртывания сил противника.

Конец фантазийной истории рано или поздно должен был случиться, но, как это всегда бывает, пришёл неожиданно. Генеральный штаб всерьёз заинтересовался информацией, говорили даже, что был запущен, или планировали запустить специальный спутник для слежения за масштабным строительством вражеской инфраструктуры.

Словом, когда выявился масштаб фантазий, в оценках появилось слово «деза», то есть дезинформация, а это попахивало серьёзным разбирательством с привлечением компетентных органов. Командир получил выговор от начальника Главного разведывательного управления, а Мельников, соответственно, строгач от командира. Подполковника Буянова вывели за штат и, припомнив ему другие грешки: недавний развод, прямоту выражений в адрес командования, а также любовь к горячительным напиткам, стали готовить к увольнению по самой позорной статье: дискредитации высокого звания советского офицера.

Пока же командир строго настрого запретил ему появляться в части, и опальный подполковник проводил время, копаясь в огороде и изредка выезжая на мопеде порыбачить.

Через полчаса по тряской полевой дороге Кира прибыл в военный городок, представлявший собой три пятиэтажки и котельную с чёрной трубой, за которой сгрудились ветхие гаражи и сараи, а ещё дальше раскинулись обширные огороды, где и был обнаружен искомый подполковник.

Буянов, без энтузиазма выслушав Терентьева, лишь мрачно произнёс: -– Мне запрещено выезжать в часть, – развернулся и двинулся вглубь своей делянки.
– Мельников ещё сказал, что это приказ! – с отчаянием выкрикнул ему в спину Кира последний аргумент,
– Чей приказ, командира? – остановившись, спросил Буянов.
– Нет, майора Мельникова.
– В обход командования значит. Рискует Мельников. Что, ты говоришь, у вас там за осложнение?
– Бомбёры летают с Гуама и с Окинавы, – быстро доложил Кира.
– И что такого? – удивился Буянов. – Сколько?
– Кого?
– Бомбёров, как ты выражаешься.
– Точно не знаю. Около десяти. АВАКСы ещё дежурят в воздухе.
Буянов задумался на несколько секунд, принимая решение, потом крякнул и двинулся обратно.

– Жди у общаги, – сказал он Терентьеву, – через десять минут буду.
Буянов появился через полчаса в выгоревшей полевой форме, из которой давно вырос, так что она с трудом вмещала его мощную шею, плечи и живот. В руках он держал саквояж, с какими заядлые любители парной ходят в баню.

– Тревожный чемодан собирал, – миролюбиво объяснил он Кире, нервно курившему у машины. Он взял Терентьева за рукав и, приблизив лицо, чтобы не слышал водитель, сказал:
– Подъезжать к техническому зданию будем с тыла. Если командование увидит меня, или стуканёт кто, всем достанется. Тебе тоже. Я же не просто отстранён от исполнения обязанностей. Мне тут намекнули, что я шпион. Не решили только, китайский или американский.
Буянов хохотнул и добавил: «Шутка».
– И запомни, курсант, – добавил он, – около десяти – это не ответ. Только точное количество и типы бомбардировщиков, с каких авиабаз, номера авиакрыльев и эскадрилий. Понял, разведчик?

Группа анализа собралась в кабинете майора Мельникова.  Терентьева тоже впустили на правах посвящённого. На карте отмечались маршруты, полётов бомбардировщиков, точнее те участки, на которых их удалось запеленговать. Буянов, шумно дыша, сидел в стороне и читал переписку с Центром. Мельников молча курил у окна, сбрасывая пепел в ладонь. Время от времени по громкоговорящей связи поступали доклады от оперативного дежурного.

– Сегодня уже всё, – произнёс Буянов, закрывая журнал, – если что произойдёт, то ночью. АВАКСы и заправщики вечно висеть не будут. Да и «Энтерпрайз» подошёл. Ночью всё станет ясно.
– Останешься на ночь? – спросил его Мельников. – В комнате отдыха оперативного поспишь.
– Сами не справитесь?
– Лишняя голова не помешает.

