Creatura Per Creaturam Continetur
Это очищение.
Я был Мертвецом.
Можно так сказать, я пребывал в самом безопасном для меня состоянии, на самом удобном отдалении от реальности и в то же время у самого порога ее, держа руку на ручке двери, за которой была достаточная для обзора ее щель. Хотя я не был до конца уверен в том, что видел в тот момент прежнее мироздание.
Я был свидетелем Тишины и Упокоения, о которых никто и никогда не расскажет, даже глядя в зеркало.
И тогда мне было совсем по себе.
Мне было по себе оттого, что после меня в прежней реальности оставался тонкий дух, можно сказать, тень, настолько прозрачная, что даже я сам не верил в ее существование. А ведь я слышал ее, я чувствовал ее как себя самого. И только благодаря ей я чувствовал не рвущуюся даже после моей смерти связующую нить с той реальностью, которая все еще оставалась со мной.
Только благодаря этой тени еще не наступал тот миг, когда прежнее мироздание утрачивало для меня свой смысл.
Только благодаря этой тени я будто еще оставался жив.
Я не утрачивал своего существования в прежнем физическом мире благодаря этой тени. Будто я не все сделал там при жизни, и тень моя служила неким дополнительным источником моего прежнего бытия до того момента, когда я полностью завершу все, что должен.
Я отчетливо слышал ее средние и высокие частоты, в которых по определению не могло быть низких частот. Низких: грубых, тяжелых, каких-то грозных или предупреждающих даже о возможной агрессии. Я никогда не был таким, я никогда не чувствовал себя способным на жестокое животное буйство, итогом которого могло быть лишение кого-то жизни. Напрямую, каким-нибудь ударом ножа, или физическое избиение. Максимум, на что могло бы меня хватить – косвенное воздействие, так сказать, чужими руками, если бы я действительно хотел разделаться со своими обидчиками.
Нет, все было не так.
И благодаря своей тени, которая еще оставалась после ухода меня из физического существования, я мог убедиться в своей уверенности пребывания меня на этой средней линии между греховностью и праведностью.
Как говорится, о мертвых либо хорошо, либо ничего.
Да, я хотел оставить след в истории, как и любое другое разумное существо, я хотел, чтобы меня помнили после моего ухода.
Хотя, конечно, по правде сказать, я никогда не чувствовал себя обязанным сделать так, чтобы память обо мне стерлась как можно скорее, боясь забвения, о котором столько разговоров.
Я не так уж и мог в том физическом мире, который покинул.
Но то, за что я брался, я стремился всегда доводить до конца. Я никогда не отказывался от своих слов, и всегда исполнял задуманное. И мои мысли имели особое свойство оставаться моими, не зависящими от внешних обстоятельств. Нет, было несколько раз, что некоторые события могли оставить отпечаток в моем сознании, и я долго не мог стереть его так, чтобы ничего не напоминало бы о нем в дальнейшем. Но такое, повторюсь, было в моей жизни всего несколько раз.
Однако я не считал себя каким-то особенным, каким-нибудь ангелом с крыльями, или демоном с теми же крыльями, и когтями и клыками, на которого была возложена особая миссия спасти или до конца погубить этот не самый лучший из физических миров.
Я всего лишь старался делать хорошо ту или иную работу, за которую брался, чтобы, по крайней мере, мне не высказывали претензий (но желательно, чтобы хвалили и гладили по головке и ставили кому-то в пример). И, разумеется, я считал, что справлялся, раз мне никто не высказывал и не жаловался на недочеты.
Так что после того как мое физическое тело перестало функционировать, никаких катаклизмов вселенского масштаба не произошло. Для считанных единиц смерть моего физического тела стала тяжелым ударом, да, но это вовсе не означало, что их собственные жизни прекратились следом.
Физический мир не потерял собственной существенной части в моем лице, и мне нечего было бы волноваться по этому поводу.
Однако тень меня, которая еще оставалась привязанной к тому мирозданию, которое я покинул, обладала некоторыми возможностями, о которых я не имел представления, даже не догадывался, даже не думал догадываться. И мне стоило застроить внимание на ней, и я сделал это, понимая, что еще как-то привязан к прежней своей физической жизни. Тень меня представляла собой кусочек моего собственного естества, частицу моей индивидуальности, я не мог позволить себе утратить ее бесследно.
Благодаря своей тени я мог знать, что меня помнили.
Благодаря своей тени я мог знать, каким меня помнили, и что именно говорили обо мне.
Мой дух продолжал быть среди живых, среди тех, кого я знал при жизни, кого я называл своими близкими, своими союзниками, кто хотел и мог броситься за меня в огонь и в воду.
Странно, что это представляло для меня немалый интерес, что это оставалось для меня важным. И я чувствовал, что не мог окончательно уйти, не выяснив все подробности. Я чувствовал, что именно сейчас я мог сделать нечто важное, то, ради чего и пришел в этот мир.
Бывает так, что мертвые иногда важнее живых.
Я никогда прежде не думал об этом.
Хочешь знать, как это было?
Просто в какой-то момент я стал слышать свой дух. Я стал слышать его средние и высокие частоты, лишенные поддержки со стороны низких частот. Уже тогда я начал понимать, что время мое на исходе. И мне было как-то неважно. Я не стремился как можно быстрее закончить все свои дела, что-то исправить, или же наоборот, сойти с ума и пуститься в сумасбродство, мол, все равно мне конец.
И вот я мое тело замерло навсегда, остыло и неизбежно должно было истлеть и разложиться.
Я будто оставался среди живых, незримый для их глаз, безмолвный для их ушей, пресный для их обоняния, неосязаемый для их прикосновений. Я видел печаль и слезы скорби минуты траура, овладевшего ими. Я оставался рядом с ними, наблюдая их моральные страдания.
Я стоял возле своего прежнего физического тела, которое должны были вот-вот зарыть в землю.
Я наблюдал за множеством пришедших проститься со мной людей: родственников, друзей и знакомых, соседей. И уже тогда я мог видеть фальшь и отстраненность в глазах и на лицах большего числа их. Многие из них пришли просто потому, что им будто было интересно посмотреть на мое бездыханное тело, кому-то было просто все равно. А кто-то определенно злорадствовал, затаивший обиду на меня.
Я был свидетелем грызни и откровенной грязи между самыми близкими мне людьми, мол, а что ты сделал/ла, чтобы хоть чем-то помочь умирающему человеку? Мол, кто сколько вложил своих трудов и средств в его поддержку или на предстоящее погребение, когда всем уже было понятно что дело близилось к своему завершению, и я откровенно доживал свои дни. Мол, кто был с этим человеком рядом, кто был с ним все время, и все в таком роде, когда вроде бы взрослые разумные люди в один миг обнажают свои зубы, чтобы показать друг перед другом степень своей значимости или собственной важности.
Что-то такое мне довелось наблюдать еще при физическом моем существовании незадолго до последних моих дней.
Мои жена, не успевшая вдоволь насладиться бурей страстей со мной в статусе жены, моя мать, искренне оплакивающая своего сына, в трудную минуту оставались, наверное, единственными людьми из всех прочих, которые переживали утрату меня тяжелее остальных. Все их чувства, в том числе, негативные, были обострены до предела. Любое слово в мой адрес воспринималось ими обеими как некая агрессия, в ответ на которую следовало выпустить когти.
В первую же ночь после погребения моего физического тела моя тень явилась в наш с моей женой общий дом. Не то, чтобы это было по моей воле, хотя я действительно хотел и чувствовал, что мог направить оставшуюся часть себя в определенное место в определенное время, а именно ночью, когда человеческое сознание, заключенное в физическом теле, максимально расслабленно и лишено каких-либо блокировок в восприятии окружающей реальности.
В принципе, моя тень оставалась в нашем с женой доме с того момента как мое физическое тело умерло в руках моей жены.
И, кажется, она чувствовала мое присутствие после этого ужасного момента, свидетелем которого стала. Моя тень не покидала ее все эти дни, однако, не вступая с ней ни в зрительный, ни в речевой контакт, но, тем не менее, вливавшая в мою жену необходимые силы для того, чтобы пережить эти тяжелые минуты. Моя жена чувствовала присутствие меня рядом. Она любила меня при жизни, она была искренна в своих чувствах, она хотела быть со мной, она хотела от меня детей, ей было действительно больно лишиться меня как мужа, как человека, значившего для нее очень и очень много.
Она не хотела бросать наш дом, она не хотела никуда уходить из него.
И вот она проснулась среди ночи в кровати после того, как я встал рядом с ней, полностью видимый и слышимый моей женой, осязаемый ею, как будто живой человек.
-Я только что видела тебя во сне, - сказала она, рассматривая своего гостя и понимая, кто перед ней, - Впервые за три дня.
Она протянула ко мне руки, желая схватить меня, чтобы я сжал их в своих пальцах. Она совершенно не испугалась моего появления, она даже была довольна.
-Как ты? – спросил я, странным образом не испытывая про себя никаких эмоций.
-Я чувствую себя полностью защищенной в этом доме, - открыто заявила она, - Все здесь наполнено тобой. Но мне тебя очень не хватает.
-Переживешь, - только сказал я, - Все проходит.
-Прости, что я не смогла сказать тебе до того, как ты ушел. Я жду ребенка от тебя, - не удержалась она и шмыгнула носом, - Девочка.
-Это отличная новость, - хладнокровно воспринял я, - Не надо плакать.
-Я не смогла сказать тебе, - повторила она, - Я не знаю, почему. Может быть потому, что я знала, каким отцом ты мог бы для него стать, но где-то внутри сомневалась.
-Не сказала, и не сказала. Зато говоришь сейчас.
-Прости меня, Любимый, - вновь всхлипнула она.
Я коснулся, наконец, ее рук, и они не схватили пустой воздух.
И она явно почувствовала всю их холодность и полное отсутствие принадлежности к тому физическому миру, в котором оставалась. Но, тем не менее, она не старалась как можно быстрее высвободиться из моей хватки.
-Даже сейчас я узнаю тебя, - улыбнулась она, прижав мои ладони к своему лицу, затем коснулась их губами, и я не чувствовал их тепла, вообще их прикосновения.
-Жизнь продолжается, - сказал я, - Я верю в тебя. Я верю в то, что ты найдешь для нашей дочери достойного отца, который поднимет ее на ноги и станет надежной опорой по жизни.
-Не говори так, Любимый.
-Сейчас все внутри тебя утихнет, раны затянутся. Ты не должна быть одна, тем более с ребенком на руках. Найди того, у кого хватит сил. Не будь заложницей этих стен. Ни в коем случае. Кто еще знает о том, что ты беременна?
-Никто. Даже твоя мать. Но я обязательно скажу ей.
-Обязательно сделай это, - настоятельно рекомендовал я.
Кажется, она ждала этой нашей встречи, чтобы поделиться со мной этой новостью, прежде чем поделиться новостью о своем положении с кем-либо. Она определенно пришлась по душе моей матери, она должна быть уверенной в том, что моя мать ее поддержит. Но вот ее родителям я как-то не особо пришелся по вкусу. И здесь могли возникнуть сложности.
А спустя девять дней после моего погребения я навестил того, кому мог доверять и доверял столь же полно, что и своей жене, и родной матери, у которой побывал после нее.
Он тоже был на моих похоронах, он хорошо знал моих родителей, он хорошо знал мою жену, мы активно общались друг с другом.
Он не проронил ни слезинки во время похорон. Я знал, что так будет, что его не прошибет на слезу даже смерть его кого-либо из собственных близких, будто в нем напрочь отсутствовало такое определение, как чувства, и нормальность выражения горя слезами казалась ему чем-то неестественным.
В его жизни мало что изменилось после моего ухода. Лишь стало еще больше самому до себя. Он редко кого пускал в свое личное пространство, всего несколько человек. И с моим уходом этот вход на его территорию стал уже и труднее.
-Да ладно, - с легкой усмешкой выдохнул он, обнаружив меня прямо посреди комнаты в его небольшой комнатушке, - А, впрочем, я почти не удивлен.
-Почти? – переспросил я.
-Я о тебе не забыл, хотя должен был и как можно скорее.
Он приблизился ко мне, совсем уверенно, будто видеть призраков было для него привычным делом, затем вытянул ко мне руку и обнаружил холодный воздух.
-Нормально, - вновь усмехнулся он, - Ну и как там, под землей в деревянном ящике?
-Время придет – узнаешь.
-Я помог твоим чем мог, - сказал он, усевшись напротив меня на тяжелый деревянный табурет, - На максимум меня бы точно не хватило.
Он был старше меня всего на год, но внешне казался каким-то стариком, с морщинами и усталым выражением на крупном лице. Если бы еще он подстригся и избавился бы от намеренно отращиваемой бороды, ему бы это наверняка пошло только на пользу. Сейчас я наблюдал откровенно брусеющего затворника посреди толпы окружающих его людей.
-Я знаю: я был там, я все видел.
И с ним я мог говорить более как-то открыто, будто видел перед собой родственную душу.
-Тогда ты должен был увидеть кучу фальшивок, которым было абсолютно плевать на то, что с тобой случилось.
-Я много чего там увидел, в том числе, фальшивки.
-Ладно, черт бы с ними, - кивнул он, - Ты пришел ко мне с какой-то целью?
-Я пришел к тебе потому, что ты можешь слышать меня, - со всем знанием дела заявил я.
-Да, это так, - не стал препираться он, - Я начал слышать это звучание, исходящее от тебя, с первого его мгновенья. Тогда, конечно, я не знал, что оно означало. Потом до меня дошло, когда ты сказал мне о своей болезни, от которой еще не придумали лекарства.
-Ты ведь знаешь об этом.
-Ну, что-то знаю.
Он поднялся со стула, чтобы дойти до шкафа, запертого на ключ.
-Это звучание Сферы, - сказал он и открыл шкаф, - Я и сам могу слышать что-то такое.
Он достал из шкафа толстую тетрадь, исписанную черными чернилами от корки до корки.
-Это звучание продолжалось и во время твоего погребения. Оно неизбежно, и никуда не денется. Оно будет продолжаться, покуда твое сознание и дальше будет существовать. Подойди ко мне.
Он положил тетрадь на стол, раскрыл, позволил мне встать рядом со столом, чтобы я мог наклониться и попытаться прочесть что-либо.
Однако вместо текста перед собственными глазами я вдруг обнаружил перед собой мельтешение каких-то образов, сменяющих друга с невероятно огромной, практически молниеносной скоростью, сопровождаемых мелькающими на той же скорости звуками, мешанина которых представляла собой отдельный мотив все тех же средних и высоких частот, лишенных их низкой – грубой и тяжелой поддержки.
Я так и отпрянул назад, будто получивший внезапный удар по лицу.
-Ты еще здесь, - довольно улыбнулся владелец тетради, - Твое сознание еще не оставило этого мира, и ты просто не знаешь, что окружает тебя сейчас по ту его сторону.
-Что это значит? – откровенно не понимал я, а затем не смог не уточнить, - Кто ты?
-Как сейчас ты являешься всего лишь частью общего сознания, я представляю собой часть Сферы.
Он закрыл тетрадь.
-Ты пришел ко мне, чтобы я отпустил тебя. Чтобы я исключил все твои сомнения и опасения. Чтобы я представил тебе множественность пространств, предназначенных для тебя. Чтобы ты был готов выйти, наконец, из этого мира.
После его пояснений я впервые после смерти моего физического тела почувствовал явное облегчение.
Как будто я мог глубоко выдохнуть на выходе из какого-нибудь горящего и сильно задымленного здания или на поверхности водоема, в глубинах которого находился довольно долгое время.
