Зелёная тетрадь N40

Часть сороковая
Камертон

Отложив телефон, Регина потянулась к старой шкатулке на верхней полке. Не к книге, а к ней. К той самой папке с бархатной обложкой, где хранилось не коллекционное одиночество, а его противоположность. Единственное доказательство того, что всё это — невыносимая честность, тоска по высокому, нежелание мириться с малым — было в ней не от природы, а от него. От его писем. Она открыла папку. Пожелтевший листок выпал, как опавший лист. 1973 год. И вот они, сумерки, плед, и она снова семнадцатилетняя, вскрывающая конверт со знакомым почерком...

«Региночка, я очень рад за твои три тысячи лейкоцитов. Ты бы хоть на досуге рассказала мне, что это за победа и её последствия. Очень уж интересно, чем занимается моя коллега. Может быть, когда-то и пригодятся мне твои, Региша, результаты, выводы и достижения. А сейчас просто меня привлекает область твоих исследований. Я, как тебе уже известно, занимаясь изучением реакции структур мозга на воздействие или не воздействие стрихнина. Сейчас в институте конец занятий, приближаются зачёты, а потом экзамены. Ну, какие — ты знаешь! Это не подарок. Но будем надеяться на лучшее. Экзамен — это лотерея. Погода у нас отличная, хожу, по мере возможности, на пляж. Надо ведь ходить. Знаешь, Региночка, иногда мне кажется, что я бегу по бесконечному коридору: кафедра, операционная, библиотека, дежурство. И единственный свет в конце этого коридора — твои письма. Но что я смогу тебе дать? После окончания института распределение — вероятно, в какую-нибудь глухую деревню, где даже аптеки нет. А ты... ты создана для другого мира. И я боюсь этим миром стать для тебя. Лёшка спрашивает: «О чём ты думаешь, когда смотришь на море?» А я думаю о тебе. И тут же ловлю себя на мысли: это предательство. Предательство того, ради чего я здесь — медицины, долга. — Строчки плясали на листке в клеточку, обрываясь на полуслове, будто ему не хватало дыхания или бумаги... — Иногда мне кажется, что любовь — это такая же болезнь, как та, что мы изучаем. Она меняет биохимию мозга, лишает сна, снижает концентрацию. А я не могу себе этого позволить. Не сейчас. В данный момент идёт, вернее кончается лекция по психологии. Говорят, к врачу, внушившему ятрогенную болезнь, больной никогда уже не придёт. Он боится его, как боится возникшей болезни. Вот так-то, будущий врач! 24 мая сдаю зачёт по рентгену, 28 по научному атеизму, первого по психологии, а затем экзамен 6 июля по фармакологии, потом гуляй! Конец лекции, иду на терапию. Целушка.
23 мая 1973 год».


Письмо закончилось. В комнате стояла тишина, ещё более густая, чем до чтения. Регина не плакала. Она понимала. Вот он — источник. Вот тот самый камертон. Не мужчина, не роман, а эта высота. Эти слова о долге и предательстве, о любви как о болезни, которую нельзя себе позволить. Он не бросил её. Он настроил. Настроил её душу на частоту абсолютной честности, бескомпромиссной преданности делу, недоверия к лёгким путям. И всю свою жизнь она, сама того не осознавая, сверяла по этому камертону каждый поступок, каждое чувство, каждое «нет» Феликсу и каждое «да» — запуску «Во благо». Все эти годы она была верна не ему. Она была верна тому представлению о любви и долге, которое он ей когда-то подарил. И все другие мужчины, все «телеграм-призраки» были не просто неудачниками. Они были фальшивыми нотами в мелодии, которая раз и навсегда была записана в её сердце в мае 1973-го.
Она аккуратно сложила письмо. Не было ни горечи, ни сожаления. Была ясность. Её одиночество было не проклятием. Оно было следствием верности. Верности тому самому свету в конце бесконечного коридора, который он когда-то увидел в её письмах.
Регина подошла к окну. Город засыпал. Где-то там был её сын, её компания, её жизнь. Настоящая, выстраданная, честная. Она приложила ладонь к холодному стеклу. «Спасибо, — прошептала она в темноту, адресуя слова не человеку, а тому самому юному, пылающему чувству, что навсегда осталось в прошлом. — Спасибо. Ты сделал меня той, кто я есть». И этой женщиной она, наконец, научилась быть совершенно одинокой. И в этом одиночестве — абсолютно свободной.