Ровно, как и обещал Буянов, в три часа ночи поднялась суматоха. В воздухе у восточных границ Советского Союза становилось тесно. Координаты стратегических бомбардировщиков, которые удавалось запеленговать, наносились на карту, и постепенно вырисовывались, хоть и с большими пробелами, два маршрута их продвижения к границе.

– В воздухе две пары В-52, вылетевших с острова Окинава, и две пары с Гуама, – докладывал оперативный дежурный.
– Ещё пара неустановленных, предположительно, В-1 с Гуама.
– Две пары Б-52 взлетели с атолла Диего Гарсия.
– Эти-то куда? – спросил Терентьев, – атолл же в Индийском океане.
– Может быть, отвлекающий манёвр, – задумчиво произнёс Мельников, – или второй волной ударят. Маршруты все новые, ранее не использовались.
– Что скажешь, Павел Степанович, – обратился он к Буянову.

– Значит так, – сказал Буянов, – у нас есть часа полтора. Вижу два варианта. В районе шести часов утра те, что летят в сторону Японии, повернут на север, а те, что летят к Камчатке, одновременно повернут на юг. Это первый сценарий. А второй: в районе шести часов они не повернут на север и на юг.
– А куда повернут? – спросил Терентьев.
– Неважно. Важно, что не на север и не на юг, и – самое главное – не одновременно. Тогда звонить во все колокола, ибо дело пахнет серьёзной провокацией, если не войной.
–  И ещё, – Буянов посмотрел на Мельникова, – Виктор Михайлович, прошу довести до разведывательных постов ключевое слово «Кобра». Кто услышит – доклад немедленно.

– Объяснитесь, – сдержанно попросил его Мельников.
– В начале 70-х был очень похожий полёт.  Назывался «Кобра». Несколько пар бомбардировщиков Б-52 подлетели к нашим восточным границам двумя маршрутами: на Камчатку и на Южные Курилы, а потом произвели совместный манёвр навстречу друг другу, чтобы получился как бы воротник кобры.

Буянов показал руками расхождение и последующее схождение самолётов.
– Это не было плановым боевым патрулированием, это был полёт устрашения с ядерным оружием на борту. Я служил тогда срочную на пеленгаторе, и мы первыми в Союзе засекли манёвр. Получил за это благодарность от командования, о чём были оповещены и мои родители. Тогда родителей оповещали об успехах сыновей, чтобы они могли гордиться. И они гордились…

– Павел Степанович, – нежно обратился к нему Мельников, – ты потом расскажешь. Набросай пока карандашиком эту историю в моей секретной тетради. Коротко, но чётко. Если всё будет, как ты сказал, от меня магарыч и ходатайство перед командованием.

– Командования не надо, – проворчал Буянов, – а магарыч приму.
 – Хорошо, обсудим. Сейчас надо донесение грамотно подготовить, чтобы, если всё произойдёт, быстро отослать. Центр в любом случае нужно проинформировать о том, что ты сказал, и чем быстрее, тем лучше.

– Они маневрируют, товарищ майор, – раздался голос оперативного.
– Кто и куда?
– Обе пары с Гуама поворачивают на юг, а те, что с Окинавы, забирают севернее. Координаты и карту принесу через две минуты.
– Журнал донесений сюда, быстро! – приказал Мельников.
– Вот так, – он подмигнул Буянову, – приятно работать с опытным специалистом.
– Товарищ майор, «Кобра» проявилась, – послышался взволнованный голос по громкой связи.

– Иди на пост, послушай, – приказал Мельников Терентьеву.
Для Терентьева это было «боевым крещением». Когда после окончания института его распределили в эту же часть, они с Виктором Михайловичем Мельниковым, ставшим к тому времени подполковником, встретились как старые сослуживцы, которым было, что вспомнить.

