Тропинка Кая

  Своё детство я не помню. Память начинается с боли в пояснице и шершавой, как наждак, земли, которая крошилась в пальцах, не желая становиться плодородной. Отец учил меня искусству выживания: мы смешивали сухую пыль с перепревшей травой и тем, что оставалось от нашего скудного быта. Это была алхимия отчаяния.

Траву я рвал с утра до ночи. Её у нас росло мало — всё сжигало беспощадное солнце, а дожди были редкими гостями, о которых напоминали лишь сухие русла ручьев. Чтобы хоть что-то проросло, я таскал воду в кожаных бурдюках, проклиная каждый шаг по раскаленным камням. Засеяв один участок, я не позволял себе передышки — сразу начинал готовить другой, выковыривая из земли острые обломки скал.

Маму я почти не видел. Она приходила лишь по вечерам, принося в подоле скудную добычу: горсть ягод, коренья, редкие плоды. Она вставала до рассвета, когда мы с братом ещё спали, и уходила в пустоши, чтобы вернуться лишь к закату.

Отец уходил на поиски древесины. Он возвращался с охапкой хвороста, достаточной лишь для того, чтобы согреть воду или приготовить горсть похлебки. Я же вставал, пил теплую, отдающую тиной воду и шел на работу. Мой желудок сводило спазмами, и я старался не смотреть на загон, где в тени редкого кустарника пряталось наше стадо — десяток тощих овец. Они были нашим единственным богатством и нашей главной обузой.

Когда солнце поднималось , отец будил Аву. Я слышал их перепалку издалека: крики брата, его проклятия, его яростный отказ вставать. Ава ненавидел эту жизнь. Он кричал отцу в лицо, что родители — неудачники, что они ничего не нажили за свою жизнь, и теперь мы, дети, расплачиваемся за их нищету потом и кровью.

Потом он требовал еды. И отец, молча, с каким-то виноватым смирением, доставал припрятанный для него кусок. Ава ел жадно, а затем они вместе выгоняли отару.

Ава был пастухом. Иногда он засыпал прямо на солнцепеке, а иногда начинал бегать вокруг овец кругами, издавая странные, гортанные звуки. Его лицо в такие моменты преображалось: оно становилось беззаботным, радостным, преисполненным такого счастья, будто он был хозяином мира. Я смотрел на него и чувствовал странную смесь зависти и жалости.

Иногда я видел, как мать, возвращаясь с поисков, сворачивала к нему. Она кормила его, гладила по голове, а потом быстро уходила, боясь потратить лишнюю минуту.

После выпаса отары травы на склонах не оставалось — овцы выедали всё под корень. У нас было строгое разделение земли, но Ава, словно из вредности или просто по небрежности, часто загонял отару на мои, с таким трудом подготовленные поля. Овцы топтали мои всходы, превращая недели моего труда в пыль.

Я молчал. Я просто брал мотыгу и начинал всё сначала. В этом мире, где солнце выжигало всё живое, единственным, что росло без полива, была моя тихая, глухая ненависть к этой земле и к тому, что я называл своей жизнью.

* * *

Тяжелый валун, покрытый седым мхом, сдвинулся с места с противным скрежетом, словно сама земля застонала от боли. Ада, тяжело дышал, вытирая пот со лба. В глубине ниши, открывшейся за камнем, тускло блеснул камень — грубо обтесанный, с высеченными глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу.

Отец вздрогнул, услышав мой шорох. Он обернулся, и в его глазах я увидел не гнев, а странную, почти детскую мольбу. Прятать Идола было уже поздно.

— Он бережет нас, — тихо сказал Ада, подходя ближе и закрывая собой изваяние. — Создает невидимую стену. Ни один хищник, ни один враг не переступит черту. Помнишь, как тигр гнался за ланью? Он был в шаге от меня, оскалился, готовясь к прыжку... и вдруг замер. Раздался звук — низкий, вибрирующий, как гул земли. Тигр поджал хвост и бросился наутек, будто его жгли угли.

Я кивнул. Я помнил этот звук. Он часто висел в воздухе по вечерам, когда тени становились длинными.

— Только не говори деду Яше, — добавил отец, понизив голос. — Не говори ему про Идола. И не вздумай называть его старым — обидится, старик он гордый.

Я промолчал, но в голове крутилось: дед Яша? Если бы он действительно выходил против хищников, его бы съели первым. А вот Идол... Идол был настоящим. Дух защиты, дух плодородия — они были здесь, в каждом шорохе листвы.

Ава, мой брат, вечно смеялся над моими рассказами о духах. Он слушал деда Яшу, верил его сказкам, и, может, поэтому у него вечно не ладилось с хозяйством. Его овцы не приносили приплода. Он не почитал Идола, он искал ответы в пустых словах старика.

* * *

Годы шли. Мои плечи крепли, а дни становились всё короче из-за бесконечной работы. Однажды, когда мы с отцом чинили ограду, я не выдержал:
— Отец, почему мы здесь? Земля истощена, урожаи скудные. В долине за холмами почва жирная, черная. Почему мы не уйдем?

