Шестнадцать

«Ей рано нравились романы…» (А.С. Пушкин)


Ино подумаешь, какие право на белом свете бывают школьницы!..
С другой спадает верх белья – а тугая, увесистая, в голубых прожилках грудь при этом не меняет формы, стоит, как и была, параллельно полу.
Какая, впрочем, за десять лет учебы и вовсе не может связать двух слов – и исчезает после выпускного из поля зрения в какой-нибудь больничной регистратуре или пищеблоке детсада.
Бывает, впервые видишь человека, но своими распахнутыми глазами и румянцем на этаких яблочных щечках она уже сообщает тебе все на свете – и вот уж пуговички блузки под ее частыми вздохами как прочитанные ноты заскользили одна за другой прочь сквозь шерстяные прорези.
Какая-нибудь рослая и уже опытная из параллельного класса, когда до тебя наконец дойдёт очередь на выпускном, как уставшая корова, невозмутимо и тупо смотрит в упор, вся в хлопьях тонального крема, – как бы сильно ты ни мял её в сверкающей темноте дискотечного грохота.
А у той вдруг такие белые-белые ворсинки на стройном гимнастическом бедре, почти еще детский пушок, что останавливаешься в поэтическом восторге и можешь только созерцать эту раннюю персиковую нетронутость.
Бывают даже такие отличницы – встретишь зеленые глазки меж книжных полок в библиотеке, проводишь домой, а через месяц она в подъезде радостно ставит пятки на подоконник, – ан под собачьей шубой-то ничего и нет..
А какая и вовсе не тратит слова, а берет тебя за руку и тащит домой на перемене – и на завтра забывает о тебе. Как раз такие почему-то потом стали депутатами, директорами фондов, владелицами крупного бизнеса.. Есть, должно быть, в этом какая-то закономерность.
И, черт побери, как же все они любят демонстрировать растяжку! Ни в коем случае и никогда это не что-то слишком приватное! И всегда тут припасен аргумент: «ну я же старалась!..» – хотя без уточняющего вопроса ни одна не скажет, что отдала шесть лет гимнастике или спортивному рок-н-роллу. Зато сделает все, чтобы тебе попалась на глаза фотография, где она лежит на полу в шпагате, касаясь обеими пятками плинтуса. И будет масляно сопровождать взглядом твою реакцию, одним только отражением в зрачках поощряя все, что лезет сейчас тебе в ум. И подойдет. И присядет к тебе на подлокотник..

Радка в первую очередь была артистически красивой. Такие отчаянно развитые нимфы сводят с ума многие поколения сверстников со времен, как только появились в мире общие школы. Одни только ее коленные чашечки в черных колготках могли ввести в ступор одновременно целую толпу. Бедные ее одноклассники, которым не повезло годами пребывать рядом с такой убивающе очевидной красотой, безнадежно и навечно оставаясь для нее бесполыми, должно быть, были чрезвычайно несчастны.
На каблуках в свои шестнадцать она была даже чуть выше меня. При этом ее тонкие бальные ноги, торжество формы и наливной силы, никогда не были одеты ни во что другое, кроме юбки-шорт, которая была впрочем всегда более юбкой, чем шортами.
Она носила подчеркнуто вульгарную и подчеркнуто облезлую розовую помаду на своих пухлых смеющихся губках и часто мультяшно прикусывала кончик языка, с вызовом глядя в глаза. В тесной курилке она стоя упирала в стену на уровне моего роста ногу в высоком сапоге, ладно сидящем на ее скульптурно совершенной икре, и приглашающе распахивала полы наброшенной шубки: «ну иди погрей меня!..»
К невыносимо коротким то ли шортам, то ли юбке она добавляла достаточно просторный верх, но только для того, чтобы этими формами лишний раз подчеркнуть свою развитость – любая одежда смотрелась на ней как попона на крупе лошади или надуваемая ветром маркиза над балконом, со свободно висящей бахромой. Рядом со своими ровесниками она выглядела пионервожатой или старшей сестрой, всегда вызывающей завистливые взгляды и немые вздохи. Мучила одноклассника, работающего в редакции школьной газеты верстальщиком, обычного стеснительного подростка с сальными волосами, в длинном свитере и очочках, ставя ему вдруг ногу на стул и деланно низким голосом произнося над ним: «Михаил! Нравятся ли вам мои колени?» – и заходилась хохотом.
Я не хотел замечать ее замашки, словечки, ее курение, ее раннюю и столь очевидную взрослость, копируемые по фильмам ужимки, намеки. И ее пугающую глупость, растущую вместе с годами. Однако, в этой редакционной курилке, в ее подъезде, в закоулках ее школы и уже у себя дома в минуты нашего жаркого томления я не позволял себе даже излишней тактильности, и она, отдышавшись, казалось, с каким-то разочарованием наконец удалялась, потрепав меня по щеке. Вот поступит в институт, думал я, тогда…
Но она не собиралась ни в какой институт, а новая осень, осень ее восемнадцатилетия уже наступала. Однажды теплым ранним утром я сорвался и еще до первой институтской пары прилетел к ней.
После долгих звонков в дверь наконец она появилась на пороге, полураздетая, растрепанная, без своей розовой помады, со слипшимися глазами, и, ничуть не удивившись, так же сомнамбулически развернулась и пошлепала босыми ногами по полу в свою комнату.
– Проходи, я так и знала, что ты не выдержишь…
В комнате было сумрачно и жарко от ее девичьего безмятежного сна. Пахло дешевыми цветочными духами. Зеркальное трюмо было утыкано наклейками с диснеевскими утятами. На стуле поверх одежды бросались в глаза объемные кружевные полушария. Красные плотные шторы создавали атмосферу какого-то русского казино из сериалов про милицию.. Она снова легла в кровать. Я опустился в кресло, еле сдерживая себя.
– И вот ты решил, что время пришло, да? – вдруг рассмеялась она из тени, лежа на боку и сложив ладони под щекой. – Да я не против, подожди, сейчас зубы почищу только. Родители уехали вчера на дачу. Ты что, следил? Только, дорогой мой, талантливый, ты думаешь обо мне совсем не то, что я на самом деле. Я скоро выйду замуж за человека намного старше. И мужчин у меня было намного больше, чем у тебя женщин, поверь мне. В первый раз – в тринадцать лет. С помощью друга двоюродного брата. Брат присутствовал. Так что ты слегка опоздал быть первым. Вот и подумай, хочешь ли ты этого на самом деле..

2026 г.