*  *  *
– А почему ты именно меня тогда послал за Буяновым? – спросил Терентьев.
– С другим бы он не поехал, – ответил Мельников, – при тебе непедагогично было бы похерить приказ начальника. Что ни говори, а старые военные кадры ещё и хорошими педагогами были, не в пример нынешним.
– Командира тогда к награде представили, – добавил он.
– Командир знал про Буянова?
– Ничего не сказал. Но, думаю, знал. Не могли не доложить. Самое интересное, что американская военная база на том месте была построена, но через десять лет. Так что не так уж Буянов был и неправ.

– И где сейчас этот Буянов? – поинтересовался Терентьев.
– Когда его уволили по дискредитации, уехал на родину в Краснодар. Садоводством, вроде, занимался и успешно. А сейчас не знаю. Сколько ему? К семидесяти уже должно быть.
– Садоводством! – хмыкнул Терентьев. – А болтают, что бывших разведчиков не бывает.
– Да не слушай ты этих либералов, Кира. Резуна ещё вспомни с «Аквариумом». Чушь это. Я воспринимал разведку как миссию и гордился своим участием в этой миссии, пока не началась горбачёвская перестройка, когда предательство стало доблестью, а противники перелицевались в друзей. Потом – всё.
– Пожалуй, – согласился Кирилл Олегович.

– Понимаешь, теперь уже хочется формировать жизненную концепцию на основе того, что уже разведано. Кругом столько уже добытой, систематизированной, а ещё больше несистематизированной информации, которая требует изучения, анализа и использования. В замочные скважины заглядывать не по возрасту уже, да и не по морали.

Он усмехнулся и добавил: «Пипинг томз!»
– А концепцию сформировывать по возрасту, Витя? – с лёгкой иронией спросил друга Кот. – Не поздно?
– Самое время, – сердито ответил Мельников, – столько камней поразбросал, что собирать, не собрать. Вырастешь – поймёшь. Тебе-то не надоело при власти барахтаться? Не устал?
– Устал, да не отпускают.

– Чушь, отпустили бы, но ведь отдохнёшь и обратно стучаться будешь. От власти добровольно не уходят…
– Да, ладно, – перебил его Терентьев, – такая же ерунда как «бывших разведчиков не бывает».
– Это для нас с тобой ерунда, – строго ответил Мельников, – а для настоящих людей власти совсем не ерунда. Скажу тебе честно, – он сделал паузу, – надоела мне вся эта ваша власть.
– Моя, то есть?
– Бери шире: вся прогнившая мировая система. Нет сил уже терпеть эту узаконенную подлость и ложь, Кира. Если подлость сильнее нас, то я за войну, настоящую горячую. Вдарить первыми и разрушить этот фейковый мир.
– По кому вдарить, Витя?
– А ты не знаешь? По потенциальному противнику, который, считай, перешёл уже в реальные.
– Перешёл да не перешёл. Так что терпи, воин.
– Терплю. Я старый. А молодёжь пойдёт, если что?
– Молодёжь воевать не захочет. Бабахнуть сильно должно, чтобы пошла.
– То-то и оно.

– Да война и не уничтожит фейковый мир, потому что она его часть, неважно, гибридная или горячая. Может, только глобальная уничтожит… вместе с цивилизацией. Но как-то не хочется. А так я согласен с тобой, Витя. Информационная нагрузка сейчас невыносимая. И дело не в потоке, из которого трудно выделить главное, а в том, что информации в классическом понимании больше нет. Не из чего выбирать!

– А я о чём?
– Если раньше фейки вбрасывались умными людьми с какой-то целью, то сейчас информационные источники генерируют один большой фейк: от мелкого блогера до известного СМИ. Одни фантазии и ложь. Никто не заинтересован в истине. Она перестала приносить дивиденд. Главный источник дивиденда – фейк. Хочется замкнуться в себе, чтобы сохранить хоть собственную личность. А замкнуться нельзя, пока работаю. Вот такие дела.

