Верочка

У Верочки были маленькие загорелые руки с короткими пальцами, на которых красовался цветной маникюр. Он весь облез, потому что она часто ковыряла несчастный лак, задумчиво подняв подбородок к небу. Носила Верочка большие дутые куртки, и её ладони, выглядывая из рукавов, казались кукольными. У Верочки были волосы цвета жжёной карамели, которые очень любил перебирать и чесать ласковый ветер. Пряди очаровательно путались, а Верочка убирала их с лица и фыркала, как возмущённый пёс. На лице красовались маленький носик, круглые мягкие губы, похожие на спонжик, и всем этим я не мог налюбоваться. Но одно увлекало меня особенно: глаза. Большие, как у испуганной косули, две чёрных планеты. Ресницы длинные, будто паучьи лапки: когда Верочка жмурилась от солнца, они коварно переплетались, и я точно знал — мне уже не сбежать.
— Ах ты ж... Прицепилось. Вот гадость-то, — цедила Верочка. Мы гуляли по парку, на мне была тонкая ветровка, которая шелестела, как целлофановый пакет. Верочка отрывала репейники от джинсов: они все клеились к ней, словно магнитики, а она брезгливо отдирала их и кидала в сторону.
— Вот здесь ещё один, — подсказал я.
Верочка покраснела, розовые пятна облепили щёки, содрала негодяя и бросила его на землю.
— Прилипалы поганые, — фыркнула она и тут же усмехнулась: кружочек губ растянулся в улыбке. Следуя внутреннему закону, когда улыбалась она, я улыбался тоже. Закон был нерушим.
Верочка съёжилась:
— Холодает... — пробубнила она в воротник дутой куртки. Ресницы-паучьи лапки сплелись, почти пряча от меня глаза. И правда, холодало, и круг солнца уже уходил за горизонт.
— Пойдём обратно?
— Опять ты за своё. Не хочу.
— Мы ещё не доделали лист с заданиями... — робко заметил я. Верочка вздохнула.
— Ладно, пошли. Увидят ещё, что я с тобой гуляю... — она взяла меня кукольной ладошкой под руку. Мы развернулись и зашагали домой. Я рассматривал её ногти с несчастными остатками розового и зелёного лака. Пятна были похожи на островки, на неизвестные, непокоримые страны.
Мы зашли в подъезд и поднялись на десятый этаж в маленьком лифте, где пахло краской. Его стены красили чуть ли не ежегодно, и я помнил каждый цвет. Пока перечислишь все, лифт успеет доехать. Розовый, жёлтый, коричневый, голубой, зелёный...
Доехали.
Верочка жила на десятом, а я — этажом выше, на одиннадцатом. Наши мамы тесно дружили. Да и мы с Верочкой...
— Нам нужно закончить решать билет по физике, — напомнил я. — Мы за сегодня ещё ни одного не решили.
— Будешь как мои родители? — она надула кружочек губ и сделала вредное личико. — "Такими темпами, Вера, ты никуда не поступишь, а вот твой сосед-умница обязательно пройдёт вступительные!"
— Я и не хотел говорить такого, — я отвёл глаза. — Мне нужно помочь тебе и, я уверен, у тебя всё получится, если ты захочешь...
Верочка вскинула подбородок и отвернулась. Её спутанные волосы залезли мне в глаза — я аккуратно снимал волосинки, приглаживал их к причёске.
— Ну не обижайся, — попросил я. Мне совсем взгрустнулось. — Давай решим, а потом можем ещё немного погулять.
Верочка вдруг звонко рассмеялась — её смех походил на школьный звонок, оповещающий о перемене.
— Ладно тебе, что ты такой нудный? — заулыбалась она и уколола меня пальцем в бок. Закон сработал — я заулыбался тоже. Верочка положила головку на моё острое плечо и взглянула из-под ресниц. — Давай лучше фильм посмотрим, а?
— Давай.
Я зарядил диск с полустёртым названием какой-то мелодрамы. Сам я мало понимал в мелодрамах, но ещё хуже понимал, что нравится девушкам, поэтому всегда включал Верочке романтические фильмы. В итоге она засыпала на середине, а я в одиночку ревел над концовкой.
— Блин, ну могли и покрасивее актёра выбрать, — ворчала Верочка. Её рука лежала у меня на макушке, перебирая волосы, и я сомкнул веки, совершенно растворился в этом ощущении, как если бы мне дали утонуть в банке с какао. — Ещё и качество что-то плохое... А у тебя других дисков нет? Слышь?
— А? — я нехотя открыл глаза. Верочка секунду глядела на меня, затем поджала губки, паучьи лапки хитро потёрлись друг о друга.