И что-то происходило со мной сейчас…
SAIWS
Это нечто далекое, отделенное от тебя тончайшей и непреодолимой черно-серой пленкой, дрожащей, будто при прокручивании через старый проектор.
Это целый корабль в море, преодолевающий волны или безмятежную морскую гладь. Огромный, с множеством парусов, с множеством орудий по бортам, с отменной корабельной командой, каждый из представителей которой знает свое дело на отлично. Прямо какая-нибудь каравелла.
Уже долгое время корабль находится в плавни.
За это время он давно успел стать самым настоящим призраком, легендой, мифом, история которого передается из поколения в поколение на протяжении, наверное, веков, даже тысячелетий.
И не он обладает этим пронзительным высоким голосом, заявляя о себе целой Вселенной.
Это черно-серая тонкая пленка, отделяющая тебя от этого моря, от этого корабля, за которым ты можешь лишь наблюдать и хотеть пробиться на корабельную палубу, звучит и завораживает все твое существо так, что просто нет такой силы, с какой можно высвободиться из этого приятного плена.
Подобно это звучание твоему собственному голосу, который помнят матросы, готовые рассказать о бесстрашном капитане, прошедшем и огонь, и воду, и даже медные трубы на этом самом корабле.
А если ты и не имеешь к нему отношения, хотя эта вероятность микроскопически мала, и сам корабль пытается затащить тебя в свое пространство сквозь черно-серую звенящую пленку, то определенно тебе знакомы и море, чье тело давно стало для корабля единственной реальностью, и то, что может оказаться вокруг него. И ты явственно чувствуешь всем своим естеством, что этот корабль проходит целые эпохи, будто ищет тебя, будто ищет место в черно-серой пленке, через которое возможно ваше воссоединение.
И не сомневайся в том, что тебе есть о чем вспомнить, наблюдая за ним, таким непокорным и гордым на водной глади.
Ты помнишь целую историю.
Ты помнишь места, кажущиеся даже тебе какой-нибудь сказкой.
Ты помнишь некое королевство, о котором не напишут в школьных учебниках, могучее и важное в целом мире, словно канувшее в Лету, но на самом деле сохранившееся спустя долгие и долгие годы. Оно будто отделено от остального мира, или же находится в таком месте, куда не попасть обычному смертному.
Оттуда когда-то отправился в свое путешествие этот величественный и очень важный корабль.
Снег, лед, смертельный холод закаляли как его, так и всю корабельную команду, включая капитана. Снег, лед, смертельный холод оставались их стихией, оттуда вышли они в это бесконечное море.
Серое небо, по ту сторону которого глядел на них одинокий глаз солнца, казалось неким покрывалом над морской бездной и одиноким кораблем, бросившем ей вызов, чтобы ничей сторонний глаз, кроме твоего, не смог бы разглядеть истинную причину этого похода в какую-то безграничную неизвестность.
Там, на берегу, остались те, кто помнил о них, кто ждал и одновременно утратил всякие надежды на их возвращение домой.
Каждый из тех, кто отправился в этот излишне долгий, будто последний путь, может рассказать тебе целое множество удивительных историй из собственной жизни, в которых хватало места и бурным страстям, и яростным битвам, как на море, так и на суше, и высоким надеждам.
Каждый из тех, кто отправился в этот сложнейший поход, будто отражение другого, ибо истории эти похожи друг на друга, полные невероятной романтики, насыщенные детскими мечтами о чем-то огромном и светлом, и нет места в них горьким разочарованиям.
Это единый организм, ведомый одной целью.
Однако нет среди корабельной команды капитана. Нет того, кто имел бы качества беспрекословного лидера, каждое слово которого как закон и мудрость.
Сложилась команда как-то сама собой.
Но прежде не были члены ее знакомы друг с другом, хотя у каждого огромный корабельный опыт за спиной. И еще цель, ставшая общей, принудившая их собраться всем вместе на одном судне. Лишь рулевой и штурвала мог бы попытаться назвать себя капитаном, исполняя ключевую функцию умело уводить корабль от опасных преград.
Но в том все и дело, что именно он чувствует корабль как никто другой из всей команды.
В том все и дело, что он чувствует твое присутствие острее всех остальных.
И оттого все его движения невероятно четки и отлажены, а взор вдаль цепок и предельно холоден. Хватка его рук, сжавших штурвал, будто сросшихся со штурвалом, просто железна. Это ЛУШИЙ лучших из числа всех возможных рулевых, которые могли бы подняться на борт данного корабля.
Тем более что этот корабль делает все, чтобы помогать рулевому делать свое дело.
И кажется, что благодаря такой поддержке рулевой подобен бездушной машине, не знающей усталости, не знающей голода и жажды, приросшей к капитанскому мостику. И даже штурманы, будто не имеют для него никакого значения, хотя рулевой слушает и кивает головой, внимая их словам. Тем не менее, он больше слушает сам корабль, который направляет по ясному для него пути.
Он ясно слышит твой голос, исходящий из каждого миллиметра корабля, не прекращающийся ни на мгновенье, окружающий рулевого непрерывным кольцом.
И только рулевому ты можешь доверить свой голос, указывая верное направление.
Он слышит твой голос даже во время вынужденного сна, когда передает штурвал своим помощникам.
Только он – твой шанс.
Мчит корабль в одну конкретную точку, находящуюся где-то за пределами существующего мироздания.
И кажется, что только один из всей команды знает верный маршрут. И только на хладнокровного рулевого вся надежда.
Видит он тебя в своих снах воочию. Наблюдает за тобой так, как если бы не было никакой тонкой черно-серой преграды между вами: между тобой и бескрайними морскими просторами за пределами снега, льда, и холода. Чьи отголоски ты можешь наблюдать далеко впереди.
Ты можешь ясно почувствовать этот взор, обращенный прямо к тебе сквозь расстояния и вероятности существования пространств.
Будто твоими глазами вглядывается рулевой в самую даль у штурвала.
Будто проживает тебя, будто коснулся он твоего сознания, и потому так хладнокровен и сосредоточен на своем рабочем месте.
Будто рулевой это ты и есть, и лишь одного фрагмента тебя не достает для того, чтобы твоя сущность была полноценной. Будто какая-то часть тебя отделена от твоего сознания, заблокирована по ту сторону тонкой черно-серой пленки, сквозь которую ты видишь безжалостно и уверенно преодолевающий морскую бесконечность корабль, казалось бы, движущийся не в твою сторону, но куда-то слева - направо.
И лишь в отдельные моменты открывается этот портал, напоминающий о том, кто ты на самом деле, кем был на самом деле всегда.
И ничто не обладает такой силой, которая могла бы разрушить корабль в щепки, до последнего гвоздя, превратить его в груду разломанных досок, несмотря на кажущуюся простоту его каркаса меж тем, как морские просторы до самого горизонта так и кишат скакнувшими далеко вперед технологиями и высоким прогрессом в кораблестроении. И еще самыми невероятными преградами, вроде как способными превратить корабль в историю с молниеносной быстротой.
Как, например, тебе самый настоящий жидкий огонь, представляющийся тебе какой-то невозможностью, губительный для деревянного судна даже в руках самого опытного рулевого?
Или как тебе сплошь толщи волн высотой в километры одна за одной?
Как тебе ветра, рвущие корабли на части?
Но как тебе снег, лед, и безжалостный холод, заставляющий и огонь, и воду, и даже ветер угомониться перед непоколебимой волей к воссоединению?
Все это напоминает твой зов, обращенный к одному конкретному человеку у штурвала, передавшийся каким-то телепатическим образом самым разным людям, за плечами которых самые разные испытания.
Поистине какая-то снежная морозная стойкость. Твоя.
Будто это твоих рук дело – и корабль, и корабельная команда как средство.
И нет других вариантов обнаружения слабого места в черно-серой тонкой пленке и преодоления ее.
Но именно сквозь это слабое место к тебе возвращаются некие воспоминания, о которых, казалось бы, не было известно большую часть твоей жизни, и только в определенные моменты ее тебе открываются столь важные тебе тайны.
И тогда чувство реальности подвергается тобой сомнениям. Мол, что есть для тебя реальность? Мол, что более реально здесь и сейчас?
Ведь снег, лед, и холод – временность, небольшие фрагменты между вероятностями и фактическим существованием.
Это все равно, что быть в центре чего-то огромного и такого разностороннего, развивающегося по еще большему разностороннему пути, где нет место однообразию, которое не допускает никакого развития.
Ну, почти не допускает.
Это все равно, что видеть вокруг невероятную гармонию форм и размеров и восхищаться воображением создателя их, пытаясь достичь максимального уровня его воображения, хотя ты прекрасно знаешь, что воображение основано на той же реальности.
Но здесь, в этом центре и есть твое место.
Ты отдаешь себе отчет в том, что тебе не нужно двигаться куда-либо, чтобы познать совершенство любого бытия, красота и идеальная слаженность элементов которого представляет собой удовлетворяющую твое сознание картинку. Ты отлично знаешь, что твое место созерцателя в самой середине, откуда в равной степени тебе видно все, не допускает движения куда-либо в одном направлении. И именно поэтому ты чувствуешь себя в плену.
Какая-то часть тебя покинула идеальное место, откуда было видно ВСЕ, оказавшись теперь где-то в ловушке, огражденной от прежнего места черно-серым звенящим барьером.
Все это похоже на иллюзию, из самого центра кажущуюся прекраснейшей иллюминацией, откровенным миражом, должным оставаться таким на расстоянии.
Ты можешь без стеснения и со всей своей уверенностью назвать этот центр Храмом, внутри которого таится невероятной белизны и чистоты свет. Благодаря ему эта иллюминация вокруг, состоящая из вероятностей форм и пространств, представляется предельно пестрой и контрастной, предоставляя твоим глазам возможность постоянного и уверенного сцепления, отчего в мозгу рождаются захватывающие дух чувства и эмоции. Именно из-за них ты можешь воспринимать собственную полноценность, свою собственную завершенность, свою собственную значимость.
И кажется, что твое место всегда было здесь, в этом Храме, единственном внутри целой Сферы, откуда так легко выйти, но вернуться, увы, намного труднее, если вообще возможно.
Но только не тебе.
Даже явившись в это место однажды, ты чувствуешь за собой нечто особенное, то, что позволяет тебе быть целым кораблем, таким же величественным, с множеством парусов и бортовых орудий, миссия которого призвала собраться вместе самых разных профессионалов, связанных между собой морями и целыми океанами.
И пусть сейчас это особое море, хоть и проигрывающее по своей площади океанам, но представляющее собой не просто огромные толщи воды, а целые толщи форм и пространств, каждое со своим ходом времени, каждое со своим бесчисленным количеством вероятностей, но все эти люди могут лишь на мгновенье впечатлиться окружающими их обстановками, после чего легко сожмут всю свою волю в твердый кулак и вернут способность критического мышления в свои головы, чтобы действовать с прежним своим хладнокровием.
Все вместе они чувствуют важность и особенность их путешествия.
Незримо ты с ними.
Незримо они с тобой.
И никакая черно-белая пленка, неважно, какой она толщины, не может разделить вас так, чтобы этот шанс на восстановление твоей целостности никогда не был бы использован.
Не может такого быть.
Такое просто невозможно в силу твоей особенности, не зависящей от твоей принадлежности к этому невероятному королевству из снега, льда, и холода, излучающему столь ослепительный свет.
Все дело не только лишь в одной твоей уверенности, однозначно побеждающей все твои сомнения, которые могут овладевать тобой в силу томительных ожиданий предстоящей неизбежности, когда просто невыносимо и дальше оставаться под гнетом разделения.
Ты просто ЗНАЕШЬ, что неизбежность не пропустит тебя.
Ты просто ЗНАЕШЬ, что корабль непременно пришвартуется возле твоей гавани, чтобы дать тебе возможность подняться на борт.
Хотя, конечно, это совсем не означает, что воссоединение тебя не приведет тебя к новому соблазну отдаться на милость красочных иллюминаций. А так и произойдет, и ты так же ЗНАЕШЬ об этом.
Ты даже ЗНАЕШЬ, как именно все случится, вглядываясь в морские пучины, легко преодолеваемые кораблем, сквозь черно-серую звучащую пленку.
Да, важное замечание: все по ту ее сторону монохромно и лишено яркой и насыщенной цветовой гаммы. Все, что ты наблюдаешь по ту сторону, подобно старому дрожащему кино, которое слишком дорого тебе, хранимое тобой где-нибудь в особом тайнике, куда нет доступа никому другому.
И в том заключена особая радость, особое удовольствие наблюдать его при погашенном свете ламп, оставаясь в полной темноте, тет-а-тет с собственными воспоминаниями.
И вполне объяснимы твои слезы, ползущие по щекам в этот миг.
И стереть их – кощунство, строгое табу, буквально встроенная в твое сознание блокировка, от которой сейчас невероятная польза.
Твои слезы можно в этот момент наблюдать в глазах верного и надежного тебе рулевого, который сосредоточен на преодолении маршрута так, что совсем не моргает, усиленно вглядываясь только вперед.
Помнит он все твое прошлое, проведенное в королевстве снега, льда, и холода. Помнит даже, наверное, лучше тебя.
Вложены в него тобой огромные силы.
На него вся основная твоя надежда.
Не зря лишен рулевой своих собственных воспоминаний, полностью оказавшись во власти корабля. В твоей власти.
Вся история его – твоя история.
Она о твоем безумном и богатейшем на события и впечатления былом. И почти каждый день в окружении матросов проходит в совершенно фантастических по своим содержаниям рассказах, прежде чем рулевой отправится на заслуженный отдых.
Это рассказы о Сфере, проявления которой лучше один раз увидеть воочию.
Каждое повествование рулевого всегда о чем-то новом.
Это просто какой-то Синдбад, за которым следует записывать, а потом представить каждую историю в качестве отдельного эпизода целого сказочного сериала. Но только такие рассказы могут звучать из уст каждого матроса на этом корабле. Каждому есть, что вспомнить.
Каждому есть, что вспомнить здесь, на борту. На борту именно этого судна. Каждому есть, что вспомнить о Сфере.
Сила ее, твоя сила, так и проникает в сознание этих людей.
Чтобы не задавали они лишних вопросов, прекрасно осознавая, куда направляются, и что должно ожидать и ожидает их в конечной точке.
Это огромная сила. Это невероятно мощная сила, это целые пласты ценных знаний.
Сменяют поочередно дни и ночи друг друга.
Сменяют друг друга целые пространства, целые эпохи.
Проходит путь корабль через самые разные события и условия, которые умещаются в считанные минуты твоих наблюдений за его упорным продвижением только вперед, только к тебе.
Любой другой на твоем месте просто бы лишился рассудка, наблюдая то, что происходит в эти мгновенья в твоей голове, перед твоим мысленным взором.
Ты во власти SAIWS.
Ты ХОЧЕШЬ быть во власти SAIWS.
Потому что это единственное, что волнует тебя больше всего.
Как ты будешь?
И ответ может дать только SAIWS.
Можно сказать, что ты существуешь благодаря SAIWS. Ты можешь чувствовать свое подлинное бытие вдали от того физического мироздания, поймавшего тебя подобно какому-то хищнику, пустившему в ход свое смертоносное оружие в виде красочной иллюминации, что пленила тебя больше чем ослепительное белоснежное сияние.
SAIWS дает тебе возможность увидеть снежные шапки высоких айсбергов, подобных горным вершинам где-то вдали, как будто корабль все еще находится в водах снежного и ледяного королевства, излучающего этот яркий свет.