– Ладно, расслабься, – сказал Мельников, откидываясь назад на своих салазках, – отдохни хоть здесь. Смотри, какой красивый закат.
– Спасибо, отдыхаю. Но я действительно хочу уйти.
– Чем заниматься?
– Наукой.
– А отпустят? Да и куда ты уйдёшь от войны, если ты военный специалист? Что ты ещё умеешь?

Он посмотрел на Терентьева хмельным взглядом:
– И ты разве Родине не поможешь в трудную минуту? Если заваруха начнётся?
– Ха, – ответил Терентьев, – мне тут предлагают помочь мировому правительству,
– Опа! – азартно воскликнул Мельников. – А оно есть? Мировое правительство? А если есть, то тебя там ждут? Наивный, тебе подсовывают под нос крючок, да и тот без наживки. А ты и готов клюнуть.
– Вон лежат герои, – показал он головой на рыбу, – для них мы мировое правительство. И ты таким же будешь.
– Ладно, посмотрим…
– Примешь предложение – останешься без Родины.
– Послушай, – начал сердиться Терентьев, – ты мне мозги не компостируй. Мой вклад в защиту Родины тебе известен.

– Ладно, а в чём-то твой Генерал прав, – уже добродушно сказал Мельников, – русское простодушие. Помнишь у Летова: ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя. Вот мы и ходим простодушно по миру, случайно плечом кого-нибудь заденем – рушится страна, руку протянем для дружбы, пальцы поломаем, рассердимся – в Париже окажемся, попьём винца, инициируем стартап под названием «бистро». Вот так вот: русский дурачок. А ему приписывают хитрый план и прочее.

Мельников потянулся за бутылкой.
– Трудно быть не у дел, когда силы ещё есть. Всё, завожу хозяйство. Теперь точно. Сегодня, вот прямо сейчас, я принимаю окончательное решение: завожу хозяйство. Это теперь моя миссия. Ты свидетель, Кира. Вздрогнем! Или нет: «Прозит!», как говорят у вас в Европе.

– За успех предприятия, как говорят у вас в русской глубинке, – в тон ответил Терентьев.
– Пойду ещё покидаю.
– Давай.

Терентьев с умилением смотрел, как Мельников ходит от лунки к лунке, время от времени вытаскивая очередного окунька, и каждый раз азартно вскрикивает: «Вот тебе Европа! Вот тебе Прибалтика! Вот тебе Украина! Вот тебе Грузия! Эх, жалко, крупняк не подошёл, ну до америкосов мы ещё доберёмся!
Солнце зашло за сосны, стало быстро темнеть, и друзья засобирались домой.
*  *  *
– Валдайский Иверский мужской монастырь, полное название прочитаем на входе. Красавец, да? – говорил Мельников, когда они с Терентьевым не спеша шли по берегу озера вдоль белёной монастырской стены. Вера Мельникова по приезду сразу отправилась в монастырский храм, а Кирилл Олегович попросил друга дать ему время собраться и освоиться. Он молчал и был сосредоточен, так что, не видя реакции на свои шутки и каламбуры, Мельников постепенно отстал, предоставив Кириллу Олеговичу возможность побыть одному.

От главных ворот монастыря в озеро уходили длинные мостки, как лестница в никуда, если стоять спиной к монастырю, или как лестница в рай, если повернутся к нему лицом. Терентьев последовательно испытал оба ощущения и только тогда почувствовал готовность и желание войти внутрь.

Когда он проходил через красные ворота с надвратной церковью, украшенной иконой Богородицы, его обогнали двое худых монахов в чёрных ризах, будто сошедшие с картины Нестерова, Один нёс вязанку дров, у другого в руке Кирилл Олегович заметил мобильный телефон.

