Иваново детство-7. Отец и сын

Иваново детство
Часть 2. Три ветви одного дерева
Глава 7. Отец и сын

Последний сноп
Солнце в тот сентябрьский день вставало над Старым Буяновым неторопливо, но уверенно — будто знало, что сегодня дел невпроворот. Воздух был уже по;осеннему прозрачным, с лёгкой прохладой, которая бодрила, а не пугала. Пахло сухой соломой, дымом из труб и чуть;чуть — яблоками, которые дозревали в садах, набирая последнюю сладость.
Для Вани этот день начался задолго до петухов. Он проснулся от тихого шороха: бабушка Меланья уже возилась у печи, разгребала угли, подкладывала сухие поленья. В избе было тепло, но снаружи, за окошком, ещё лежала тонкая пелена инея — сентябрь умел притворяться зимой на рассвете.
— Вставай, Ванюша, — тихо сказала бабушка, не оборачиваясь. — Сегодня день особенный: последний сноп доберём. А с последним снопом шутки плохи — его с почтением берут.
Ваня вскочил, быстро натянул штаны, накинул тёплую рубаху. Ему хотелось быть полезным, а не просто бегать под ногами.
На дворе уже суетились. Василий Никитич проверял серп, постукивал лезвием о камень, чтобы подточить, если надо. Ольга Терентьевна завязывала платок, собираясь идти на поле вместе со всеми: в такой день в доме никто не оставался без дела. Старшие сёстры — Мария и Евдокия — собирали узелок с едой: лепёшки, варёные яйца, кусок сала, завёрнутый в тряпицу.
— А мне что делать? — спросил Ваня, оглядываясь, будто надеялся, что ему доверят самое важное.
— С нами пойдёшь, — спокойно сказал отец. — Сначала сноп доберём, потом молотить будем. А там посмотрим.
Поле ждало. Оно уже не было золотым, как в августе, — теперь оно было рыжеватым, усталым, но всё ещё щедрым. Последние колосья стояли плотно, будто не хотели расставаться с землёй. Работа началась сразу, без долгих разговоров: мужчины шли впереди, женщины чуть позади, срезая то, что оставалось. Ваня шёл рядом с Евдокией, старался не отставать и всё время косился на её серп — как она ловко, будто играючи, поддевала стебли.
— Не торопись, — шепнула Евдокия, заметив его взгляд. — Тут не сила нужна, а сноровка. Смотри, вот так…
Она показала, как правильно держать серп, как вести его по дуге, чтобы стебель ложился ровно. Ваня попробовал — и первый раз чуть не порезал палец, но Евдокия вовремя подхватила его руку.
— Вот видишь, — улыбнулась она. — Значит, будешь учиться. А учиться — это тоже дело.
Когда дошли до последнего участка, все будто чуть замедлились. Даже воздух стал тише. Последний сноп — он не просто сноп. С ним обращались почтительно: его не срезали как попало, а собирали бережно, связывали лентой из старой ткани — не новой, а именно той, что уже служила в доме, чтобы передать ему тепло и память.
Василий Никитич поднял этот сноп высоко, будто показывая солнцу и полю: «Мы закончили. Спасибо тебе». Потом его положили на телегу, отдельно, чтобы не смешать с остальным зерном. По поверью, этот сноп должен был принести удачу в следующем году — его хранили до весны, а потом первыми бросали в землю.