И кажется, что сейчас ты пребываешь даже не в своей ловушке, из которой тебе вот-вот предстоит-таки выйти раз и навсегда, но где-то в Храме, странным образом сумевшем отделить часть тебя от твоего же существа. И тогда это и есть твое подлинное бытие, во время которого ты проходишь фрагменты Сферы один за другим, оставаясь при этом на своем месте. И в таком случае все это морское путешествие подобно кругосветке, огромнейшему кольцу с конечной точкой в ее начале.
И возвращение корабля и есть то самое слабое место тонкой черно-серой пленки, через которое ты можешь воссоединиться с собой.
На интуитивном уровне тебе было известно о ее существовании с самого твоего осознанного детства в физическом мире, что поймал тебя в свои сети.
Но просто нужно было какое-то время на то, чтобы почувствовать ее, услышать ее вибрации, услышать ее звон, навсегда оставшийся в твоей голове.
И долгое время ушло у тебя на поиски подобного звучания, которое совпадало бы с тем, что поселилось в твоем сознании, чтобы визуализировать эту границу, и понять, что даже с ней не все так безнадежно.
В принципе, SAIWS мало чем отличается от множества подобных ему мотивов по набору необходимых тебе для твоих стремлений частот.
Это как единственный в своем роде артефакт среди кучи похожих на него фальшивок, и требуется уже не какое-то умение выявить подлинник, но целый дар провидца или какого-нибудь колдуна или волшебника, обладающего особым чутьем.
Но лишь теперь, когда время твоего пребывания в одной конкретной физической реальности на исходе, ты можешь оценить всю мощь и полноту их звучания.
Можно так сказать, что каждый новый раз твоего погружения в эти глубины SAIWS звучит все более как-то сильнее, как-то насыщеннее илу глубже, а может быть, и вовсе иначе в сравнении с предыдущим.
Можно с уверенностью сказать, что каждый новый раз SAIWS представляет тебе нечто новое, отличающееся от того, что было прежде.
Можно так сказать, что всякое твое новое обращение к SAIWS движет корабль все ближе и ближе к тебе, совсем не начиная его путешествие из начальной точки, но продолжая его поход по морю со всеми новыми окружающими его обстоятельствами.
Как же может быть так?
Вдруг так не бывает? Но это так и есть.
Raven’s Dream
Это сомнение.
1.
Я был Вороном.
И хоть вОроны, в отличие от ворОн, не живут на кладбищах, казалось, я нашел свой дом именно там, среди мертвецов.
И надо сказать, что тише места не найти нигде больше, как бы Сфера не старалась придумать максимально бесшумное мироздание. И даже космос не идет ни в какое сравнение по уровню бесшумности с местом, наполненным множеством бездыханных тел для их физического гниения и полного разложения.
Это страшная тишина на самом деле.
Но совсем немногие могут выносить ее. Особенно если рядом с таким местом нет никаких источников внешних шумов, которые могли бы разбавить ее напряженность.
И там, где я выбрал свое пристанище, не было никаких внешних шумов.
И было то немалых размеров кладбище.
Было разделено она на две половины, было огорожено оно крепкой каменной оградой, через которую каждый день проходили самые разные люди.
Немалая часть могил поддерживалась в ухоженном состоянии спустя долгое время после захоронения в них мертвецов.
И здесь все зависело от живых, часто навещавших своих умерших родных и близких.
И, признаюсь, я мог ожидать худшего, наблюдая за людьми с веток окружающих кладбище вековых деревьев.
Здесь не было места улыбкам и какому-то окрылению. Лишь слезы, задумчивость, темные тяжелые мысли и ожидание чего-то дурного и тягостного каких-то вселенских масштабов.
Я слышал непрерывное звучание, доносившееся откуда-то из-под земли, где образовалось огромное вместилище будто бы еще живых людей. Негромкое и сконцентрированное в одной крайне сжатой точке, сосредоточенной где-то в центре моего сознания, было звучание таким мягким, таким приятным, таким гладким и скользящим, что принуждало меня к оцепенению, полностью обездвиживало, чтобы пройти через всего меня.
Там, под землей, продолжалась жизнь.
Продолжалось оживление, куда более активное в сравнении с прежним оживлением в физическом мире.
Я чувствовал его так, как не могли бы чувствовать его живые, если вообще могли бы чувствовать.
Но так, представь себе, было, и я видел родственников и близких людей, приходивших и подолгу стоявших возле холмиков земли, под которыми лежали мертвецы, и между ними сияла целая энергетическая паутина, тянущаяся куда-то глубоко под землю.
Я не был уверен в том, что она достигала каких-то границ Ада. Я всегда знал, что ни Ада, ни Рая не существует в принципе, созданных исключительно убогим людским сознанием для какого-то контроля одних над другими, и никак иначе, но что-то определенно скрывалось в толщах земли, куда стремилась эта энергия, связующая живых и мертвых.
Но еще мне была знакома фальшь, которая витала над людьми, вроде как переживающими утрату дорого им человека, но по факту преследующими свои собственные интересы и желавшие скорейшей выгоды от его смерти, почти всегда – материальной: деньги (включая владение дорогостоящей информацией) и имущество. Я будто проникал в каждого из этих людей, сидя на деревьях и внимательно наблюдая за живыми, собравшимися у места захоронения мертвых. Я старался не подавать никаких признаков своего существования, старался молчать, получая тем самым целое море самых разных впечатлений.
Мне доводилось видеть и малолетних детей, приводимых родителями на кладбище неизвестно, правда, зачем, даже с учетом зарытых в землю их самых близких родственников – отца, матери, деда с бабкой. Наверное, для того, чтобы вбить ребенку в голову это тяжкое чувство серости всего сущего и откровенной жестокости бытия вместо детского наслаждения и упоения миром.
Нет, мне, конечно, знакомы слезы сыновей и дочерей, сердца которых просто разрывались от горя до конца их жизней. Даже если речь шла об откровенных социопатах.
Умирали по самым разным причинам.
И с откровенной и банальной старостью легко соперничал аморальный и деструктивный образ жизни, приводящий, в конечном итоге, и к самоубийству и к летальному исходу от злоупотребления алкоголем или чем-либо другим куда более тяжелым, вроде запрещенных наркотических веществ. О, сколько самоубийц, алкоголиков и наркоманов мне довелось наблюдать со своего места, сколько спившихся и скурившихся бродяг, сколько разгильдяев, осознанно и со всей своей ответственностью избравших путь алкоголика или наркомана, и причинивших невероятную боль своим самым близким людям.
И вроде бы среди них были не дураки, которым жить бы и жить, творить, созидать, а не только разбрасываться своими привилегиями направо и налево, транжиря родительский успех на всякое дерьмо.
Хотя, основная масса таких «неудачников» представляла собой поломанные и вконец разбитые самыми невероятными и жестокими обстоятельствами судьбы и примитивную маргинализацию.
Человек – сильное существо. И телом и духом.
По крайней мере, я думал так когда-то. И должен был уважать человеческую природу.
Но я видел не только самоубийц, сломленных обстоятельствами, спившихся и отравленных наркотой.
Я видел откровенных безумцев, ведомых подскочившим уровнем либидо, от своих гормонов просто утративших рассудок.
В своей откровенной сексуальной неудовлетворенности они и вешались, и стрелялись, и резали себе вены, и чего только еще не делали, нередко приняв некоторую дозу алкоголя для храбрости.
Но были и такие, которые в силу своего детства в заднице или ради выпендрежа перед окружающими откровенно играли со смертью, или же зарабатывали себе подобными деяниями себе на жизнь.
Сколько же неприкрытого полнодурия скопилось глубоко под землей, которая была открыта мне сверху. Будто не было никакого периода взросления, и немалая часть всех этих несчастных так и не смогла выйти из детства.
И если ты думаешь, что я не включаю в это число отпетых негодяев: убийц, маньяков, аферистов, откровенных бандитов с большой дороги, приговоренных к смерти, то ты глубоко заблуждаешься.
Я видел тех, кто стал жертвой несчастного случая, тех, кому не хватило хладнокровия и скорости сообразительности, или элементарной реакции, чтобы избежать фатального исхода по независящим от их причинам. И таких было так же достаточно. И таких мне должно было быть жаль больше всего.
Я видел жертв болезней, подавляющее число которых было заработано ими самими. Как известно, все болезни от нервов. И даже говоря о генетической наследственности, можно докопаться до источника нездорового образа жизни, из которого берет начало эта самая наследственность. Бывают, конечно, исключения, но в случае с человеком разумным, процент исключения ничтожно мал. Для меня. Всегда. И пусть это моя строго субъективная оценка, мое строго субъективное суждение, однако оно основано на фактах и моих наблюдениях.
К примеру, масштабные эпидемии, возникшие вследствие отсутствия обычной гигиены, при котором вши и прочие паразиты на человеческом теле – норма. Или процесс испражнения прямо в трусы при полной физической и умственной полноценности не вызывает никаких вопросов.
Или же раковые опухоли, которые можно преодолеть путем ампутации пораженных ими частей тела с последующей активной терапией, и человеку слишком сложно пойти на такой шаг в страхе ощущения себя пусть и живым, победившем ужасную болезнь, но физическим пусть не уродом, но недоделкой, чья жизнь непременно и круто изменится. Уж лучше страдать, уж лучше чувствовать себя на краю, откуда нет возвращения, но только не физическое препарирование.
Кладбище, ставшее моим надежным пристанищем, постепенно расширялось, захватывая все больше свободной территории. Так что вполне логично отпала надобность в ограждении его.
Все больше и больше мертвых тел помещалось под землю.
Все яснее, громче, и объемнее становились звуки, исходившие из кладбищенской глубины.
Все больше людей не выдерживало физической реальности и предлагаемых ею условий существования, основанных на развитии технологий.
Все больше людей будто стремилось за пределы физической реальности, на интуитивном уровне чувствовавших перемены в их существовании им же во благо.
И все это напоминало мне интуитивное бегство прочь от жестоких реалий, устраиваемой ими самими жизни.
И когда я рискнул сорваться с веток деревьев, чтобы промчаться прямо над головами живых, сделать несколько витков над всем кладбищем, снизившись до той высоты, при которой меня можно было попытаться схватить руками, меня будто не замечали. Будто моя физическая реальность стала каким-то образом для них недоступна, переступавших порог не кладбища, но какого-то потустороннего места.
Будто это я оставался вне новой физической реальности.
И мне в тот миг было доступно то, иное бытие, в котором жизнь продолжалась по иным правилам, но с прежними участниками, и прошлый статус каждого из них уже не имел никакого значения, а живым оставалось лишь наблюдать за торжеством ушедших от них родных и близких.
Как в той песне: «мы встретимся снова, но будем иными», где мне доводилась особая роль кружить над этим абсурдом.
Да, тогда это могло казаться мне каким-то нонсенсом, самым настоящим сомнением, при котором реальность выходит за пределы понимания и уж тем более контроля.
И оттого я хотел быть схваченным чьими-то руками так крепко, как только это вообще возможно. И мудрость уже не казалась мудростью.
Но в какой-то миг я оказался под контролем.
Я был схвачен не руками, но просто взглядом.
Я чувствовал, как этот взгляд притягивал меня, направлял меня в нужную сторону.
То был взгляд ребенка, девочки лет десяти, не больше точно.
Она определенно видела меня, сидящего на дереве, она смотрела прямо на меня.
Ребенок пришел в паре с пожилой женщиной в черном платке, похоронившей своего престарелого супруга пьяницу, аорта от длительного, на протяжении многих лет употребления алкоголя которого просто разорвалась, более непригодная для исполнения своей функции. Это было неизбежностью, которую невозможно было как-то исправить, как-то исцелить, вообще как-то предотвратить. Счет жизни деда шел практически на часы, если не на минуты или секунды. Он упал, когда пришло его время, и разбил себе лицо. Жены не было рядом, но она ничем не смогла бы ему помочь. Я видел посиневшую часть его лица во время прощания немногочисленных родственников с телом, после чего мертвеца опустили в могилу. И тогда не было никакого ребенка среди них.
И было такое впечатление, что девочка пришла на еще свежую могилу специально из-за меня, чтобы найти меня своим взглядом и безмолвно позвать меня, зная при этом, что я не смогу удержаться на своем месте и откликнусь на этот призыв.
И вот я сорвался с ветки и через мгновенье оказался прямо на плече того, кто безмолвно велел мне это сделать.
Ворон – достаточно крупная птица, размах крыла которого составляет полтора метра, и сидя на плече взрослого человека, он вполне может бороться за звание второй головы. Однако сейчас, сидя на плече этого ребенка, я физически чувствовал себя гораздо меньше в своих размерах. Какой-нибудь грач, или ворона, или галка, не имеет значения. Просто от прежнего ворона во мне будто ничего не осталось.
Тогда же до меня донесся приятный ломаный ритм, источником которого девочка являлась, так, будто была частью тихой кладбищенской атмосферы, так, будто принадлежала не столько живым, сколько тем, кто пребывал сейчас глубоко под землей и явно бодрствовал, издавая шумы и звуки жизни. Этот ребенок так же генерировал энергию, паутиной уходившей в самую глубь у него под ногами.
В руках девочки было печенье, которым она позволила мне полакомиться, и которое проглотил с радостью, намереваясь удовлетвориться им позднее, набив свой собственный зоб.
Девочка не заходила за ограду и не пыталась встать возле холмика земли с возложенными на нем цветами, предоставив бабушке возможность побыть наедине с дедом. И та даже не обращала внимания на то, что происходило у нее за спиной.
Покорно сидя на плече ребенка, я даже позволил себе закрыть на мгновенье глаза.
Всем своим нутром я чувствовал себя в безопасности рядом с ним.
Тепло тела девочки как-то отличалось от температуры воздуха вокруг, даже несмотря на серую пасмурную, хотя и не сырую, погоду.
Как будто тело девочки имело свои особенности. Как будто что-то, что имеет собственное тепло, поместили внутри более крупного теплого объекта, тепловые свойства которого пусть и совпадают с тепловыми особенностями находящегося в нем нечто, но вполне ощутима разница двух схожих температур.
Сидя на детском плече, я оказался где-то между ними, чувствуя сразу два идентичных друг другу, но все-таки, различных источника тепла.
Я практически сразу попал в это необычное гипнотическое состояние, вызванное ломаным приятным битом, сплотившим звучащие в моей голове голоса, доносившиеся из-под земли.
Я отчетливо слышал среди них и свой собственный голос, органично вкрапленный в общую магическую атмосферу неизведанной мною жизни, которая и удерживала меня все это время на деревьях вокруг кладбища. Я даже слышал эту энергию, уходящую далеко под землю. И я не могу сейчас сравнить этот звук с каким-либо похожим на него из целой коллекции знакомых мне звуков. Я не мог сделать этого даже тогда.
Сидя на плече этого ребенка, я пребывал в состоянии транса.
На мгновенье вернувшись в реальность и открыв глаза, я не обнаружил девочки, на плече которой пристроился. Тем не менее, она оставалась на своем месте, исчезнувшая из поля зрения моей собственной видимости. И я будто чувствовал под собой твердую пустоту.
Но все представлялось мне вполне естественным и логичным.
Я наблюдал окружающую меня действительность глазами этого удивительного ребенка, на плече которого я находился. Но при этом я будто не хотел обращать внимания на черную как смоль птицу на собственном плече, просто зная, что она была там. Как будто так и должно было быть.
И я понимал, что именно для этой цели ребенок и звал меня: чтобы я занял место не только лишь у него на плече, но и в голове, наблюдая вместе с ним реальность такой, какой она ему казалось сейчас. И, похоже, что именно этот ребенок, но не я сам, слышал в своей голове то же, что слышал я: и голоса, и ломаный бит, и энергию, проникавшую глубоко под землю.