– Всюду жизнь, – подумал он.
Миновав вторые ворота, тоже с надвратной церковью, Терентьев увидел перед собой пятиглавый храм на широком основании, как крепко укоренившееся дерево, собравшее под свою крону малую поросль: пару церквей поменьше, шатровую колокольню, несколько двухэтажных жилых и хозяйственных построек. К храму вела аллея, не дававшая ни малейшего шанса пройти мимо его раскрытых дверей.

У входа маленькими группками комкались паломники с печальными лицами, тихо переговариваясь между собой.
– Что они печалятся, когда вокруг такая благодать? – спросил Терентьев догнавшего его Мельникова.
– От тяжести грехов, не иначе.
– А у меня наоборот облегчение. Будто здесь воздух грехи снимает…

Выйдя из полумрака храма, Кирилл Олегович, жмурясь от солнца и снега, отошёл к колокольне и, оттуда долго смотрел на золотые купола, быстрые облака, пролетавшие над ними, и на спутный след от высокого самолёта, венчавший праздничную картину. Ограниченная стеной монастырская территория удивляла неожиданным простором и ощущением библейской пустынности. Графичность планировки монастыря контрастировала с живописной причудливостью окружавшего его ландшафта. Оттого храм и сам монастырь отделялись от пейзажа и представлялись главным событием окружающего мира, вроде небесного пришельца, космического корабля, вставшего здесь на якорь, но по-прежнему устремлённого ввысь.
 
Давно отвыкший от проявления сентиментальных чувств, Терентьев, чуть ли ни впервые за последние годы мог бы сейчас сказать про себя: я счастлив, потому что я есть. Всё остальное: любовь, семья, друзья, работа, карьера, – суть производные от этого первичного счастья. Аз есмь – и этого достаточно.

– Здесь бы побыть подольше, – подумалось ему, – а, может, и пожить. Не зря старый буддийский монах из бурятского дацана, называвший себя Баташулуун – крепкий камень – сказал однажды Терентьеву, не пряча холодной досады:
– Православные забрали под свои храмы все места силы. 
Это место и вправду придало Терентьеву сил.

Обратно ехали в приподнятом настроении. Кирилл Олегович рулил по извилистой шоссейной дороге, проложенной через старый еловый лес, а Мельников с Верой, разместившись на заднем сиденье, негромко беседовали.
– Тут в женском монастыре недалеко от нас, под Боровичами, монахиня объявилась, молодая, – рассказывала Вера, – из интеллигентских кругов. До пострижения преподавала в питерском вузе.

– Как зовут? – спросил Мельников.
– Евпраксия, в миру Еленой звалась.
– Зачем они имена меняют? Чем плохо имя Елена?
– Вновь родившемуся новое имя даётся, – коротко объяснила мужу Вера.
– Два раза родиться в одной жизни это, конечно, хорошо, – вступил в разговор Терентьев, – но ведь и прощаться с жизнью два раза придётся. Правда второй раз рождаешься не «с нуля», а уже прожив одну – пусть и грешную – жизнь.

Представляешь, какой жизненный опыт набирается? Проблема в том, что, и в первый, и во второй раз с жизнью прощаешься навсегда. Это не то, что у буддистов, где можно несколько раз в монахи уйти, потом выйти, снова уйти. Интересно, что её могло подвигнуть уйти в монахини? Да ещё из интеллигентов. Просветление? До края дошла? Монашество как альтернатива омуту?