— Ничего. Спи. — Она с удвоенной силой зачесала мне макушку, и я, кажется, начал урчать.
— Я вот думаю, — сквозь тьму и приглушённые голоса актёров доносился голос. — Жить бы как девушки этих фильмов! Ты из богатой семьи, за тебя бьются крутые парни... Никаких тебе билетов...
— Точно, билет... — я разлепил глаза и ревниво взглянул на тетрадь, требовательно развернувшую белые листы. Тут же ладошки закрыли мои глаза. Я почувствовал, как Верочка дышит мне в ухо.
— Никаких билетов! — воскликнула она. Ладошки распахнули шторы, и я увидел две злые планеты — почти кусочек солнечной системы. Можно было ужаснуться от космического величия этих чёрных глаз. — Тут самое интересное началось! — она указала на экран телевизора, хотя интересным там и не пахло. Но я вздохнул и покорно откинул голову на спинку дивана. Верочка довольно подтянула к груди коленки. Мелодраму я не смотрел. Справа был фильм куда интереснее — он сидел по-птичьи и периодически грыз несчастные ноготки.
Я ушёл от Верочки вечером. Мы так и не сделали ни одного билета. Конечно, от её родителей мне потом влетело — не напрямую, а через моих. Договаривались вот, мол, чтоб ты соседку подготовил, а ты, мол, филонишь... Я понимал, что с нынешними знаниями Верочка не поступит. Я-то все билеты сам почти наизусть знал: меня никогда не нужно было заставлять учиться, тем более готовиться к поступлению, которое определит мою будущую жизнь. А вот Верочка в тот же технический, кажется, шла от безысходности. Это я не обесцениваю, это она сама так говорила.
На следующий день ударил дождь. Я возвращался из магазина, поднимался в маленьком лифте с зелёными стенами, отряхивая зонт. Со мной вместе зашла Вера. Она не поздоровалась, хотя обычно приветствовала меня первой. Мы ехали в полной тишине, и я неотрывно смотрел на её неподвижный, выбитый влюблённым мастером профиль.
Сгустилась неловкость. Мне стало жарко, и я отвернулся к зеркалу, проверяя, не краснею ли. Ужас, краснею!
— Привет, — наконец выпалил я.
Вера не ответила.
Краем глаза в отражении я видел, как зажглись мои уши. Почему же она не отвечает? А вдруг я стал прозрачным?
— Всё в порядке?
Я сжал мокрый зонт в потных ладонях. Видел, как дрогнули паучьи лапки, и от этого движения меня почему-то передёрнуло.
— Ничего не в порядке, — отчеканила Вера и врезалась меня взглядом. Меня словно ударили в грудь. — Может, ты уже отвяжешься, а?
Лифт икнул и открыл двери. Вера шагнула на этаж, и зелёная кабинка увезла меня вверх.
Мне показалось, будто из меня вынули какой-то стержень, и, совершенно пустого и резинового, впихнули в квартиру. Я глупо смотрел в пол, разглядывал вздувшийся линолеум, сжимая в пальцах зонт и промокший пакет.
Мамин голос поприветствовал меня из кухни. Она спросила, купил ли я гауду. Я ничего не ответил. Мне казалось, я больше не умею говорить.
Зонт я раскрыл и поставил сохнуть в прихожей, пакет отдал маме. Я хотел поскорее убежать к себе.
— А разбирать кто будет?
Ну да, разбирать...
Я достал из пакета майонез, поставил его в дверь холодильника. Достал колбасу, положил на вторую полку.
— Как твоя подготовка?
— Нормально...
Достал гауду, положил рядом с колбасой. Достал огурцы, положил в лоток с овощами.
— А Верку почему не готовишь тогда? Что вы там делаете целыми днями? Мы же с тобой договаривались, поможешь соседке...
Достал бутылку минеральной воды, поставил на столешницу. Достал хлеб, положил на первую полку.
— Ты-то сам точно поступишь?
— Поступлю.
— Ну смотри! Экзамен на носу. Не хочешь же ты в армию.
В армию не хочу...
Я смял шелестящий целлофан, убрал его в пакет с пакетами и исчез.
— Завтра соседи опять ждут тебя! — крикнула мама вслед.
Завтра соседи опять ждут меня.
Я смотрел в потолок весь вечер и всю ночь, я был уверен, что этот день — последний день в моей жизни, что с этого момента я больше не существую и никогда уже существовать не смогу, что мой смысл жалок и смешон. Я слышал, как ночью остановилось моё сердце.
Как странно — я открыл глаза и увидел утренний свет, рвущийся в комнату. У меня даже билось сердце. Тут же меня обняла горячая злость на мир, на вселенную, на жизнь. Как я ненавидел это утро!