И то, что наблюдала эта девочка, по природе своей воспринимавшая реальность гораздо острее и детализированнее, что ли, было достаточно естественным для нее в конкретный период времени, при вполне определенных обстоятельствах, невольной свидетельницей которых она стала, приведенная бабкой.
Вместо кладбища во все стороны простиралась черная бездна, в центре которой стоял этот ребенок с огромной, но в то же время, совсем небольшой черной птицей, символизирующей саму смерть и еще глубокую истину у него на плече. Как будто та самая смерть занимала свое законное место, куда невозможно было добраться никому и ничему во всем мироздании.
Внутри же черной бездны, прямо под ногами ребенка сияла эта энергетическая сеть, связывающая девочку с тем, что скрывалось в самых глубинах этого мрачного и пугающего места, откуда доносились все эти занимавшие мой слух звуки, представляющие все вместе мелодию, слышать которую смог бы далеко не каждый.
А по ту сторону от черной бездны находилась ее бабка, стоявшая у надгробия.
И пересечь эту черную бездну ребенку не представлялось возможным.
Самостоятельно.
Без надежного проводника.
Такого как я.
Такого как черный ворон, от которого так и веяло уверенностью и надежностью.
Такого, ради которого она и пришла сюда, ведомая пожилой вдовой.
Девочка любила своего деда. Искренне любила, и была рада очередной поездке в деревню к деду и бабке, где было так привольно и легко, особенно летом. Когда можно было до самых сумерек дышать свежим чистым воздухом, смотреть на чистое звездное небо, чувствуя себя окрыленной, как будто из какого-то иного мира, в котором все не так, но насколько именно, и насколько лучше или хуже, остается только догадываться.
Дед с бабкой разрешали ей почти все.
И дома в городе она чувствовала себя как-то неуютно.
А сейчас ей вообще было не по себе.
Она понимала, что произошло с дедом. Она понимала, что он ушел навсегда, что ей не суждено было больше услышать его голос, с которым он говорил с ней, внушая ей какую-то особую защиту, которой не было в городе. И даже ее собственные родители не могли бы предложить этой защите достойной замены.
Она не хотела идти сюда.
Она боялась.
И, казалось, что ребенок просто выдумал меня, чтобы вскоре обратиться к своему собственному воображению в качестве безотказной поддержки в столь неприятном для него месте.
И черная бездна вокруг, благодаря, мне у девочки на плече, не была такой уж непреодолимой.
И я явственно видел узкий, но очень надежный мостик, переправу, по которой ребенок мог бы пересечь это пугающее и ужасающее расстояние до спасительной бабушки, где бы та не находилась.
Но постепенно этот приятный ломаный бит, исполняющий роль целой важной и величественной церемонии все больше убеждал меня в моей собственной фантазии, в том, что все изменения, происходящие перед моим взором – плоды моего собственного воображения.
Я будто пробуждался от какого-то сна в другом сне.
Постепенно я смог наблюдать в черной бездне всех тех, кого провожал взглядом в опускаемые в закрытых напоследок деревянных коробках глубоко в землю, чьи лица с навсегда опущенными веками, так легко и непринужденно застывали в моей памяти. Их оказывалось излишне много, так много, как если бы я вдруг пересекал реку с грешниками, навсегда оказавшимися в плену их собственного гнева и лупящих друг друга с неугасающим неистовством.
Они не пытались затянуть меня в свое скопление, причиняя ужасные муки, и мне было знакомо подобное место с подобными ощущениями, откуда не возвращаются.
Они просто были там.
Я мог наблюдать в этой черной бездне кипение жизни, казавшейся неугасимой, продолжающейся и бурлящей по своим законам, откуда, наверное, я выбрался однажды, обретя тело птицы и найдя свое место рядом с этим мрачным порталом.
Я, казалось, чувствовал все те страдания, всю предсмертную агонию, каждого из этих людей, ужасные муки и невероятную легкость и невесомость близкой смерти, через которые они прошли прежде чем оказаться в новых условиях своего существования. По сути, я чувствовал эту энергию, паутиной проникавшей под землю кладбища, соединившую мертвецов друг с другом неразрывным единым целым, благодаря чему они могли коммуницировать друг с другом.
Я чувствовал, что постепенно утрачиваю контроль над своим рассудком.
Я чувствовал приближение своего собственного конца.
Я чувствовал, как это место постепенно забирало мои силы, пытаясь напомнить мне о моем собственном прошлом, о том, откуда я был родом сам.
Я чувствовал, как мои собственные прошлые воспоминания возвращались ко мне.
Я чувствовал, как умирал множество раз ради того, чтобы вновь возродиться, а затем вновь умереть.
Я чувствовал себя самым настоящим пленником, чья участь была неизбежной.
Неизбежной, но в то же время наполненной глубоким смыслом, который открывался мне только сейчас.
Я помнил, как мне предрекали мое будущее, горькое и тяжелое, наполненное ужасными мучениями.
Я помнил, как наблюдал его своими собственными глазами, и не мог верить им, доверяя лишь своему чутью, никогда не подводившему меня, и которому можно было только завидовать.
И там, в самых глубинах черной бездны, площадь которой была бесконечно больше того, что открылась мне во время этого неспешного процесса, звучащего мягким ломаным битом, все было в разы сложнее и непредсказуемее, чем я привык наблюдать с древесных кладбищенских ветвей.
Здесь я наблюдал лишь тела.
Пусть мыслящие, пусть обладающие чувствами и эмоциями, которые они могли бы объяснить словами, пусть умеющие говорить и передавать из уст в уста информацию, познавать мир и делать логические выводы, не опираясь только лишь на животные инстинкты.
Но они оставались всего лишь телами.
Они оставались лишь наборами клеток и тканей, образующих органы, которые были обтянуты кожей. Совсем как я в тот момент. И все действия, совершаемые ими, совершались по воле процессов, происходивших у них в головах, направляющих эти самые наборы клеток и тканей на выполнение каких-то действий, в том числе, приводящих к их собственной биологической смерти.
Но там, внутри черной бездны, которую я видел и даже слышал, были они подлинные.
Как будто внутри черной бездны находилось бытие, доступное моему сознанию, куда я мог заглянуть, но видел сейчас, в своем физическом обличье совсем и совсем немного и мог только лишь домысливать собственные воспоминания.
Они, казалось, не просто уходили.
Они, казалось, возвращались в свое прежнее состояние.
Они, казалось, принимали свою прежнюю, истинную форму, избавившись от ненужных временных форм.
Они были гостями, желавшими в своей истинной плоти и крови, или как-то иначе, каких-то изменений, хотя бы на миг, и пройдя и пережив их, могли теперь успокоиться, вернувшись к прежним своим повседневным делам и повседневности прежнего бытия.
А ведь кто-то из них ожидал этого возвращения.
Я тоже думал о нем во время своих наблюдений за ритуалами погребения и зарывания людей в землю.
Теперь я будто и желал этого, и как-то, что ли, противился, тем не менее принимая эту неизбежность и наслаждаясь ее мотивом, который так и звал меня в мое истинное тело.
Если оно было в принципе.
И тогда я попробовал обратиться к этой черной бездне, к этим людям.
Но у меня ничего не вышло.
Лишь карканье, удачно слившееся с процессом, звучащим приятным ломаным битом, ублажившее мой собственный слух.
И оно вновь вгоняло меня в дремоту сейчас, из которой так не хотелось вырываться даже в моем физическом сне.
2.
Как я уже сказал, кладбище было поделено на две части.
И другая его часть была занята всеми теми, кто умер не своей смертью, но исполняя свой долг.
По факту это были все те же самоубийцы, сознание которых оказалось задурманено сторонними возвышенными речами о какой-то свободе, об опасности быть покоренными кем-то еще, которым не хватало той земли, которую можно было возделывать и обрабатывать еще не одну сотню лет. И тот, кем пугали и грозили этих несчастных, сам находился точно в таком же дурмане чьих-то сторонних речей о землях обетованных, могущих накормить и напоить по какому-то мифическому щелчку пальцев. А ведь так не было никогда, но запудренные с обеих сторон мозги просто отказались воспринимать реальность такой, какой она была все время их существования.
Забыли в мгновение ока, что надо прикладывать усилия, что из ничего не бывает что-то.
Но дело было сделано, и вот земля, места на которой и богатств хватало всем, залилась кровью.
Кто-то назвал смертоубийство людьми друг друга самым лучшим развлечение, когда-либо придуманным людским естеством. Ибо остался лишь только животный инстинкт, жажда крови, разбуженная страхом и желанием проглотить как можно больше, кнутом и пряником.
День за днем появлялись на кладбище все новые могилы для самых озверевших, самых безбашенных, самых безумных от жесткости ударов кнута и сладости пряника. Как будто в один миг стали утраченными прежние навыки и умения, уступив место единственному природному мастерству – выживания.
Но вот в чем все дело: именно те, кто оказывался зарытыми в землю, и над кем развевались на ветру знамена и флаги, почему-то удостаивались самых-самых почестей и привилегий для их родных и близких. Мол, кто убит, тот светел и свят. Мол, не спрятался в штабе каким-нибудь писарем или денщиком, мол, не отсиделся вдали от самого пекла, где самая сеча и самая резня, и нет пощады врагам.
Павшие на поле боя, доступные для погребения как положено: дома, родными и близкими, были в почете настолько, что в их честь называли городские улицы, целые кварталы. Их матери ходили с гордо поднятыми головами, с уважением за своих сыновей, даже дочерей. Были прощены таким воинам все прежние грехи их по жизни.
Такая была своеобразная реклама, пропаганда принесения своей жизни в жертву. Чтобы погибнуть за пафосные речи о доблести и стойкости духа, за приближение сомнительной победы, за сомнительные дивиденды в угоду кому-то другому, крайне ничтожные (можно сказать, разовые) крохи которых как собаке кость с барского стола.
И это инвалиды и ветераны, контуженые, лишившиеся рук и ног, с медалями на груди, о которых вспоминали едва ли не раз в год, оставались менее значимыми. Мол, если жив остался – значит так себе вояка, либо слишком хитро выделанный, который, вполне возможно, спрятался в тени битвы до самого ее окончания.
И никому не было дела до таких «счастливцев», прошедших войну до самого ее финала, переживших все ее ужасы, но сохранивших свои, как оказалось, никчемные жизни, на которые никто не хотел тратиться.
Другое дело – «груз 200».
Ведь это идеальный повод для продолжения боевых действий, всегда поддерживаемый большинством.
Это всегда можно выставить напоказ, каким бы святотатством это не казалось. Это вполне прагматическое решение, когда речь идет об исключительности отстаивания прямо-таки жизненно важных интересов – материальной выгоды и власти.
Тогда значение «груза 200» превыше материнских слез по павшему в бою ребенку, всегда остающемуся единственной кровиночкой, какие бы действия не были бы совершены той при жизни, какие бы мотивы не двигали ею оказаться на поле боя. Потому что пролитая на поле боя кровь во имя чего-то значимого (для кого-то другого), всегда очищает.
Я видел среди павших воинов и откровенных бандитов, и самых настоящих маньяков, не пощадивших своих собственных отцов и матерей, и выбор у них был крайне скудный – высшая мера или фронт.
Я видел среди павших воинов и загнанных в угол материальной нуждой, буквально с ростовщическими ошейниками, ради снятия которых несчастные вынуждены были пойти на этот крайне рискованный шаг и им не повезло.
Я видел среди павших таких воинов, которых воинами было просто стыдно назвать. Одни только опухшие от систематического употребления алкоголя и прочих веществ, разрушающих и сознание, и тело лица таких «солдат», их трясущиеся руки, один только внешний вид из серии смертельное дуновение одного лишь ветра. Им бы только лечиться от своих зависимостей в специализированных учреждения, а никак не на поле боя с оружием. Категорическое «нет».
Я видел среди павших воинов совсем еще ребятишек, которые даже еще жить не начали, буквально оторванные от материнской груди или из-под мамкиной юбки.
Использование таких юнцов в качестве «груза 200» для оправдания эскалации вооруженного конфликта наиболее важно.
Это ведь генофонд. Ценный ресурс, нечто священное, нечто такое, на что не должна подниматься рука врага. Своим разрешено, да. Но вот враг просто права не имеет, и раз гибнут детишки, значит враг крайне опасен, не признающий никаких правил человеческого поведения (в войне-то), а значит враг не имеет права на существование.
Это называется придумывание проблемы с целью ее героического преодоления.
Нет, на самом деле это называется иначе. Глупость, откровенная сытость, во время которой следует хорошо отдохнуть, в том числе поиграться во что-нибудь из ряда вон выходящее от некоего безделья, даже высказать все, что думаешь о своем собеседнике, не особо подбирая слов, поиск источника неудач и трудностей где-то на стороне, даже неприкрытая ничем жадность – всего лишь симптомы, признаки этого.
Это примитивная лень.
Да, откровенная лень.
Лень даже обратиться к своей собственной голове.
И последствия ее я видел в окружении флагов и знамен, истыкавших землю вокруг могил на все ширящемся кладбище.
Людям было совсем нетрудно найти себе врага. Лишь бы не поддерживать порядок в собственном доме, лишь бы глядеть в соседские хозяйства.
И накручивать себя. И накручивать себя все сильнее. И накручивать себя еще больше.
До состояния паранойи – а вдруг соседи придут и заберут то, что на деле для тебя не представляет никакого интереса, а важно потому уже только, что вот оно, прямо под боком, прямо вот в руках. И тогда уже самому хочется, чтобы был тот, кто скажет тебе об этом прямо в глаза, без стеснения, с прикрасами, скажет как можно грубо, жестко, чтобы хлестануло прямо по сердцу, чтобы достало до самых глубин.
И такой придет, и скажет именно так, как ты хочешь услышать.
Потому что есть этот животный инстинкт, который не требует ничего сложного, а даже наоборот, взывает к тому, чтобы все было максимально примитивно – либо ты, либо тебя.
Последствия лени просто хотя бы подумать я наблюдал каждый день и в дождь, и в солнце, и в ветер, и в мороз, вонзив свой взор в очередную группу людей, оплакивающих защитника Родины рядом с вырытой для него могилой.
Я видел закрытые наглухо гробы, в которых находились просто фрагменты тел, когда даже для прощания с мертвецом просто не было возможности.
Жуткие моменты на самом деле.
И даже я сам, не хотел смотреть на это, проникая своим взглядом сквозь дерево или металл, или еще какие-либо материалы, подходящие для захоронения в земле просто кусков мертвой человеческой плоти.
Я не хотел смотреть на это, просто пересаживаясь на другое дерево подальше от этого ужасного зрелища, которое требовало от меня моего самого пристального взгляда, чтобы эти невероятно жестокие и омерзительные образы сохранялись в моей памяти до самого последнего моего мгновения в этом сумасшедшем физическом бытие.
И тогда я просто закрывал свои глаза, стараясь войти глубоко в дремоту, отключив собственный слух от физической реальности и внимания звучащей в моем сознании теме тяжелых жужжащих и звенящих звуков, которые должны были все внутри меня как-то зажечь и угомонить одновременно, сдерживая меня в каких-то твердых руках так, что даже дышать я мог с трудом, но мне это доставляло искреннее удовольствие.
Мрачный твердый бит, призванный гнать солдат в атаку, поддерживался звуковыми дополнениями рвущихся вокруг бомб и снарядов.
Я был будто в реальности, во сне, и возвращался куда-то назад во времени разом.
Я слишком хорошо помнил все самое пекло.
Я слишком хорошо помнил самый ад, самую резню.