– Что подвигло её к пострижению, не знаю, – сказала Вера, – Но знаю, что народ к ней идёт, даже начальники с президентской дачи ездят. Хотя Евпраксия всего восемь лет как монахиня.
– Может быть, и сам ездит? – поднял глаза к потолку Терентьев и подмигнул Мельникову, который, в свою очередь, посмотрел на супругу.
– Этого не знаю, – сказала Вера сухо.
– А что она делает такого, что к ней все ездят? – спросил Кирилл Олегович, которого заинтересовала эта нехитрая история.
– Тоже не знаю. То ли лечит, то ли ворожит…

– А ну! – неожиданно цыкнул на жену Мельников. – Не путать монахиню с ведьмой! Кикимора ты болотная…
– Прости господи, – Вера округлила глаза и три раза перекрестилась.
– То-то, – засмеялся Мельников.
– А откуда вы про неё знаете? – не отставал от Веры Терентьев,
– Люди говорят. Я спросила у нашего батюшки, он строгий, сплетен не терпит, если бы она какая-нибудь не такая была, он бы обязательно сказал, ещё и поругал бы за то, что вредные слухи разношу. А он промолчал и отошёл. Значит, есть в этом что-то.

– Если есть, то недаром, что объявилась в наших краях, – с неожиданными энтузиазмом откликнулся Мельников, – наши места – истерзанные войнами, богатые героями, святыми и мучениками. Так что, если новая святая появится здесь, – это будет правильно.
– Святая-не святая, но есть во всём этом какая-то тайна, – строго повторила Вера и замолчала.

– Ладно, ребята, – весело произнёс Кирилл Олегович, завершая разговор, – ваши тайны, конечно, интересные, но мне нужно ехать свою тайну раскрывать.
В последний день друзья, наконец, поговорили о детях. Мельников, как и в предыдущую встречу, доложил о том, что устал ждать внуков. Кирилл Олегович рассказал о последних событиях в жизни сына и о своих планах в связи с этим.

О проблемах в отношениях Терентьева с сыном друг знал, так что скрывать было нечего. Мельников внимательно выслушал Терентьева и сказал, подбирая слова:
– Твой сын – хороший парень, я же помню: добрый, честный. Пытается найти своё место под солнцем, пусть даже в Европе, – имеет право. Судя по твоему рассказу, он в политике не участвует, гадостей про Родину не пишет, с врагами не тусуется, «оранжевых» революций устраивать не собирается. Так? Если да, то, я считаю, он – наш. Насколько наш, нужно посмотреть: нейтрал или союзник, а может быть, друг, товарищ и брат.

– Он мой сын.
– Да я всё понимаю, Кира. Я в философском плане. Тут ведь многое и от нас зависит. Если что-то серьёзное там у Ильи начнётся, можешь на меня рассчитывать. Я эту европейскую шушеру пораскидаю. То, что сейчас заваривается в мире, гораздо хуже, чем детские игры в революцию. Так что здесь я с вами заодно. Поборемся.
 – А ты давно в Европе был? – спросил его Терентьев.

– Давно. Но это не важно. Был и не раз, много читал, думал. Мнение имею, как сейчас говорят. Будем оптимистами. Я дождусь своего внука, а ты имеешь шанс ещё одного сына завести.

– Дочку. Сын уже есть. Хватит.
– Ну ладно. Только ты полегче с сыном. Такие герои процветают лишь, когда молчат настоящие игроки, которые, если развернутся, то сметут всех этих «демократов», «зелёных», нацменов, пида…, ну ты понял, и духу их не будет. А то, с чем ты столкнулся, похоже на пробуждение этих сил. Так что повнимательней там и поосторожней…

Перед отъездом Мельников вернул Терентьеву мобильный телефон, «распухший» от непринятых звонков и непрочитанных сообщений.
– Обнули, Кира, посоветовал он, – кто важный, тот перезвонит, повторит сообщение. Обнули. Начни новую жизнь.
– Подчиняться, так до конца, – усмехнулся Терентьев, – и стал решительно нажимать на кнопки удаления.
Попрощались друзья по-мужски, без сантиментов, Только Вера, обняв Кирилла Олеговича и прижав к себе, как ребёнка поцеловала его в щёку.