Праздник совместной работы
С поля возвращались уже в полдень, когда солнце стояло высоко, но не жгло, а грело по;доброму. В деревне пахло печёным хлебом и дымом — кто-то топил печь, кто-то уже готовил обед. Но сегодня обедать собирались не по избам, а вместе: наступало время Ав;н п;тти — праздника совместной работы.
У гумна, где стояла молотилка, уже собирались односельчане. Кто-то принёс мешок зерна, кто-то — снопы, кто-то — инструменты. Работа здесь была другой: не столько тяжёлой, сколько дружной. Молотьба шла под разговоры, под шутки, под тихие присказки стариков, которые помнили, как раньше молотили цепами, без машин.
Ване поручили дело, которое казалось маленьким, но на самом деле было важным: он должен был следить за тем, чтобы зерно не сыпалось мимо мешков, и подставлять мешки, когда их наполняли. Он старался изо всех сил, чтобы ни одно зёрнышко не пропало.
А потом началось самое вкусное и самое торжественное — Ав;н с;ри. Женщины развели огонь под большим котлом, поставили вариться кашу, а мужчины достали пиво, сваренное из нового солода. Пиво было тёмным, густым, с лёгкой кислинкой — оно пахло полем и трудом.
Стол накрыли прямо во дворе: доски положили на козлы, застелили чистыми полотенцами. На середину поставили миску с кашей, рядом — хлеб, кувшин с пивом, тарелки с солёными огурцами и квашеной капустой. И вот тут начались обрядовые правила.
Первым делом подняли «любовный» ковш — сав;ш курки. Его наполнили пивом до самых краёв, и по традиции тот, кому его подавали, должен был выпить до дна, не останавливаясь и не разговаривая. Это был знак уважения к тем, кто трудился рядом, к самой работе, к деревне.
Первой ковш взяла бабушка Меланья. Она подняла его, посмотрела на всех, будто запоминая лица, и выпила медленно, но без остановки. Потом передала дальше. Каждый, кто брал ковш, делал это с особым достоинством — не для веселья, а для того, чтобы показать: мы вместе, мы одна семья.
Ваня смотрел на это широко раскрытыми глазами. Ему ковш, конечно, не дали — он ещё мал, — но ему дали другое: маленькую деревянную ложку и миску каши. И когда он ел, ему казалось, что эта каша вкуснее любой другой, потому что она была приготовлена из зерна, которое они сами вырастили и сами обмолотили.
После угощения работа не заканчивалась, но становилась другой. Кто-то шёл чинить забор, кто-то — складывать сено, кто-то — готовить корма для скота. Ваня помогал, чем мог: носил снопы, подавал инструменты, держал верёвку, когда вязали вязанки. Он чувствовал, как к вечеру в нём самом появляется какая-то новая тяжесть — не усталость, а взрослость.

Вечерние посиделки
А вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая крыши в розовый цвет, в деревне начиналась другая жизнь. Молодёжь собиралась на игрища: водили хороводы, пели песни, играли в игры, которые знали с детства. Девушки шли на посиделки — улах: собирались в доме одной из подруг, доставали прялки, вязали, вышивали, тихо пели.
Евдокия, проходя мимо Вани, улыбнулась:
— Ты сегодня хорошо потрудился. А теперь иди посиди, отдохни. Или можешь к ребятам пойти — пусть расскажут тебе что-нибудь.
Но Ваня не пошёл ни к молодёжи, ни на посиделки. Он сел на крыльцо рядом с отцом, который, задумавшись, смотрел, как гаснет закат.
— Папа, — тихо сказал Ваня, — а правда, что этот последний сноп принесёт нам удачу?
Василий Никитич помолчал немного, потом кивнул:
— Правда, сынок. Но не сам по себе. Он — как память о том, что мы сделали. А удача приходит к тем, кто трудится и помнит.
Ваня кивнул, будто понял что-то очень важное. Он посмотрел на тёмное небо, на первые звёзды, которые зажигались одна за другой, и подумал, что этот день был не просто днём. Он был как маленькая жизнь: в нём было и солнце, и труд, и обряды, и разговоры, и тишина, и даже чуть-чуть волшебства — того самого, что живёт в старых обычаях и делает деревню домом.

