Сказка о дружбе народной

В некотором царстве, в большом-пребольшом городе стоял квартал пятиэтажных домов — да не простых, а таких, что хоть и похожи один на другой, будто братья-близнецы, да только братство то какое-то уж чересчур усердное: ни изюминки, ни чуда — всё по линейке, всё по шаблону, словно сам градоначальник велел строить так, чтоб никто не выделялся и лишнего не думал.
Высотой — ровно пять ярусов, ни на полвершка больше: чтоб и небо видеть, и до облаков не тянуться, а то, не дай бог, гордость взыграет. Фасады гладкие, будто отутюженные, местами узорчиками да панелями приукрашены — да только узоры эти такие хитрые, что, сколько ни смотри, всё кажется, будто это не украшение, а замаскированная экономия: мол, «и красиво, и дёшево, и отчёт есть». Окна выстроены в ряды, ровно дружина на параде: все по строю, все по команде, и даже занавески порой висят так ровно, будто их не хозяйка вешала, а особый чиновник по выравниванию быта проверял.
Вокруг дворы-полянки раскинулись, да такие, что и не поймёшь сразу — то ли место для гуляний, то ли испытательный полигон для терпения: тут лавочки-скамеечки, словно троны для стариков, да только сидят на них всё больше не пенсионеры, а коты да сквозняки; клумбы с цветами, будто расписные платки, да только цветы на них растут по особому городскому закону — кто крепче, тот и жив. Деревья меж домами растут — берёзки да липы, — шепчут листвой, да всё больше про то, как тесно им тут и как хочется в настоящий лес, а не в этот упорядоченный порядок.
И день, и ночь живёт этот квартал: утром солнышко по крышам гуляет, днём ветер меж домов песни поёт, да всё какие-то однообразные, будто по методичке; а вечером огни зажигаются — и кажется, что каждый дом свою историю шепчет, да только истории эти все на один лад: про то, как важно быть как все, вовремя платить за свет и не ставить велосипеды в подъезде, потому что «не положено».
У подъезда, на скамейке сидели три бабушки, три хранительницы дворового спокойствия.
Первая, Марфа Петровна, прямая, будто указ читала и решила ему следовать всю жизнь, держала в руках вязанье, которое, кажется, не столько вязалось, сколько допрашивалось: петля к петле, ни одной вольности. Взгляд у неё был строгий, как у смотрительницы за порядком: чуть кто мимо пройдёт не так — она и бровью поведёт и угадывает: наркоман это или проститутка.
Вторая, Клавдия Семёновна, была из тех, кто знает всё про всех, да ещё и в трёх версиях: как было, как должно было быть и как напишут в отчёте. Она то и дело поворачивалась к подругам, шептала что-то с видом великой тайны, а потом сама же эту тайну и опровергала — но уже с новыми подробностями.
Третья, Зинаида Ильинична, казалась самой спокойной, даже чуть отрешённой, будто она уже всё важное услышала и теперь просто слушает эхо. Но именно она замечала то, что другие пропускали: как воробьи перелетают с карниза на карниз, будто сдают нормативы, как ветер шуршит в листве, и по этим и другим многочисленным приметам делала прогнозы на погоду.
И вот сидят они втроём, как три столпа дворовой мудрости: одна следит за порядком, вторая — за новостями, третья — за тем, чтобы мир не рассыпался на мелочи. Скамейка под ними поскрипывает.
- Ой бабоньки, я тут по телевизору такое видела, прямо страшно становится, - вспомнив что-то начала говорить Клавдия Семёновна.
- Чего это там такого показывали, что ты устрашилась то? - тут же поинтересовалась Зинаида Ильинична.
- Там столицу забугорную показывали, и всех, кто в ней обитает, - всплеснула руками баба Клава.
- Не томи уже, чай не приз в телепередаче разыгрываешь, - упрекнула слегка подругу Марфа Петровна, - говори уже что там тебе такого показали.
- Ой бабоньки, там обычному местному их человеку житья нет, все значит местные в провинцию сбежали, а ента столица полна всяких там приезжих с востока, с юга, даже не поверите негры и латиносы там по улицам ходят, хотя еще в моем детстве только белый люд там жил.
- Так енто и понятно, - махнула рукой баба Зина, - у них там на ентом западе совсем с ума посходили, да теперь всех пущают на проживание, чем чуднее, тем лучше.
- Да не то, что у нас, - кивает баба Марфа, - все чинно и благородно, все по заветам предков, почитай все местные живут, ну есть конечно на стройках, в дворниках, в такси и курьерах приезжие с востока, но только там же.
- А я тут пару африканцев в соседнем дворе видала, - встрепенулась Клавдия Семёновна, - такие хорошие ребята: и здасти тебе и до свидания, и все на аглицком.
- И не говори, - кивает Марфа Петровна, - вон в соседнем дворе в дворники парни из латинских стан пожались, так метут, любо дорого посмотреть. А я вот давеча, после пенсии прихода, мандарины покупала на рынке у приезжего с Кавказа, такой обходительный мужчина, жалко, что обвесил немного, но такие комплименты высказывал, что я его готова за эти полкилограмма простить.
- Подождите бабоньки, - удивляется Зинаида Ильинична, - это получается и тут. . .
- Ты это моя дорогая брось!  - зыркает на нее Марфа Петровна.  - Там то, за бугром он почему?  От плохой политики правящего класса.
- А у нас?
- А у нас дружба народов! И никак иначе!