Я был в самой гуще схлестнувшихся друг с другом воинов, до того, казавшихся обычными работягами, воспитывающими детей, ходившими на работу ради того, чтобы в доме было что поесть. В нормальных условиях это были любящие отцы и мужья, любящие сыновья и братья, толковые профессионалы в своем деле трудиться. В нормальных условиях это были романтики, готовые в любой момент пуститься в самые безумные авантюры ради достижения внимания со стороны прекрасного пола. Им следовало бы держать в своих руках девичьи руки, а не смертоносные приспособления для умерщвления живой плоти. И казалось, что я видел в глазах каждого из них полное отсутствие восприятия окружающей реальности, какой-то гипноз, какой-то дурман, исказивший и блокирующий их сознание. Это как у некоторых народностей, представители которых перед очередным сражением принимали всякое варево для пущей храбрости и неистовости из самых разных ингредиентов животного или растительного происхождения.
И этот дурман был в глазах и отчетливо был виден на лицах ВСЕХ ДО ЕДИНОГО солдат, оказавшихся на поле боя.
Как будто кто-то другой занимал свое место в теле каждого из убивающих друг друга людей, изгнав из них их собственный рассудок и подчинив их только стремлению убить первым и не быть убитым самому.
Я тоже был таким безумцем.
Я видел самого себя откуда-то со стороны, глядя в свое собственное лицо, безуспешно пытаясь вернуться в свое искаженное и захваченное каким-то чужаком тело.
Я никогда не был таким прежде, каким наблюдал себя в тот момент.
Я не мог вспомнить, как и почему я оказался среди всей этой обезумевшей и ненавидящей друг друга массы. Мне казалось, что это был не я, что я находился в тот момент где-то в ином месте, максимально далеком от этой жуткой резни, благодаря чему я мог наблюдать свое какое-то роботизированное, механическое тело, воспринимающее только лишь приказы командиров, ведших солдат на яростное истребление врага.
Уже в тот момент я обрел способность кружить над этим кошмаром, расправив крылья широко в стороны.
И с высоты мне было доступно деталей гораздо больше, чем если бы я оставался среди обезумевших и рубящих друг друга на части людей.
И здесь, теперь уже в этой части кладбища яростное сражение продолжалось и не думало останавливаться до тех пор, пока последний из оставшихся в живых воинов не перестанет дышать либо от усталости, либо истекая от полученных увечий кровью.
А по краям этой арены я видел живых людей.
Я видел родственников и друзей каждого из солдат, безмолвно наблюдавших за ходом сражения. Там были и женщины, и дети, и старики, окружившие это жуткое место, подобно зрителя, на глазах которых разыгрывалось невероятное по своему ужасу представление. Они просто стояли и смотрели, не смея сделать и шага, чтобы хотя бы попытаться прервать взаимное людское истребление.
Я видел, как постепенно убивавшие друг друга чуть ли не голыми руками люди в броне и доспехах, постепенно проваливались все глубже и глубже под землю, чтобы уже там, вдали от живых продолжать свое проявление этой безосновательной и необъяснимой ненависти, взращенной речами кем-то со стороны. Им не нужны были никакие объяснения, никакие мотивы этого взаимного уничтожения, лишь одно стремление было в голове каждого – убить.
Я видел на месте нещадного и ожесточенного сражения невозделанный кусок земли.
И это была плодородная земля, наверное до слез просившаяся на возделывание, желавшая приносить съедобные плоды, желавшая кормить и поить.
Только нахрен никому не нужная, когда враг на пороге, могущий отобрать лишние метры.
И вместо полезных и насыщенных минералами удобрений была сдобрена со всей щедростью земля людской кровью.
Никаких овощей, фруктов, ягод, ничего кроме зарытых с головой людских тел и их фрагментов. Ничего кроме неразорвавшихся снарядов и бомб.
Ничего кроме гадящих сверху хищных птиц, ожидавших свежего лакомства в виде людской плоти.
Длилась бойня весь день и всю ночь.
И не до сна было обезумевшим людям.
И не чувствовали они ни голода, ни жажды.
Только кровь кипела от адреналина и ярости.
Бились они до последней капли крови: и те, кто нападал, и те, кто оборонялся.
Но никогда прежде, никому из тех или других, не посчастливилось ступить на этот клочок земли в мирное время. Никто из них даже не знал о том, что это место вообще существует – плодородное, наполненное свежим и чистым воздухом, просящееся в надежные и умелые руки.
Лишь в сухих похоронках фигурировало приблизительно расположение его.
И вот спустя какое-то время после жестокой сечи явился хозяин. И вздохнула эта земля с облегчением.
Но ненадолго.
Хозяин оказался очень влиятельным человеком, у которого в руках было почти все – и власть, и связи, и возможности.
Было известно ему о том, что происходило здесь однажды, отраженное в двух строчках в учебниках по истории.
-Ну и что? – только вопрошал он со всем своим хладнокровием и сухостью, на которые только был способен.
Никого не потерял он из тех, кто сражался не на жизнь, а на смерть в этом месте.
Пришел он сюда для того, чтобы построить себе дом, где было бы ему спокойнее вдали от городской суеты, где можно было думать и находить решения без оглядки и скидки на гвалт улиц за окном, где можно было расслабиться, просто включив приятные на его слух мелодии, где он был предоставлен самому себе.
Не смущали его останки солдат, зарытые в земле, не смущали неразорвавшиеся бомбы и снаряды. Пригнал он самую современную технику, все обезвредил, все перемешал в однородную массу.
Не медлил он с постройкой дорогущего коттеджа в несколько этажей. Хотелось ему комфорта, хотелось солидности.
-Это было давно, - все так же небрежно отвечал он на все замечания о произошедшей здесь битве, - Нет такого места, где не проливалась бы кровь. Что теперь, на деревья переселяться? Все на костях живем.
Построил он себе дом со всеми удобствами, нашлось места бассейну и спортивной площадке, нашлось место даже небольшому детскому парку для малышни, с которой приезжали к нему в гости друзья, такие же как и он сам черствые и откровенно наглые толстосумы.
Чхать он хотел на историю.
По факту, это он писал историю, оставаясь, однако, безымянным ее автором, пользуясь сухим языком цифр.
И он звал меня.
И я откликнулся на его зов, такой же щекочущий всего меня изнутри, и такой же дребезжащий, что и мотив яростного сражения с эффектами грохотов взрывов бомб и снарядов. Но в зове его не было ни ритма, ни мелодии, ни каких-либо эффектов.
Только жужжание струн.
И я чувствовал, что у меня нет ни желания, ни сил противиться этому его призыву.
И оказавшись на его территории, огражденной высоким забором из камня, перед которым были высажены туи, изрезанной множеством выложенных белоснежной, полупрозрачной каменной крошкой дорожек, соединивших между собой все фрагменты огромного двора, я с первого мгновенья вдохнул соленый запах крови.
Запах этот исходил из-под земли, переделанной хозяином своих хором в аккуратно стриженый газон с множеством клумб и системой автоматического полива.
Этот запах крови и тлена, кажется, был недоступен для обоняния всех остальных, кто оказывался здесь, проникавший сквозь стены коттеджа. От запаха нельзя было укрыться нигде в пределах, огороженных выложенным из камня забором.
Но этот запах был доступен не только мне, ради которого я прибыл, повинуясь зову хозяина дома.
Этот запах он вдыхал сам.
Этот запах он вдыхал собственными легкими.
Этот запах он чувствовал у себя во рту, на собственном языке, сглатывал вместе со слюной.
Этот запах наполнял пищу и воду, попадавшие к нему в рот.
И в какой-то степени этот запах даже доставлял ему некоторое удовольствие.
Он звал меня, чтобы я чувствовал себя в его владениях еще одним их хозяином.
Запах крови и тлена, исходивший от земли, огороженной забором из камня, странным образом влиял на мое сознание, на мое восприятие окружающей реальности, из-за чего я не имел возможности разглядеть лица хозяина дома.
Я не мог этого объяснить, но я как будто выпадал из своего собственного тела, когда он обращался ко мне, когда говорил со мной и каким-то особым образом понимал меня в ответ на его обращения. Он понимал каждый мой звук, каждое мое карканье, при этом четко контролируя мое его восприятие. Он будто вынимал свой визуальный образ из моего сознания, оставляя, однако, все остальное. Я просто не помнил в этот миг его лица.
Он протягивал перед собой руку, и все внутри меня так и устремлялось к ней, увлекая вслед за собой мое физическую плоть.
Он был абсолютной силой, доминирующей надо мной.
И я чувствовал точно такое же абсолютное превосходство у себя внутри.
Как будто с той же самой степенью он не видел меня визуально.
Как будто мы с ним были чем-то единым.
Как будто мы наблюдали друг друга, пребывая в одном теле, лицо которого можно было увидеть только лишь в зеркале.
Но в равной степени мы понимали причины, соединившие нас вместе.
Он был мной за пределами своего дома.
Я же был им внутри стен, где он пребывал в полном одиночестве в окружении лишь своих предпочтений и слабостей, имевших, в своей основе, эти запахи крови и тлена.
Он будто стремился к ним.
Он будто стремился к некоему источнику живительной для него силы, аналогов которого более не было нигде больше.
Я слышал в его доме эти крики искренней ярости и ненависти к ближнему своему, ставшему в одно мгновенье смертельным врагом.
Я слышал в его доме грохот взрывов бомб и снарядов.
Я слышал его одиночество, холодное и безжалостное, твердое и прямолинейное.
Он хотел этого.
Он стремился к этому, казалось, всю свою жизнь, вкладывая огромные средства в то, чтобы голова его оставалась чистой, а сознание ясным.
И только в этом месте, на этом клочке земли, пропитанной когда-то обильной кровью, он чувствовал себя там, где должен был, наверное, быть если не всегда, то уже давно.
Я видел множество самых разных людей, живых, не утративших своей связи с теми, кому пришлось нападать и обороняться не ради права возделывать эту землю и пожинать плоды своего труда, а просто для того, чтобы исполнить какой-то долг, неизвестно перед кем и почему. И живые люди служили внутренней стороной каменного забора, оградившего его владения.
Я видел этих людей.
Я кружил над ними, обращаясь к ним свысока и изредка, ясно понимая, что никто из них не откликнется на мой голос.
Взгляды их были обращены лишь в землю, наполненную ненавистью друг к другу до нестерпимого стремления лишить жизни любым способом, вплоть до растерзания себе подобного голыми руками.
Я много слышал о божественной природе человека.
Я много слышал о том, как Творец сотворил человека по своему образу подобию.
И вот подобные божеству существа уничтожали друг друга будто от нечего делать, будто в качестве развлечения, определив место живым в роли зрителей. И даже после своей смерти они оставили эту ярость как продолжающееся кровотечение из ран, зачаровавшее живых зрителей настолько, что те ничего не замечали большой черной птицы, чья тень беспристрастно и безостановочно двигалась над их головами, казалось, продлевая необходимую хозяину этого места атмосферу выгодного ему пребывания вдали от шумной городской суеты.
Битва продолжалась спустя время после ее физического окончания, и я отлично видел ее во всех деталях точно так же, как и столпившиеся по периметру живые люди.
Битва была нужна хозяину дома.
Битва служила ему источником движения мыслей и идей в его голове.
По вытянутой руке я взбирался к нему на плечо, когда он выходил поутру на крыльцо своего дома, вдыхая полной грудью прохладный воздух с кровью и тленом. И тогда он опускал голову вниз, и несколько долгих минут просто смотрел себе под ноги, оставаясь совершенно неподвижным.
И я чувствовал внутри него некоторую вибрацию, охватывающую все его тело и передающуюся ко мне.
Мне казалось, что я проживал его мысли, которые в этот миг живо двигались и развивались.
И потом он говорил со мной.
Иногда это были совершенно бессвязные бормотания, вроде бы себе под нос, но я понимал, что он обращался ко мне, будто в каком-то бреду, будто выпускавший на волю кого-то другого, кто не стеснялся слов.
Иногда же он обдумывал вслух идеи, относящиеся к основной его деятельности управленца.
У него было много идей и планов, касающихся всех тех, кто приезжал к нему.
Несмотря на их статус и неплохие возможности, он имел подходы к каждому из них, понимая все их слабые стороны, благодаря которым мог пользоваться их статусом и возможностями.
Он хотел игры.
И я чувствовал невероятную угрозу, исходившую от него в эти мгновенья.
Он не боялся быть поверженным, не боялся получить смертельный удар. Даже в спину.
Он сам мог нанести такой удар.
Он сам мог ударить в спину без всякого на то стеснения.
Здесь, в своем доме, он оставался самим собой, обнажив передо мной всю свою угрозу, которой обладал и старался спрятать перед остальными.
-Что они знают о битве? – вдруг изрек он, вот так выйдя поутру на крыльцо и глядя себе под ноги, - Что ВЫ знаете о битве? Вы – это так, пыль, пустяк, мгновенье, забвение которого неизбежно. Не правда ли, друг мой?
И этот вопрос был обращен исключительно ко мне.
И было в этом вопросе что-то такое, что принуждало меня ответить на него.
-Правда, - кивнул он в ответ на мое скрипучее карканье, - Тебе ли не знать правду?
И вновь я ответил ему этим скрипучим расслабленным голосом.
После этого он сжал кулаки и неспешно ступил землю.
Я отчетливо увидел кровь, проступившую сквозь белую каменную крошку прямо под его ногами в мягких домашних тапочках.
Он вытянул перед собой руки, затем произвел несколько пассов, водя руками перед собой, будто разгоняя воздух в стороны.
Но вместо воздуха он разгонял землю, раздвигал ее в стороны подобно какому-то колдуну, знающему столь невероятные заклинания.
И тогда я видел черную бездну, в глубинах которой бушевал яркий жгучий огонь.
И та сила, которая была заключена внутри, вырвалась теперь, по его воле, на свободу, хлынула каким-то бесконечным потоком только в него одного, так же призванная своим хозяином.
Я визуально видел вырвавшихся на свободу из тяжкого для них заключения воинов, гораздо более жутких, будто изуродованных подземными силами, о которых рассказано во множестве библейских книг и писаний. Я визуально видел воинов, ставших вечными пленниками Преисподней, беснующихся в прежней своей ярости по отношении друг к другу.
Их ненависть не могла угаснуть, утратить своей силы даже теперь, когда ничего больше не сдерживало ее в этой тесной подземной клетке.
Тысячи воинов, десятки тысяч, целые сотни тысяч, плотной бесформенной в своей общности массой, устремились они в выпустившего их на волю хозяина дома, максимально хладнокровного, практически бездушного, лишенного в этот момент каких-либо эмоций, на плече которого был я, ставший неотделимой его частью.
Вместе мы прошли сквозь этот мощнейший поток крови и тлена, предсмертной агонии и физических мук, устремившийся обратно в землю для продолжения его кипения и бурления.
И в тот миг время словно остановилось, растянулось на целую бесконечность, во время которой невозможно было сделать даже вдох.
Но тогда я чувствовал прилив особой силы.
Тогда я чувствовал необратимые изменения внутри.
И в собственном теле, и в собственном сознании.
В тот миг я чувствовал на себе взгляды живых людей, по периметру окруживших дом с внутренней стороны забора из камня.
-Запомни этот день, - заявил посвежевший и какой-то помолодевший хозяин дома, когда все закончилось, и разверзнутая им земля затянулась в прежний газон, - Запомни и никогда не забывай. Я знаю о том, что ты можешь помнить до конца своих дней.
И в тот же самый миг я внезапно открыл глаза, вернувшись в прежнюю физическую реальность той части кладбища, что была утыкана флагами и знаменами.