Но затем горячий гнев остыл, и осталось лишь странное, щекочущее тепло между животом и рёбрами, где-то в начале грудной клетки.
Сегодня соседи опять ждут меня.
Я засунул за щеку бутерброд с маслом и солью и спустился на десятый этаж по лестнице. С каждым шагом моё сердце ускоряло свой бой, и я спускался быстрее, чтобы догнать его. Когда я оказался у двери, дыхание сбилось, а в груди трясся мотор.
Я нажал на звонок.
Слышал по ту стороны шорохи, голоса, шаги, как из-под воды. Дверь открылась, и на меня уставились две большие планеты.
Мы молчали. Я чувствовал благоговейный, сковывающий, холодящий, трепетный страх. Её глаза сканировали меня, словно документ, и я покорно не двигался, ожидал приговора. Мои щёки казались очень горячими.
— Ну проходи, чего стоишь, — Верочка кивнула, зазывая меня внутрь. Я резко выдохнул — меня словно ударили в живот, было больно, но вдруг — пьяняще радостно. Я прошёл!
В прихожей пахло лаком для волос, на вешалке висела верочкина дутая куртка, в её спальне были распахнуты окна. Я снял кроссовки и аккуратно, по-нежному, будто в первый раз ступил на блестящий под утренним солнцем пол. Комната вся так и дышала свежестью, лёгкий ветерок оставлял дорожки мурашек на моих руках. Я опустился на кровать с тёмно-зелёным пледом, гладя многочисленные катышки.
— Сегодня будем решать варианты, — безапелляционно заявил я. Верочка вздохнула, кружочек губ по привычке надулся.
— Может, лучше гулять? — жалобно спросила она.
— Ну... сначала вариант, потом, может, — гулять.
— "Может"? — Верочка вдруг остро кольнула меня взглядом.
— Точно, — спешно оправдался я.
— А мороженое?
Я почувствовал, как потеют ладони. Вообще-то я ничуть не жадничал, но боялся согласиться: мороженое точно заставит Верочку выпорхнуть из дома прямо сейчас, как десятилетнюю школьницу. Совершенно не хотелось, чтобы мне снова влетело от мамы из-за пломбира в вафельном стаканчике. Стыдно, не ребёнок ведь уже.
— По правде, я... не совсем при деньгах... — соврал я. Чёрные глаза медленно сощурились. Я понял: моё жалкое враньё раскрыли тут же. У меня снова вдвое быстрее заработало сердце.
— Давай лучше решать. А потом... решим и с этим.
Я взял билет и принялся читать задания по физике вслух. Я чувствовал, как на меня в упор смотрит Вера.
— Я объяснял тебе этот номер, давай ты попробуешь...
— Ты не уделяешь мне внимания, — железным тоном прозвучал её голос.
Меня обдал ледяной ветер из распахнутого окна, и волосы на предплечьях встали дыбом. Сердце бешено запрыгало туда-сюда, пытаясь выбраться из клетки рёбер.
— Прости...
— Меня задолбали твои билеты! Знаешь, ты такой ужасный ботан!
Я выронил билет на пол, вздрогнул, полез под стол и ударился головой. На секунду мне захотелось остаться тут, в тёмном укромном местечке, но я опасливо вылез на поверхность. Передо мной была выгнутая шипами позвоночника спина Веры.
— Прости, — повторил я как болван. Шипастая спина не двигалась, Вера молчала. Я попытался прикоснуться к её плечу, но мне вдруг стало жутко, и я сам отдёрнул руку. Что же это со мной такое?..
— Верочка... Прости, ладно, я куплю тебе мороженое, и лимонад куплю, если хочешь... Хочешь, сейчас пойдём гулять?
Стена. Я закусил губу. Что ж за мучение! И правда, почему у меня сегодня утром не остановилось сердце! За что же, за что она молчит!
— Вер! — Я ухватился за её розовую кофточку и слегка, нежненько потянул на себя. — Ответь мне, Вер! Ты обижаешься?
Неужто я опять стал прозрачным? У меня сбилось дыхание. Никто не рассказывал, что делать, если вдруг становишься прозрачным! Про это нет инструкций, об этом не рассказывали на уроках в школе, не предупреждала мама. Прозрачные люди даже в милицию обратиться не смогут, а куда теперь денусь я?
Отчаяние стиснуло мою грудь. Я сжал зубы так, что в голове раздался скрежет, и попробовал в последний раз:
— Если хочешь, я могу уйти...
Верина голова повернулась, и я забыл дышать.
— Да я шучу, — звонко засмеялась она. На секунду во мне что-то заклинило, но — щёлк — закон сработал, и я уже улыбался. — Ты чё, подумал, я серьёзно?