Ада посмотрел на меня долгим, печальным взглядом.
— Мы не можем, сын. Здесь живет наш отец. Когда-то, давным-давно, мы с твоей матерью, Ваей, совершили страшную ошибку. Обидели его. Теперь мы ждем прощения. Когда он простит нас, он заберет нас к себе. Там, где он, всегда сытно, тепло и всего в достатке.

Я смотрел на него и чувствовал холод. О каком отце он говорил? О том, что за валуном? Или о ком-то другом?


Небо потемнело. Я поднял голову. Туча ползла низко, цепляя вершины холмов.
Капля упала на камень у моей ноги — и отскочила. Земля не приняла её: сухая корка затвердела за месяцы зноя и теперь держала воду, как чугун. Вторая капля — туда же, шариком, в сторону. Третья — и вдруг корка дала трещину, и капля ушла внутрь, и за ней — следующая, и земля задышала, заглотила, пошла пузырями.
Овцы сбились в кучу и стояли, опустив головы, — не прятались, а замерли, будто не верили. Отец вышел из хижины, и я впервые увидел, как он стоит просто так, без дела, с поднятым лицом.
Я опустил руку в размокшую лунку. Земля была тёплой, вязкой, липла к пальцам. Я сжал горсть — и не почувствовал враждебности. Только вес.

* * *

Дед Яша приходил в каждое Новолуние. Мы готовились к этому дню, как к празднику: пекли лепешки, варили густую похлебку. Но как только дед переступал порог, нас с братом выставляли вон. Сквозь щели в стенах до нас доносилась яростная ругань. Дед кричал на отца и мать, обвинял их в чем-то, чего я не мог понять. Я сидел в темноте, сжимая кулаки, зная, что и в этот раз он не позовет нас «к себе».

Потом дед выходил, довольный, с узлом еды в руках. Ава провожал его до самой границы нашей земли, почтительно склонив голову. А мы с родителями оставались в доме. Мы сидели в полной темноте, тишина была такой тяжелой, что казалось, будто сам Идол за валуном прислушивается к нашему дыханию, ожидая, когда же, наконец, наступит час прощения.

                * * *


Шли годы, мы с братом повзрослели.

Однажды, работая в поле, я услышал отчаянный крик матери: она звала отца, умоляя о помощи.
«Ада! Ада! Что делать?» — звала она отца.
 Бросившись на зов, я замер в оцепенении: отец стоял в стороне, растерянный и безмолвный, а Ава делал с матерью то, что должен был делать он. Я ждал от отца хоть какой-то реакции, но тот лишь безвольно наблюдал.


Прошли месяцы. У мамы вырос живот. К нам пришел дед Яша.

 Он больше не играл с Авой, лишь  интересовался делами: овцы гибли одна за другой, осталось всего четыре овцы и два барана.    Ава не смог их уберечь. Дед бушевал, виня в неудачах погоду и отца, который якобы не помогал сыну.

— Разве я виноват, что у него в голове всего одна извилина? — не выдержал отец.
— Одна, зато какая! — отрезал дед. — Мы проложим от неё путь к самому кресту. Если еще раз услышу жалобу от Авы — не сдобровать тебе. А ты, Вая, следи за сыном лучше.
— Мне сейчас тяжело, я жду ребенка, — попыталась оправдаться мать.
— Твой единственный ребенок — это Ава, — отчеканил дед и ушел, как всегда в сопровождении брата.

* * *


Отец стал пропадать всё чаще, ссылаясь на поиски нового места для жизни. Заподозрив неладное, я проследил за ним. Он отодвинул валун, пролез в узкий лаз и оказался за пределами наших земель. Там, в соседней деревне, жили полудикие люди в звериных шкурах, не знавшие даже огня. К отцу вышла женщина. Позже, когда я спросил, кто она, он ответил коротко: «Это Лелит. Мне с ней хорошо».

* * *

Вскоре произошло то, что навсегда разрушило мою жизнь.

Во время посевных работ Ава внезапно напал на меня.
Перед моими глазами встала сцена, когда Ава насиловал мать. В приступе ярости и отвращения я вырвался, схватил камень и ударил брата по голове. Он рухнул на землю, истекая кровью. Я бросился к нему, но было поздно — он умирал.

Дед Яша появился почти мгновенно, словно ждал этого. Он приказал матери собрать пропитавшую землю кровь, а нас выгнал, оставшись с телом наедине. Выйдя из дома, он держал сосуд с кровью и какой-то узелок.

— Кровь твоего брата впиталась в землю, и его прах станет с ней одним целым, — проговорил дед, глядя на меня с ненавистью. — Твои извилины и твоя кровь мне больше не нужны. Ты свободен. Уходи и ищи себе другую землю. Пусть она станет сильнее, и пусть в семь раз воздастся каждому, кто посмеет тебя использовать.

На следующее утро, попрощавшись с родителями, я собрал скудные пожитки и навсегда покинул родной дом.