Воспоминания отца
Когда солнце уже скатилось к крышам, и длинные тени легли поперёк улицы, Ваня присел рядом с отцом на лавку у ворот. Лодка стояла тут же, тихонько перебирала ногами, будто всё ещё чуяла запах поля. 
— Когда ты был ещё маленький, — продолжил Василий Никитич, чуть понизив голос, — люди тогда меня председателем колхоза «Социализм» выбрали. Не потому, что я самый грамотный был — грамотных хватало. А потому, что уважали. И ещё потому, что знали: я эту землю не чужим делом считаю. Для меня каждый клочок тут — как свой.
Он помолчал, будто снова увидел перед собой те годы, когда дни были расписаны по часам.
— Самым большим делом тогда было картофелехранилище. Его мы на краю деревни строили, у оврага. Камни брали там же — местные, тяжёлые, серые. Мужики говорили: «Из таких стен ни мороз не пробьёт, ни сырость». И правда: стены клали в два ряда, а между ними — песок да мох, чтобы тепло держать. Длинное оно вышло, широкое — в нём весь колхозный картофель и овощи умещались. Такого хранилища ни в Янтиково, ни в других сёлах не было. Даже районные начальники приезжали смотреть, как сделано.
Ваня кивнул. Он смутно, но помнил те дни: отец уходил с рассветом, возвращался, когда уже звёзды горели, весь в пыли и известке, с руками, исцарапанными камнями. И всё равно улыбался — не широкой улыбкой, а такой, тихой, когда знаешь, что делаешь нужное дело.
— Я тогда целыми днями пропадал: то на стройке, то на полях, то в конторе, бумаги подписывал, планы считал. А ты бегал следом, всё хотел помочь. Помнишь, как ты мне камешек принёс — самый ровный, говорил: «Это для стены!» — Василий Никитич усмехнулся. — Я его до сих пор в сарае храню.
Ваня покраснел от удовольствия: он и правда помнил этот камешек. Тогда ему казалось, что если он найдёт самый лучший, то стена будет крепче.
— А потом… — голос Василия Никитича чуть дрогнул, и он снова посмотрел вдаль, туда, где над оврагом темнел край того самого хранилища, — потом я сильно заболел. Сначала думал — переутомился, отлежусь. А вышло хуже: после простуды начались осложнения, и я частично зрение потерял. Левый глаз почти не видит, правый — хуже прежнего. Работать как раньше уже не мог. Два года назад это было. С должности ушёл, селяне поняли, не обиделись. Да и кто бы осудил — я ведь до последнего держался.
Ваня тихо вздохнул и прижался плечом к отцовскому локтю. Ему вдруг захотелось сказать что-то большое и взрослое, но слов не нашлось. И он просто сказал:
— Зато хранилище стоит. И люди помнят.
Василий Никитич положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо и чуть сжал.
— Верно, сынок. Главное, чтобы помнили не только про стены, а про то, ради чего их строили. Чтобы деревня жила.

Отец и сын
Пока они сидели на лавке, а сумерки потихоньку накрывали улицу, Ваня вдруг тихо пробормотал:
— Папа, а помнишь, как ты меня в первый класс вёл? Первого сентября… Я тогда такой маленький был, что даже портфель казался больше меня.
Василий Никитич улыбнулся — не широко, а так, по-отцовски, когда радость прячется где-то глубоко, но светится в глазах.
— Помню, сынок, — сказал он. — Ты всё время спотыкался о собственные ноги, а потом вдруг останавливался и спрашивал: «А там не страшно? А учитель ругаться не будет?» А я отвечал: «Не будет. Ты же умный. Да и я рядом».
Ваня тихонько засмеялся, будто снова почувствовал тот самый сентябрьский ветер, который трепал ему волосы, и запах свежей краски в школьном коридоре.
— А ещё ты мне тогда книжку с собой дал, — вспомнил Ваня. — Маленькую, с картинками. И сказал: «Это тебе на удачу». Я её всю дорогу прижимал к груди, даже когда руки устали.
— Это был букварь, — тихо поправил Василий Никитич. — И я тогда думал: вот сейчас он пойдёт, сядет за парту, и начнётся у него своя дорога. Большая. А оказалось — она рядом со мной идёт. Ты ведь и тогда помогал, хоть и был первоклассником.
Ваня кивнул, вспоминая те дни, когда отец был председателем. Тогда у Василия Никитича день был расписан по минутам, но для Вани в нём всегда находилось место. Бывало, отец возьмёт его с собой на поля, чтобы видел, как всё устроено. Ваня носил за ним папку с бумагами, подавал карандаш, а если становилось совсем скучно — собирал камешки и складывал из них маленькие дорожки у обочины.
— Помнишь, как мы с тобой картошку считали? — спросил отец. — Не настоящую, а на бумаге. Я тебе объяснял, сколько мешков надо на хранение, сколько на семена, сколько на продажу. Ты тогда всё переспрашивал: «А если один мешок потеряется? А если дождь пойдёт?» И я отвечал, потому что ты по делу спрашивал.