Всего несколько мгновений мне понадобилось для того, чтобы приземлиться у нужной мне могилы, последней свежей на тот момент. Я знал, почему я так поспешно сорвался со своего насиженного места, и почему оказался именно у ЭТОЙ могилы, изрыгающей запахи крови и тлена. Но я был голоден. И здесь было чем поживиться.
Gebreclichkeit (Altersschwaeche)
Это неизбежность, с которой интуитивно хочется совладать всем своим природным физическим естеством.
Это попытка изменить то, что представляется невероятно трудным, невероятно отвратным.
Это настоящее проклятие, за которое хочется ненавидеть саму Сферу, за само устройство ее, за то, что именно так, а не иначе.
Но еще это невероятное облегчение. Это невероятное чувство освобождения от тяжкого груза на плечах, давящего с каждым новым днем все сильнее так, что не хватает возможности дышать.
Это то, что приятно скребет в твоей голове, постепенно обнажая заветное сокровище, подлинную ценность которого можешь осознать лишь ты.
Дряхлость старости.
Слабость и бессилие отживающего свой век и доживающего свои последние дни физического тела.
Рушащаяся плоть.
Приходящая к неизбежной непригодности физическая клетка для томящегося в ней твоего подлинного и неподвластного физическому бытию естества.
Как же много неудобств вдруг оказывается перед тобой.
И подавляющее большинство их – результат твоей собственной деятельности.
Да, именно по твоей же вине ты можешь испытывать физическую боль в постепенно дряхлеющем и ослабевающем теле. Дряхлость – всего лишь этап твоей жизнедеятельности, все остальное, сопровождающее его, твоих рук и ног дело.
Физические и умственные нагрузки, приводящие в дряхлеющем и слабеющем теле к мучительным недомоганиям, прежнее самоистязание, вынужденное из-за потребностей добывать себе еду.
Физические и умственные нагрузки в качестве развлечения, разбивающие тело уже на ранней стадии его развития, в несколько раз приближающие неизбежную дряхлость.
Выводы делать тебе.
Ты можешь придумывать собственной дряхлости много сравнений: куль с картошкой, старая развалина, мешок с дерьмом, никчемный кусок мяса, кутылое нечто.
Но чем ближе и глубже дряхлость, тем яснее ты понимаешь, что любой из двух вышеуказанных вариантов ее не имеет никакой значимости.
Дряхлости все равно быть.
И снова появляется выбор: получать невообразимое удовольствие в ожидании ее, либо же пытаться обойти этот этап и проскочить сразу к финалу своего физического существования в одной конкретной точке Сферы.
Но знаешь, нет резона избавления от этого скребущего в твоем сознании звука.
Устроен он так, чтобы продлевать твое любопытство.
И я скажу тебе, что открывает этот скребущий звук откуда-то из глубины нарастающий электрический треск, плавно видоизменяющийся до тяжелого металлического першения даже не в горле, нет, но в каждой частице твоего существа.
Ты не услышишь ничего подобного если попытаешься избежать этого момента в своей жизни.
Хотя, с другой стороны, нужно ли тебе это с учетом того факта, что всегда есть лекарство против неизбежных морщин на лице? О, да, дряхлость воспринимается тобой как какая-то болезнь, которая неизбежна.
Но все дело в том, что вряд ли ты можешь понять истинный смысл старческого дряхления, воспринимая данный факт в качестве физического недуга и занимаясь лихорадочными поисками каких-нибудь элексиров или пилюль.
Пока ты не поймешь, что дряхлость – жесткие ограничения, заложенные в твое сознание самой Сферой, которым необходимо следовать после каких-то просто фантастически обширных возможностей твоего тела, используемых или тщательно зарываемых тобой в землю, ты вряд ли насладишься всеми теми звуками, которые постепенно открываются тебе, будто соединяя тебя со Сферой, будто настраивая тебя на ее частоту для более четкого контакта.
Ибо любое физическое бытие принуждает тебя к утрате связи со Сферой. А если не к утрате, то к загрязнению ее точно. Ты, конечно, можешь стараться стремиться поддерживать это общение, и Сфера может даже отвечать тебе, но немалая часть тебя непременно будет требовать от твоего физического естества свое, будет отвлекать, будет вмешиваться и как-то перекраивать этот контакт по-своему.
И в какой-то степени старческая дряхлость – это дар, возможностями которого еще надо уметь воспользоваться.
Это такое состояние тебя, когда прежнее привычное тебе бытие теряет свой смысл, становится серым и монотонным. Но в то время, как твое слабое и беспомощное тело пребывает в состоянии раздражения и нервозности, утратив способность воспринимать цвета и оттенки окружающей реальности, представляя твоему физическому существу лишь монохромность, твое сознание все яснее различает яркое и пестрое сияние Сферы, наполненной чистым белым светом, сквозь который ты видишь ВСЁ. И всё обладает этим металлическим першением, раздающемся внутри тебя, в каждой твоей частице.
Это такое состояние тебя, при котором металлическое першение становится твоей, скажем так, броней, грубой и твердой пленкой, крайне плотно облегающей твое дряхлое тело, повторяющей все его контуры. Нечто вроде второй кожи, или кристаллизацией ее.
Это не обязательно защита твоего физического тела, становящегося в дряхлом состоянии слишком чувствительным к внешним воздействиям.
Но это защита от твоей привязанности к физическому бытию, которое будто обнажает свое подлинное лицо, едва ты получаешь ее и понимаешь, что все меньше и меньше у тебя остается с физической реальностью надежной связи.
Это нечто вроде отречения, которое ты объявляешь прежнему мирозданию.
В юности и молодости, даже в зрелости, тебе не особо хватает времени на то, чтобы задумываться о наличии такой связи, которая всегда представляется тебе как должное, как само собой разумеющееся, как некий порядок вещей, не заслуживающий никакого осмысления в принципе.
Но вот в чем все дело.
Те, кто вдруг понимает это, будто получая удар под дых, и это всегда внезапно, даже несмотря на возможную подготовку к осознанию того факта, что все крайне недолговечно, что все смертно, что все однажды заканчивается, что все, наконец, дряхлеет и слабеет до абсолютной немощности, даже они не всегда готовы принять эту неизбежность с достоинством, подняв голову и глядя дряхлости прямо в глаза.
И в том самое главное орудие, что ли, дряхлости, то, что отталкивает любое мыслящее существо – страх.
Страх.
Животный, примитивный.
Но всегда действенный.
И пусть в ком-то его много, а в ком-то ничтожно мало, и тогда можно с уверенностью заявить о поднятой голове и взгляде дряхлости в глаза – страх присутствует ВСЕГДА. В КАЖДОМ.
Такова природа живой материи.
Инстинкт самосохранения.
Но даже его, оказывается, легко сломать.
Например, на поле боя. И здесь главное внушение значения сторонних ценностей над чувством собственного выживания. Такое внушение сильно отвлекает от стремления хотя бы приблизиться к старческому дряхлому состоянию еще на один день, на один час, на одно мгновенье.
И на самом деле это отвратительно.
Это отвратительно уже потому, что вполне естественно для живых мыслящих существ лишать друг друга жизни.
Но на что только не готово решиться людское сознание, чтобы только не встретить свою старческую дряхлость.
И война – это только верхушка целого айсберга, цель которого – бегство от удивительной силы, открывающейся людскому сознанию, о которой ему известно с рождения.
То ли моча, как говорится, в голову, когда физическая реальность настолько безжалостна, что «моё» перевешивает здравый смысл безоговорочно. И уязвленное то ли чувство собственности, то ли самолюбие, ну так и быть, самоуважение, представляется единственным, что могло бы сдерживать твое присутствие в физическом бытие. И эта боль тягостна, крайне жестока, и привыкнуть к ней означает знать свое место при той окрыленности, которая вроде прежде была всегда с тобой. И намерения свернуть горы, перевернуть весь мир вверх дном, когда все внутри поет и ликует, вдруг рушатся до полного ничто, представляя тебе твою полнейшую ничтожность, и все, что окружало тебя до этого и окружает в данный момент, вдруг оказывается одной сплошной ловушкой, чья пагубность направлена исключительно против тебя.
Тогда нет никакого стремления услышать это першение внутри, которое оказывается чем-то новым, в корне отличающемся от всего, что тебя окружает и могло бы окружать в теории.
А глубоко внутри в этот миг тлеет мысль о еще большей тягости твоего пребывания в физической реальности, настолько несправедливой к тебе, что кроме твоего преждевременного ухода из жизни нет иного выхода, что вот тот самый момент, обозначенный тебе судьбой, можно сказать, Сферой, прописавшей все твое существование в данном бытие от первого до последнего твоего вздоха. И именно так должно закончиться твое пребывание в физической реальности, создавшей все условия для того, чтобы твой конец наступил здесь и сейчас.
Старческая дряхлость же указывает на то, что эти условия сотворены твоими руками, если не на все 100%, то на 90 – 95 точно.
Говорят, человек – кузнец своего счастья.
Говорят еще, что время, место, обстоятельство, что не бывает случайности, и каждое рождение имеет свое значение, мол, каждый человек несет определенную миссию.
Я же говорю, что нет никаких случайностей.
Я же говорю, что даже случайности не случайны. Всё – цепь событий, приводящих к запланированным последствиям.
И старческая дряхлость, при достижении ее, позволяет убеждаться в этом.
Говорят – рано уходят только лучшие. Говорят – старческая дряхлость для слабаков, неудачников, для откровенных пустышек, чтобы оставались как можно дольше и мучились.
Я же говорю – забудь.
Я же говорю – все равны в своем предназначении.
Я же говорю – старческая дряхлость отнюдь не почет за мудрость и опыт прожитых лет, не почет за сделанные по жизни выводы, за которые совсем не стыдно, нет. Это всего лишь период жизнедеятельности со всеми его положительными для тебя и отрицательными эффектами. Это период жизнедеятельности, даже не предлагающий тебе свою силу, но навязывающий ее, против чего тебе нечего предъявить.
И только круглый дурак, который, разумеется, никак не ты, пытается хвататься за каждую возможность оставаться в физическом мироздании изо всех сил и трепыхаться в своих попытках глотнуть еще его воздуха.
Я говорю, конечно, о тех, кто по факту из себя ничего не представляет и представить не может, получая от физической реальности максимум выгоды, и было бы так же в высшей степени глупо отрицать ее блага.
Я говорю о том, что не может утратить силы ни при каких обстоятельствах.
Я говорю о том, что старческая дряхлость – полноценная вершина твоего жизненного Цикла в конкретной физической реальности, самый настоящий горный пик, пронзающий облака и стремящийся коснуться небесного свода, если он, конечно, имел бы физическую твердь.
И это поначалу старческая дряхлость пугает.
Так способна напугать сама Сфера, которую ты вдруг осознаешь.
Так способна напугать сама Сфера, которую ты вдруг чувствуешь всем своим существом.
И твой страх перед ней всего на мгновенье.
Подлинный страх, не имеющий к страху твоего физического тела отношения.
Подлинный страх твой продолжается до первых проявлений металлического першения внутри тебя, от которого физическая реальность уступает.
Благодаря этому действу в твоем сознании сами собой рождаются образы, неподконтрольные тебе, более сильные в сравнении с привычными тебе образами.
Я же говорю тебе о том, что старческая дряхлость – вовсе не враг тебе.
Она готова и будет делиться с тобой своими возможностями, она отдаст тебе все до капли.
Бороться с ней – значит бороться со Сферой, несомненно просчитавшей такие попытки, и даже подначивающей это стремление разумных живых существ отодвинуть этот неизбежный этап жизнедеятельности как можно дальше, если вообще не покончить с ним.
Все будет зависеть от целесообразности таких стремлений и попыток.
И даже успех их не нарушит расчетов Сферы, придумавшей и образовавшей ту или иную реальность и населившую ее разумными живыми существами.
Я же говорю тебе, что невозможен этот обман.
Я же говорю тебе, что все строго и безошибочно следует рассчитанному сценарию.
И старческая дряхлость – твой шанс оказаться там, где тебе следует быть.
Просто наслаждайся этим металлическим першением.
Просто наслаждайся этим общением, погрузившись в новые возможности с головой, пока еще можешь дышать, пока еще стучит твое сердце.
Ты однозначно будешь сильнее. Мне больше нечего тебе сказать об этом.
AIWS
Это прореха в Сфере.
Она есть всегда. Она есть для каждого. Она индивидуальна по своей сути.
И твоя собственная индивидуальность совпадает с ней.
Подобна твоя индивидуальность кораблю, целой каравелле с множеством парусов и пушек, мчащейся вперед по морским волнам. Только море это представляет собой пространства, обладающие формами и временем.
Прошлое, настоящее и будущее бороздит корабль, ныряя из одного пространства в другое под руководством чрезмерно хладнокровного рулевого и настроенной на успех этого похода корабельной команды. Каждый представитель ее, по факту, является частью тебя, частью твоей сущности, такой многогранной, такой не линейной.
Движется корабль в одну конкретную точку, оставленную Сферой специально для тебя.
Должен оказаться он и непременно окажется на месте ровно в тот момент, когда твое физическое тело в конкретном физическом мироздании прекратит свою жизнедеятельность.
Так происходит всегда.
Так происходило не один раз, и так будет происходить и дальше на протяжении всего твоего существования.
И знаешь, что?
Эта прореха не меняет своего местоположения.
Она похожа на точку, отмеченную на огромной карте, строго зафиксированные координаты для одного вполне определенного объекта. Как особая метка, обозначающая конкретно тебя.
И на самом деле это самый жирный плюс из всех возможных.
Ты всегда знаешь, где тебя ожидает выход.
Ты всегда знаешь, куда должен прибыть корабль и сколько времени ему понадобится на преодоление всего пути от стартовой точки, находящей где-то посреди снегов, льда, и холода, откуда до тебя непрерывно доносится поистине какое-то божественное сияние, напоминающее тебе о твоем неизменном прошлом.
Представляет собой прореха все такую же сферу, наполненную этим чудесным сиянием.
Веет из нее легким и каким-то заводящим тебя холодом.
Ты определенно чувствуешь хранящуюся внутри этой сферы энергию.
Она всегда с тобой.
Она подчеркивает твою неповторимость.
Она питает твою индивидуальность.
Она поддерживает в тебе то самое, что оставалось с тобой с самого момента твоего появления на свет, заложенное в тебя самой Сферой.
Именно благодаря этой энергии ты можешь помнить голос своей подлинной матери в том королевстве среди снега, льда, и холода, тепло которых окружало тебя с пеленок.
Эта энергия хранит внутри тебя воспоминания о твоей подлинной жизни в твоем подлинном Доме.
Эта энергия как зеленый сигнал светофора, разрешающий тебе вернуться в твой подлинный Дом хоть на мгновенье.
Внутри наполненной благосклонной к тебе энергией сферы хранится голоса тех, кого тебе уже никогда не забыть, кто помнит и о твоем существовании, кого тебе хотелось бы услышать вновь.
Это голоса и звуки из очень далекого твоего прошлого.
Настолько далекого прошлого, что слышишь ты их в моно формате, но с неким не воспринимающимся на слух, но понимаемым тобой на каком-то даже визуальном уровне треском очень старой пластинки.
И тем очаровательнее они.
Тем ценнее их скопление внутри прорехи.
На самом деле она доступна тебе каждое мгновенье твоего физического существования в конкретной физической реальности.
Пока существует твоя индивидуальность, поддерживаемая ей, о чем было упомянуто выше, ты не утратишь этого доступа при жизни. Т. е. не возникнет такого, что твоя связь с этой малой сферой вдруг пропадет и обнаружится лишь в момент твоего воссоединения с кораблем, созданным тобой же специально для того, чтобы принять тебя и доставить в исходную точку твоего подлинного существования.