– Мы с тобой. Здесь найдёшь убежище, если потребуется. А детки появятся – будет у них дальняя дача. Всё, иди, – она расплакалась и ушла в комнату.
Москва встретила возбуждающим коктейлем из знакомых городских запахов и звуков, весенней распутицей, солнцем в глубоких лужах по обочинам улиц и восьмибальными пробками. Кирилл Олегович завершил дела по работе: расплатился с сотрудниками, рассчитался с субподрядчиками, заплатил вперёд за аренду офиса и успел ещё провести несколько замечательных дней с Ириной.

Уже перед самым отъездом в Европу он неожиданно узнал от Ирины, что в его отсутствие Москву ещё раз посетила Аннета Вуд.
– Кто её пригласил? – спросил Терентьев.
– Она прочитала лекцию в Высшей школе экономики.
–  И всё?
– Не знаю. В Москве пробыла три дня.
– Откуда это известно?
– Про лекцию из информации на портале ВШЭ, а про длительность пребывания – от знакомых из той же «Вышки».
Терентьев посмотрел на Ирину одновременно с гордостью и с укоризной.
– Признайся, ты ведь ещё до моего отъезда на Валдай знала, что она приедет?
– Да.
– И что ж не сказала?

Ирина только улыбнулась печальными глазами и промолчала.
– Ириша, ты меня ревнуешь, что ли? – удивлённо спросил Терентьев.
– Кира, мне кажется, что она здесь, в том числе, и по твою душу.
– Зачем я ей? – рассмеялся Кирилл Олегович. – Что за женские фантазии?
– Не смейся, она оборотень. Интуиция говорит мне, что она ищет партнёра с какой-то неясной целью. И ещё, что она хочет забрать тебя от меня.
– Значит так, – сделавшись серьёзным, произнёс Кирилл Олегович, – запомни: я тебя не брошу – это раз, и я никогда не работал и не буду работать на противника – это два.
– Я знаю, прости меня, – Ирина улыбнулась, спрятала лицо у него на груди и расплакалась.
– Да что ж вы за русские бабы! – воскликнул Терентьев, пытаясь заглянуть в её убегающие глаза. – Ты меня на войну провожаешь, что ли? На подвиг? Или только в Европу смотаться, пива попить, да с родным сыном пообщаться?

*  *  *
Терентьев, поздоровавшись со стюардессами, прошёл в самолёт и занял своё место в салоне первого класса. Перед ним у окна, закинув длинную ногу на спинку переднего кресла, одиноко тянула шампанское худая актриска, которую Кирилл Олегович вспомнил по какому-то нашумевшему сериалу. Напротив, широко расставив круглые колени, чтобы разместить между сидениями атлетичное тело, сидел депутат Госдумы, с которым Терентьев имел шапочное знакомство, а потому кивнул ему, когда заходил в салон. Несколько мест заняли молодые люди менеджерского вида, каждый со своим ноутбуком. По проходу бесшумно, как птицы, летали готовые услужить стюардессы. Было тихо, пусто и грустно.

Кирилл Олегович смотрел в окно на исчезавшую под облаками Москву, и ему вспомнился долгий взгляд Генерала, который он зафиксировал перед прощанием. Это было ново и непривычно, так как Генерал не умел и избегал смотреть в глаза собеседнику. Таким же долгим взглядом провожал его и Мельников. Терентьев уже садился в машину, а взгляд всё не отпускал. Казалось, он никогда не закончится, и у Кирилла Олеговича возник порыв вернуться и обнять друга.

«Как много одиноких людей на свете. – философски подумалось Терентьеву. – Слава богу, это не про меня. Я не один, и у меня есть миссия: десантироваться на другую планету под названием Европа. Проверить на крепость модные европейские мемы. Побыть прогрессором. Если нужно, ущипнуть кое-кого, а потребуется – и укусить. Что-то мне подсказывает, Илюша, что у нас с тобой общий противник».

Конец первой части

Продолжение следует