Я продолжал неловко хихикать.
Ну... да?..
— Ладно тебе, не будь таким ранимым. Пошли гулять, а?
— Пошли.
Мы снова до вечера гуляли, и снова репейники цеплялись к её джинсам. Я знал, что мне влетит от родителей. Я знал, что Верочка не сдаст физику. Но я смеялся, когда смеялась она, и ничего не мог с собой поделать.
Экзамен наступил внезапно. Мы написали русский с математикой, мне поставили хорошие баллы, про Верочку все судачили, что она списала, — я не слушал — и вот, теперь мы сидели в одной душной аудитории, рядом, над несчастными билетами по физике. Проверяющий всё время ходил туда-сюда: открывал окно, чтобы проветрить кабинет, закрывал его, потому что сдувало экзаменационные листы.
Мне попался отличный вариант, решение я знал и довольно быстро управился с работой, а оставшееся время выделил на проверку. Порой поглядывал на Верочку: та держалась за лоб и выводила какие-то кружки на полях. У меня больно стиснулось сердце. И почему же я её не подготовил?
Верочка почувствовала мой взгляд и подняла голову. Её большие несчастные глаза устремились на меня, и я не смог сделать вдох. В чёрной радужке было столько отчаяния, столько боли, словно ещё мгновение, и ресницы оросятся солёной влагой, тяжёлые капли потекут по нежным щекам. Мне стало так паршиво, так кисло, будто я держал во рту дольку лимона, будто жевал тугую, горькую кожицу. И почему же она смотрит на меня этими глазами сейчас? Я ведь уже ничем не могу помочь...
У кого-то улетел лист с заданиями, проверяющий снова пошёл закрывать окно. Я взглянул на свою исписанную работу. В животе всё скрутилось, завязалось в узел. Я чувствовал взгляд больших, огромных планет. Я взял свой лист, бросил его на парту к Верочке, а у неё забрал изрисованный спиралями билет. Сердце распирало глотку горячими толчками. Я смотрел в парту, слыша, как проверяющий шагает между мной и Верочкой, но не останавливается.
Её бланк совсем пустой. В графе "ФИО" я пишу своё имя. В первом задании неуверенно выведено: "В данном..." Ниже — белая пустота и нелепые рисунки синей пастой.
— Через пять минут сдаём работы, — объявляет проверяющий. Я мог бы, наверное, написать за это время первый номер. Но почему-то смотрел на задание и не соображал, как его решать. В ушах шум, на глазах — белая плёнка. Я видел по движению ручки, как Верочка вывела фамилию "Малинина" на моей работе.
Мы сдали бланки. Когда я отдавал изрисованный лист, проверяющий поднял на меня укоризненный взгляд. Ладони вспотели. Я снова, видно, раскраснелся при всех. "Могли бы и подготовиться, молодой человек, — думал, наверное, проверяющий. — Теперь только армия".
Мы с Верочкой одновременно вышли в тихий солнечный коридор. За немытым окном качались зелёные деревья. Я посмотрел на Верочку. Мне хотелось поймать её взгляд, движение длинных ресниц, расшифровать их послание.
Верочка стояла у косяка и тёрла шею, упорно глядя в сторону. Я сделал небольшой шаг вперёд, ботинок стукнулся об пол. Верочка на короткий миг, почти инстинктивно стрельнула в меня глазами и тут же снова отвела взгляд. Она ничего не сказала и даже немного отвернула головку, чтобы я не мог смотреть на кружочек молчащих губ. Но я продолжал наблюдать за её макушкой.
Верочка ушла вниз.
Я шёл за ней, и она, наверное, это чувствовала, поэтому быстрее перескакивала с одной ступеньки на другую. Дойдя до раздевалки, я вдруг понял, что не могу дальше двинуться. Словно путь преградили стеклом. Но я наблюдал, как Верочкины пальцы с цветным маникюром снимают с крючка дутую куртку. В больших рукавах её ладошки походили на кукольные. Она поправляла нечёсаные волосы, те рассыпались по спине, волоски лезли ей в лицо, и она снимала их загорелыми пальчиками, фыркала, как возмущённый пёс. Верочка полезла рукой в карман, а я залюбовался маленьким носиком. Уже не смотрели на меня большие, как у испуганной косули, две планеты. Под чёрными ресницами, похожими на паучьи лапки, они рвались к выходу. Кукольная ладошка наконец нащупала в кармане звенящие ключи, и ноги повели Верочку к двери, откуда струились лучи лимонного солнца. Она толкнула тяжёлую дверь, а я смотрел, как ласковый ветер перебирает и чешет карамельные пряди.