Ты же можешь по праву гордиться своей индивидуальностью.
Она никогда не покидала тебя.
Она подчеркивалась в каждом твоем действии.
Она выражалась в каждом твоем слове.
Тебе всегда удавалось почувствовать ее в любой момент.
И в тот миг, когда тебе хочется обратиться к твоему прошлому, хранящемуся внутри малой сферы (и мысли об этом не покидают тебя ни на мгновенье), между прочим, отчетливо видимой твоему невооруженному глазу визуально, и этот образ живет и сияет внутри тебя, концентрируя на себе твое внимание, ты понимаешь свое превосходство над той реальностью, в которой находишься, и которую тебе вскоре так или иначе предстоит покинуть раз и навсегда.
В этот миг твоя индивидуальность приобретает этот образ сферы, наполненной чарующим светом, в твоей голове.
В этот миг ты будто преодолеваешь умопомрачительные расстояния, минуя пространства, образуемые Сферой, с легкостью пронзая формы и не подчиняясь никакому времени. В этот миг ты будто уходишь в самую глубину вероятностей, предусмотренных Сферой для каждого из пространств, туда, где само время растворяется до полного ничто, в самую сердцевину ее, как ты умеешь это делать. И именно в этом заключен главный источник твоей неповторимости.
И Сфера никак не препятствует тебе.
В этот миг ты будто высовываешься откуда-то из окна без возможности вылезти через него и покинуть пространство, в котором это окно имеет место быть.
Тогда ты буквально чувствуешь холодные и безжалостные взгляды всех тех, кто может тебе и завидовать, и презирать, и откровенно тебя ненавидеть за то, что ты умеешь.
А бывает так, что нет-нет, да и лично ты вскипаешь по той же причине.
Индивидуальность – это сложно.
Индивидуальность требует сосредоточенности на себе.
Возможно, по этой причине оставленная Сферой прореха исключительно для тебя бывает слишком трудна для восприятия тобой же и далеко не всегда понятна для осмысления.
Индивидуальность может легко сбить тебя с толка.
Индивидуальность может легко заставить тебя утратить чувство восприятия некоей целостности твоего самоощущения реальности вокруг тебя.
Именно поэтому вокруг индивидуальности собирается так много не то, чтобы врагов, но скорее неодобрения.
Неудивительно, что корабль, мчащийся к тебе сквозь время и пространства, практически одинок в этом море, и его команде не стоит рассчитывать на чью-то помощь, и даже малейшая ошибка приведет к необратимой трагедии.
Но вместе с тем ты знаешь, в силу своей индивидуальности, что такого просто не может быть.
Иначе в чем смысл оставленной для тебя прорехи?
Ты можешь попытаться прикоснуться к этой сфере, полной твоих собственных воспоминаний, которые кажутся тебе невозможными в твоей физической жизни, и это огромный соблазн, на самом деле.
Лучше позволь тому, что хранится в ней – удивительной – энергии коснуться тебя.
И тогда ты чувствуешь этот корабль, его неизбежное приближение, ради которого ты и обращаешься к своей индивидуальности.
Мол, пусть ее не одобряют, пусть ее даже ненавидят.
Однако она полностью принадлежит тебе.
Твоя индивидуальность и есть ты.
Корабль мчится только лишь к тебе. Он не изменит своего курса, он пройдет все преграды – слишком умела команда на его борту.
Твоя команда.
Все зависит исключительно от тебя.
Это ты можешь что-то изменить, что-то скорректировать, настроив свою индивидуальность так, что она будет практически неотличима от унылой общей предсказуемости, в которой тебе так легко утонуть.
Оттого ты периодически страхуешься, глядя внутрь прорехи, наблюдая то, что представляет свет внутри этой малой сферы, наблюдая твое настоящее естество, наблюдая за кораблем с раздутыми парусами и множеством орудий по бортам.
Твоя концентрация позволяет тебе выйти за пределы физического пространства.
Именно в эти моменты ты яснее всего можешь почувствовать запах тлена, происходящего из тебя, и голоса, которое тебе так хочется услышать еще раз, ожидающие тебя на снежном и ледяном холодном берегу.
Голоса тех, кто провожал команду корабля, уходящего в плаванье за тобой.
Ты не поделишься своей индивидуальностью ни с кем другим.
Твоя индивидуальность слишком привязана к тебе. Ну, или наоборот.
Твоя индивидуальность слишком сложна для понимания кем-либо со стороны, или же слишком проста, чтобы обращать на нее внимание и тратить на нее драгоценное время.
Но так считает каждый, кто обладает ею.
Все, если говорить о конкретике.
Прореха, оставленная Сферой исключительно для тебя, однозначно отличается от всех прочих прорех.
Ни у кого больше нет такой малой сферы, внутри которой таится энергия.
Такая энергия, которая убеждает тебя в возвращении в исходное состояние перед новым походом по воле Сферы. И новой отправкой корабля для очередной доставки тебя обратно.
Так было всегда.
Вспомни все предыдущие свои путешествия по самым разным уголкам Сферы, где тобой исполнялась определенная роль. И так ведь будет и дальше, о, не сомневайся.
Ведь именно это ты слышишь, обратив все свое внимание внутрь прорехи и слыша кажущиеся тебе забытыми голоса.
Я могу и буду повторять одно и то же снова и снова.
Чтобы каждое мое слово просто вытравливалось в твоем сознании.
Чтобы ни на миг ничего не поменялось.
Я – ты.
Ты – я.
Мы оба – части единого целого, того, что на самом деле никуда не исчезло, не кануло в Лету.
Я знаю каждую частицу тебя.
Я всегда знаю, как должно быть и будет с тобой.
Поэтому, даже говоря об индивидуальности и неповторимости каждого живого разумного существа, я говорю о НАШЕЙ ОБЩЕЙ С ТОБОЙ исключительности.
Этот корабль принадлежит нам обоим. Эта команда принадлежит нам обоим. И эта прореха принадлежит нам обоим.
Я хочу, чтобы тебе было понятно.
Agroindustrie
Это то, что не поддается никакому объяснению. Но я попытаюсь объяснить.
Я был Тенью.
Я был практически Призраком, тем не менее, видимым сторонним глазам.
Я помню поле, раскуроченное страшной битвой, и залитое людской кровью, над которым кружило голодное до бездыханной плоти воронье.
Я не участвовал в этой мясорубке, практически я не принадлежал статусу солдата, и не сжимал в руках оружия, и уж тем более не стремился пустить его в ход против врага.
Я просто наблюдал за сражением, оставаясь неподалеку от центра событий.
Я был гражданским, быть может, ожидающим своей участи стать еще одним безмолвным куском пушечного мяса.
И тогда все во мне как-то неприятно сжималось и напрягалось, пока я во всех подробностях наблюдал за истреблением людьми друг друга, разница между которыми заключалась лишь в языке общения и цветом военной униформы. И даже цвет кожи их был малозначителен.
Я не мог оторваться от этого действа.
Оно захватывало, оно всегда захватывает. Пусть оно пугает своей жестокостью, пусть оно как-то противоестественно даже здравому смыслу, хотя это в людской крови, представляющее род людской хищниками, не просто всеядными, которые легко убивают себе подобных не для того, чтобы утолить голод. Однако брызги крови, разрывание человеческого тела на части действительно завораживает до разглядывания во все глаза до страха моргнуть.
Сейчас, конечно, я говорю о мужской сущности. И женщинам здесь сейчас не место.
И со всей своей мужской природой я был заворожен.
Конечно, черный дым, затянувший поле боя, сильно затуманивал общую картину, от которой мне должно было быть отвратно до тошноты, и она действительно подступала к моему горлу.
Но что-то удерживало меня на месте и не давало отрыгнуть содержимое моего желудка прямо здесь и сейчас. Да, если бы я был женщиной, я бы просто упал в обморок и вряд ли бы пришел в сознание.
Лишь когда все стихло, и над полем боя воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая тресками огня, подбитой техники, редкими криками пирующих ворон, я рискнул войти в затянутую черным дымом эту арену, где не могло и не должно было остаться выживших.
Ветер кружил вокруг меня.
Ветер разгонял все неприятные запахи, которые постепенно уплотнялись, образуя собственную атмосферу, доступную для ощущения всеми чувствами лишь здесь.
Я не знал, зачем я шел и куда хотел дойти. Наверное, я хотел пересечь поле боя от края до края, просто пройти по нему, усеянному растерзанными и изуродованными телами.
Я делал все новые шаги, постепенно утратив это чувство отвращения и страха. Постепенно мной овладевал некий интерес к тому, что окружало меня сейчас.
-Эй, ты! – вдруг раздался громкий голос у меня за спиной.
В принципе, я должен был ожидать чего-то такого.
Так просто не могло быть, чтобы не осталось никого, кто сумел пережить столь жестокий бой. Наверняка кто-нибудь просто укрылся или спрятался в кустах от свистящих пуль и снарядов, просачковал, слишком боявшийся за свою жизнь. И это было нормальным поступком для меня, и я понимал, что я наверняка сделал бы то же самое.
Жизнь священна.
Жизнь всегда священна.
Никогда не стоит забывать о том, что жизнь принадлежит лишь тебе и никому другому, что ты несешь ответственность за сохранность ее. И только откровенный безумец рискнет ставить ее на кон, пусть даже если удача сулит немалые барыши.
И вот я остановился в ответ на этот голос и повернулся лицом к тому, кто кричал мне.
В нескольких метрах позади меня стоял человек в военной форме с автоматом в руках, готовый выстрелить. Это действительно был выживший в недавней бойне солдат.
И тогда мне было абсолютно плевать на то, был ли это солдат нападавшей стороны или оборонявшейся и защищавшей свой дом.
Если ты спросишь о языке, на котором ко мне обращались сейчас, я отвечу, что я понимал его.
-Ты кто такой? – потребовал от меня молодой солдат, едва оторванный от материнской сиськи, и у которого вовсю дымилось в штанах, и на женском теле ему было сейчас самое место.
Я спокойно назвал ему свое имя, все еще ожидая выстрела.
Потому что он не мог не выстрелить.
Он ДОЛЖЕН БЫЛ выстрелить. Этот выстрел был бы вполне логичен.
-Какого черта ты здесь делаешь? – потребовал солдат, не опуская оружия.
-Я боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос.
И я действительно не смог бы объяснить ему причину своего нахождения в этом месте.
-Откуда ты вообще здесь взялся? – продолжал допытываться до меня солдат, - Шпионишь? А может, ты мародер?
-Я ведь могу тоже задать тебе вопросы, - вместо ожидаемых им прямых ответов, отвечал я, - Например, как ты пережил этот бой? Отсиделся в кустах, пока твои сослуживцы дрались как и положено настоящим воинам?
Он выстрелил в то же мгновенье. Он поспешил выпустить в меня целую очередь. Кажется, я оказался прав и уличил его, и он постарался заткнуть этот рот, чтобы не слышать неприятную горькую правду из уст этого странного гражданского без видимого оружия в руках.
Однако, вопреки его ожиданиям этот странный гражданский не упал бездыханно, получив множественные пулевые ранения, в том числе в жизненно важные органы, и залитый кровью. Я даже не почувствовал, как тяжелые пули вошли в мое тело, чтобы пройти его насквозь.
-Черт, - выдохнул солдат, вовсю разглядывая меня, ничуть не пострадавшего от его действий, - Что это? Почему ты не умираешь?
-Может быть потому, что на мне нет военной формы и оружия в руках? – честно спросил я в ответ, все так же стоя на одном месте.
Я не собирался двигаться на него, демонстрируя свое превосходство.
-Не подходи ко мне, - тем не менее, потребовал солдат, продолжая целиться в меня своим оружием, - Кем бы ты ни был, оставайся там, где стоишь. Что тебе нужно?
Он был напуган, он был сбит с толку, похоже, посчитавший меня какой-то галлюцинацией после того, что ему наверняка удалось пережить, впервые попавшему в условия ожесточенного сражения.
-Мне ничего от тебя не нужно. Скоро здесь будут другие солдаты, либо свои, либо чужие. Сам решай, как поступишь.
-Это моя земля, - слегка осмелел он, даже воодушевился.
-Так уж прямо твоя? – пожал я плечами, сложив в свои слова как можно больше скепсиса.
-Да, моя. Я здесь родился и вырос.
-Что ж, я рад за твою готовность убить врага и лечь в землю ради этого. Скольких врагов ты уже успел лишить жизни?
-Кажется, я понимаю понимать, - не сразу ответил он, как-то сбитый с толку, - Ты – моя галлюцинация.
Вслед за тем он вновь нажал на курок. Вновь прогрохотали выстрелы в мою сторону – пять или шесть, не помню, да и какая разница?
-Ну да, тебя нет, - улыбнулся солдат, наблюдая то, что ожидал сейчас увидеть.
Затем улыбка сползла с его лица.
Он спохватился, быстро опустил оружие.
-Я ведь не умер, - бормотал он, оглядывая свои руки, ноги, туловище, даже ощупал голову в поисках смертельных ранений.
-Я не вижу у тебя визуально никаких увечий, - в свою очередь пытался я его успокоить, - Кажется, ты не то, что не умер, но даже не ранен. Я и говорю, как же так может быть?
Он медленно опустился на землю, сел на задницу, затем обхватил голову руками.
-Я ведь не умер, - повторил он вместо ответа.
-Ты просто смог спрятаться, - кивнул головой я, - Думаю, ты пошел добровольцем, чтобы защитить твою землю, на которой ты родился и вырос, и твой патриотизм закончился здесь. Я думаю, ты даже не смог выстрелить в твоих врагов. Как только все началось, ты понял, что здесь тебе не место.
-Нет, я в кого-то попал, - опроверг он, - Я точно знаю, что кого-то зацепил… Что ты, черт побери, такое? Откуда ты взялся?
Он вновь повернул голову в мою сторону.
-Почему ты не умираешь?
-Тебе так этого хочется? – только спросил я.
-Такого не может быть в реальности, - спустя несколько мгновений молчания, обдумывал парень вслух, глядя на меня, - Ты ведь не призрак. Я никогда не верил ни в каких призраков. Все это чушь.
-Мое тебе предложение: возвращайся домой, - откровенно заявил я, не чувствуя к нему ни жалости, ни сочувствия, - Тебе еще жить и жить: наслаждаться страстью, девок щупать, семью заводить. Стрелять в кого-то – однозначно не твое.
-Это мой дом… - попытался возразить он.
-Твой дом там, где тебя все устраивает. Где тепло, светло, и сытно, - остановил я, - Там, где все по-людски. Там твоя земля.
Несколько мгновений он просто смотрел на меня, не в силах что-либо сказать в ответ.
А потом я повернулся к нему спиной, намереваясь оставить его один на один с тем, что сейчас происходило у него в голове, вместе с моим последним заявлением.
Странно, но, кажется, сейчас я и сам чувствовал это воодушевление, внутренний эмоциональный подъем. Как будто ради этой встречи на самом деле я и решил пройти поле боя от края до края. Я будто знал, где-то глубоко внутри, что увижу этого молодого человека, до которого, как оказалось, мне было дело.
Странно, но, кажется, сейчас во мне обреталась уверенность в том, что я был по-настоящему из плоти и крови.
И если бы он сейчас вновь выстрелил, то это была бы физическая моя смерть: тяжелые пули легко бы прошли сквозь мое тело, причинив мне нестерпимую физическую боль, наверняка молниеносную, пройдя сквозь грудь.
И, признаюсь, я ожидал этих выстрелов в спину.
Но вместе с тем, я был уверен в том, что их не случится.