Дорога в жизнь
А ещё были вечера, когда все в доме уже спали, а они вдвоём сидели у лампы. Василий Никитич доставал потрёпанный томик Пушкина — книжку, которую он сам когда-то в школе читал, — и они учили стихи. Отец читал строчку, Ваня повторял, потом снова, пока не выходило гладко.
— «У лукоморья дуб зелёный…» — тихо прошептал Ваня, будто боялся спугнуть воспоминание.
— «…Златая цепь на дубе том», — так же тихо подхватил Василий Никитич. — Ты тогда спотыкался на слове «златая». Всё спрашивал: «Это как — золотая, только по-старинному?» А я кивал и говорил: «Да, сынок. Вот так раньше говорили. Красиво, правда?» Ты долго это слово запоминал, зато потом гордо его произносил, будто сам придумал.
Ваня вздохнул и прижался к отцовскому плечу.
— Ты тогда меня грамоте учил. Не как в школе, а по-своему. Говорил: «Смотри, буква А — как крыша дома. Б — будто бочка с крышкой. В — два уха». И я их все запомнил.
— Потому что ты старался, — спокойно сказал отец. — А когда стараешься, всё получается. И стихи, и буквы, и даже мешок с зерном донести, если он тяжёлый.
Он помолчал немного, а потом добавил:
— Знаешь, я ведь каждый твой успех как свой считал. Когда ты в школе пятёрку принёс за диктант, я так гордился, будто сам все слова правильно написал. И когда ты на скачках победил — то же самое. Это ведь не просто «победил». Это значит, что ты научился слушать, думать, не сдаваться. Этому я и хотел тебя научить.
Ваня поднял голову и посмотрел на отца — на его усталое, доброе лицо, на седые волоски у висков, на чуть прищуренные глаза, которые теперь видели не так хорошо, но всё равно замечали самое главное.
— Я хочу, чтобы ты знал, папа, — тихо сказал он. — Я буду помогать. И по дому, и в поле, и вообще… Чтобы ты не переживал.
Василий Никитич положил руку ему на макушку, чуть взъерошил волосы — так, как делал всегда, когда хотел показать, что гордится, но не хочет говорить об этом слишком громко.
— Спасибо, сынок, — просто сказал он. — Этого достаточно.
Из избы снова донёсся голос бабушки Меланьи:
— Ну что там вы на холоде сидите? Щи совсем остынут!
Они поднялись вместе — не торопясь, шаг в шаг. Ваня шёл чуть впереди, показывая дорогу, как и раньше, только теперь это было не игрой, а настоящей заботой.
И когда они вошли в тёплую избу, где пахло хлебом, травами и родным домом, Евдокия улыбнулась и сказала:
— Ну вот, наши мужчины вернулись. Садитесь, сейчас я вам по тарелке налью. А ты, Ваня, расскажи, что вы там с папой вспоминали. Люблю слушать про то, как он тебя в школу водил.
И Ваня сел за стол, взял ложку, посмотрел на всех — на отца, на маму, на бабушку, на сестёр, — и понял, что эти воспоминания — как те самые камни из хранилища: тяжёлые, надёжные, из них и строится настоящая жизнь.
Перед сном Ваня долго не мог уснуть. Он лежал, смотрел в темноту и думал о том, как много всего умещается в одном дне: и серп в руке Евдокии, и последний сноп, и «любовный» ковш, и тихий голос отца, и звёзды над Старым Буяновым. И ему хотелось, чтобы таких дней было много — чтобы он мог учиться, помогать, быть частью этой большой, дружной жизни.

Продолжение следует
©Весенин Сергей