Кажется, я в этот миг я чувствовал, что проживаю прошлое этого парня, каждый день и час его жизни вплоть до того момента, как он встретился со мной, до того момента, как я оставил его сидячим на заднице среди тел его боевых товарищей.
Я чувствовал, как с каждым своим новым шагом прочь мне было все легче и проще.
Но я слегка ошибался.
И на самом деле я хотел ошибаться.
Потому что не могло быть так, как мне хотелось.
Иначе, зачем бы я вообще существовал?
Иначе, что от меня требовал Сфера, придумав меня в той ипостаси, которую я собой представлял в том конкретном бытие?
Я встретился с этим парнем вновь.
Не конкретно именно с ним, если быть более честным и точным. Просто его я встретил в лице еще одного – такого же юнца, участью которого должны были бы быть постели с красотками одна краше другой, бокалы вина, молодецкая удаль, при которой человек в таком возрасте совершает самые отчаянные, почти всегда хулиганские, но полные искренних возвышенных чувств поступки.
В глазах же его горел все тот же огонь.
Получилось так, что происходило сражение.
Под серым и сырым холодным небом люби старались как можно вернее убить друг друга, прицельно стреляли друг в друга, целясь в незащищенные броней части тела.
И кому-то даже удавалось оказаться более точным и проворным, укрывшись за всем, что могло бы быть надежным укрытием.
Повсюду были слышны крики ярости, команд, агонии.
Сражение затянулось на несколько часов.
Там было немало раненых с обеих сторон.
Те, кто оборонялся изо всех своих сил, стойко сдерживали натиск наступавших, и в конечном итоге им удалось не только удержать свои позиции, но заставить последних немного отступить, понесших немалые потери. И многим из раненых удалось покинуть поле боя. А кому-то посчастливилось меньше.
Оборонявшиеся воины попытались добить слабого врага, кого-то даже взяли в заложники, жить-то охота всем и каждому.
Я оказался рядом с одним из таких несчастных, которому требовалась медицинская помощь. Он пытался буквально уползти с поля боя с перебитыми ногами, при этом сжав в руках оружие.
И тогда его нагнал тот самый молодой малый с намерением добить бедолагу.
Он хотел не просто убить захватчика, но взять в качестве трофея части его тела. Снять скальп, же отрезать уши, или же вообще вырезать сердце или отрезать голову – я никогда не понимал смысла этого удовольствия.
Я встал за спиной агрессивно настроенного парня в тот момент, когда тот встал над беспомощным калекой, выбив у того из рук оружие и приготовившись превратить его тело в бездыханный кусок мяса. Я чувствовал, как кипела его кровь, наполненная адреналином.
Глаза же раненого воина с моим появлением максимально расширились.
-Что, гондон, приготовился сдохнуть? – осклабился молодой парень, достав нож, - Не жди, что сдохнешь легко.
-Я бы не стал этого делать, - заявил я, встав позади него.
Воин резко обернулся на мой, в общем-то, негромкий голос. Он совсем не ожидал такого развития событий, а потому как-то отпрянул в сторону, намереваясь вслед за тем накинуться на меня.
-Ты еще кто такой? – чертыхнулся он, вовсю рассматривая меня, и не обнаружив на моем месте другого воина в полном боевом облачении, «своего» или «чужого», который мог бы самого лишить его жизни.
Я назвался.
-Какого черта ты здесь делаешь? – слегка пришел в себя воин.
-Мимо проходил, - попытался улыбнуться я.
-Мимо проходил? – еще больше осмелел воин, а затем направил оружие на меня, - А ну пошел отсюда, мудак.
-Нет, - категорично заявил я, закрыв собой лежачего калеку с перебитыми ногами, - Я не позволю тебе сделать то, что ты задумал. Ты просто не можешь этого сделать.
-Это еще почему?
-Потому что это живой человек, утративший способность как нападать, так и обороняться, если тебя устроит такое объяснение. И другого не будет, - отвечал я.
Несколько мгновений он смотрел на меня, пытаясь разглядеть, наверное, каждую частицу меня, пытаясь понять, что вообще происходило с ним в этот момент.
Затем лицо его исказилось в каком-то отвращении.
В следующий миг он вновь выругался, грубо обозвав меня, а потом нажал на спусковой крючок. Раздалась пара хлопков выстрелов.
Я даже не моргнул, со временем привыкнувший к подобным звукам.
Несколько секунд после того, как пули рассекли пустое место вместо моей физической плоти, он отупело смотрел на меня.
-Черт, что это за херня? – только пробормотал воин.
А затем он выстрелил снова, на этот раз послав в меня больше пуль.
-Какого хера? – растерянно вопрошал он снова, - Что происходит?
-Только не спрашивай меня, почему я не умираю, - сказал я, не двигаясь с места, - Ты не сможешь причинить мне вреда.
-Да пошел ты, - теперь он даже попятился назад, - Кто ты такой?
Ничего в ответ я сказать не успел.
В следующее мгновенье раздался грохот новых выстрелов, заставивших парня вскинуть руки в стороны и завалиться на землю, пораженного несколькими пулями в грудь и живот.
Это стрелял тот раненый бедняга, которого я не позволил ему добить.
Раненый просто воспользовался подходящим моментом, чтобы устранить смертельную угрозу его жизни. Я был для него внезапным союзником, столь необычным и неожиданным для них обоих, и это был шанс, которым он воспользовался, едва выдалась такая возможность.
-Ты что творишь? – не замедлил обратиться я к нему.
-Спасаю свою жизнь, - как-то жестко выдохнул он, а затем распластался на земле, просто глядя перед собой, - Я не знаю, кто ты, но ты пришел вовремя.
-Я никакой не ангел, посланный кем-то там специально для того, чтобы уберечь тебя от смерти. Ему еще жить и жить: девок тискать, пить вино, бить морды по велению гормонов. Да и тебе, если честно, не место на поле боя: семья, дети, работа.
-Тогда кто ты? – недоуменно выпытывал он, будто меня не слыша, - Зачем ты явился?
-Я человек, - сказал я, - Не боевая единица, представляющая угрозу для противника, и не безликий гражданский, попавший в число допустимых потерь после бомбежки.
-Прости, я не понимаю…
-И не поймешь, - согласно кивнул я головой, - Ты сейчас не в тех условиях, чтобы это понимать.
-Ты поможешь мне? – только спросил он, - Я истекаю кровью.
-Я никому не помогаю. Я всего лишь констатирую факты, извини.
В другой раз мне было бы больно оставить его, я бы просто не смог оставить его, при тех обстоятельствах, в которых он оказался.
Он был старше того парня, которого он хлопнул, как бескомпромиссного врага, готового его прикончить, причем, изуверским способом, не меньше чем лет на десять. Я знал, что дома у него осталась жена и малолетний ребенок, которые нуждались в финансах. Это была среднестатистическая семья, где и муж, и жена должны были работать, чтобы прокормиться самим и содержать свое дитя. И вот его призвали, чтобы послужить стране, и он не смог не пойти, понимая, что понесет ответственность в случае своего нежелания, понимая, что может остаться на поле боя навсегда, и хуже могла быть только его физическая неполноценность и утрата трудоспособности.
Я узнал о нем все за считанные мгновенья.
Он нажал на спусковой крючок и устранил угрозу собственной жизни.
Он убил этого еще пацана, которому только-только исполнилось двадцатка лет, когда я уже принудил того уйти и оставить это место.
Но я ожидал чего-то подобного. Я должен был ожидать чего-то подобного.
Но поле боя было единственным местом, которое интересовало меня.
Я был свидетелем демонстраций людей на площадях, устраиваемых в знак недовольства и протеста против действий их правителей, однозначно направленных на ухудшение условий их существования.
Так уж сложилось исторически, что людские сообщества требовали возникновения лидеров, правителей, которым было поручено заниматься проблемами этих обществ. Это на генном уровне, поскольку человек разумный по природе своей умеет и должен общаться и взаимодействовать с себе подобными разумными существами, чтобы просто жить и чувствовать себя каким-то защищенным и готовым к опасностям физической реальности, его приютившей.
И вот пришли правители, и поняли, что им можно больше того, что было им позволено.
Ведь люди избрали их. А значит, люди предоставили им больше возможностей для влияния на них же. В угоду своим собственным интересам.
Я был свидетелем нещадных и жестоких расправ над такими людьми, которые чувствовали себя по делу униженными, оскорбленными, обиженными, которые хотели обращения внимания на свои нужды, лишь копившиеся день ото дня, ничуть не ослабевавшие, и только тяготившие их еще больше.
Я видел, как против этих людей выступали другие люди, облаченные в крепкую броню, со щитами и оружием в руках, в то время как люди, желавшие справедливости не имели в своих руках ничего.
Я видел, как против безоружных людей в ход шли и дубинки, и газы, и водометы, и боеприпасы.
Безоружных людей не щадили.
Били жестоко, избивали чуть ли не до смерти, невзирая ни на пол, ни на возраст, избивали с неприкрытым остервенением по приказу командиров или за пряники, будто тем выше была награда, чем больше было искалеченных и схваченных для дальнейшего и скорого суда с помещением несчастных в прочные клетки и камеры мест лишения свободы на долгие периоды времени.
Я видел, как обливали этих несчастных безоружных людей помоями лжи и оскорблений, как сочиняли им истории страшных преступлений, как откровенно оболванивали и уничижали их из чистого и прямого страха быть изобличенными в прямой войне против человечности.
Я видел, как ломали их морально, как пытались втиснуть их в искусственное болото каких-то странных понятий и законов животного мира, где умирали они в муках, где загибались и просто гнили в своих неволях без возможности освобождения.
Я сам хоть и не принимал участия в одном из таких массовых мероприятий, будучи сторонним наблюдателем этого события, тем не менее, я не оставался равнодушным, пусть не выступая среди толпы, но воодушевленный ее сплоченностью, ее решимостью добиться восстановления справедливости и отмены откровенного антинародного решения властей.
Я поддерживал всеобщее негодование, выраженное в пафосных речах и призывах к откровенному неповиновению.
Там было много молодежи, которая в массе своей понимала мрачные перспективы принятого антинародного решения, и которую не устраивало такое положение дел.
Я чувствовал бурлящую от негодования молодых людей кровь, который были обязаны, по задумке их правителей, исполнять столь непопулярные решения, покорно и без возможности оспорить их целесообразность, несмотря на абсурд, в них заложенный.
Я чувствовал ярость и праведный гнев каждого из тех, кто собрался вместе с одними и теми же намерениями.
И вот против них вышли хорошо экипированные в броню и вооруженные как травматическим, так и боевым оружием люди, только ожидавшие той самой минуты, когда наступит точка невозврата, которая не позволит остановить это неизбежное побоище.
Толпа на толпу.
Тысячи невооруженных людей против нескольких сотен хорошо обученных солдат, которые были натасканы стрелять в безоружные, но сплоченные толпы гражданских. Это была всего лишь очередная массовая акция из множества привычных им других, которые эти вооруженные люди привыкли с легкостью разгонять при помощи подручных им средств, разрешенным для применения их командирами.
Тогда я вдруг обнаружил себя среди одной толпы воинов прямо напротив другой толпы, меньшей по численности, но превосходящей в вооружении.
Но сердце мое не колотилось сильнее в ожидании неизбежного столкновения.
Я не чувствовал себя принадлежным к нему.
Я знал, ЧТО ИМЕННО должно было произойти.
Я был готов к тому, что должно было произойти.
Потому что это оказывалось как-то легко для меня. И пусть мне было вновь не по себе лицезреть надвигающуюся бойню, я не был напряжен и как-нибудь скован.
И когда толпа двинулась вперед к зданию, где прятались (именно прятались) все эти чиновники, пользующиеся доверием людей, их избравших, откровенно их предавшие в пользу личного обогащения и удержания своих насиженных мест, другая толпа с оружием и щитами в руках вынуждена была двинуться навстречу первой.
И вот несколько отчаянных молодых парней схлестнулись с вооруженными и экипированными в броню людьми.
В ход пошли оскорбления. В ход пошла агрессия с обеих сторон.
Кое-кто из молодчиков без стеснения и с самыми настоящими навыками владения боевыми искусствами вступил в драку сразу с парой силовиков, невзирая на их вооруженное превосходство. Когда его попытались осадить и скрутить, за парня вступились его товарищи.
Вспыхнула долгожданная для толпы потасовка.
Ну и началось.
Начался самый настоящий хаос.
И надо отдать должное представителям силовых структур, которые не пускали в ход боевое оружие. Пока.
Однако в какой-то момент к ним на подмогу прибыло сразу несколько специализированных машин, откуда без промедления выскочили еще люди в боевом облачении, которые без промедления схватились с наиболее агрессивной молодежью, бесцеремонно налетая на несчастных безоружных людей и нещадно размахивая дубинками.
Доставалось всем, и тем, кто кидался с кулаками, и тем, кто пытался спасти своих товарищей, и тем, кто криками и оскорблениями выражал свое недовольство по отношению к представителям силовиков.
В долю секунды начались массовые беспорядки с применением оружия.
Была паника, были крики, была самая настоящая кутерьма, была кровь, была жестокость и бесцеремонность.
Было самое настоящее месиво.
Этот хаос коснулся на улице всех, даже тех, кто, как говорится, оказался не в том месте не в то время.
Я же постарался дистанцироваться от центра событий, понимая, что всем на все было похер, и свернул в какой-то переулок.
В какой-то момент, однако, до меня донеслись крики о помощи.
Кричала какая-то женщина, бежавшая в направлении от массового побоища, за которой гнались сразу двое силовиков, размахивающих дубинками.
Они почти догнали ее, и мое появление у них на пути слегка остудило их воинственный пыл.
В одно мгновенье несчастная женщина спряталась за меня, голова ее была окровавлена, видимо, после удара дубинкой.
-Помогите, помогите, - причитала она в слезах, - Я ничего не сделала.
Я выставил вперед руку, жестом призывая силовиков остановиться.
Однако один из них с ходу, без каких-либо слов или объяснений, попытался ударить меня дубинкой, которая просто рассекла воздух перед ним, пройдя меня насквозь.
На мгновенье всех троих, включая женщину, охватило оцепенение.
А перед моими глазами уже вовсю разыгрывались образы заключенных, прибывших пока еще не в тюрьму, но в следственный изолятор. Запертые в тесном автозаке, доставившем их в сизо, окруженный высоким глухим каменным забором с протянутой вдоль него колючей проволокой, с прожекторами, с вышками с вооруженными караульными, у которых приказ стрелять на поражение без раздумий, получили они, наконец, возможность выбраться из одной тесной клетки в другие, более просторные, но такие же надежные. И вот двери автозака открылись, и по одному эти люди выскакивали наружу, где их уже ожидали конвоиры, вооруженные все теми же дубинками.
-Быстрее, - рявкали они на каждого новоприбывшего, зарядив тому дубинкой по спине один-два раза.
Им было плевать на то, каким образом, почему и за что человек оказался в таком жутком месте. Для них все до единого здесь были отъявленными негодяями, не заслуживающими никакого уважения, никакого человеческого отношения, не заслуживающими ничего хоть мало-мальски похожего на снисхождение.
Да, из десяти заключенных восемь-девять вполне должны были получить заслуженные наказание за совершенные преступления. Кто-то был душегубом, намеренно и с удовольствием отнимая чьи-то жизни, кто-то был насильником, кто-то был просто отморозком, нападавшем на ни в чем не повинных людей с требованием вроде «кошелек или жизнь», кто-то просто вламывался в чужое жилище к каким-нибудь старикам, чтобы ограбить несчастных и забрать все, что имело хоть какую-то материальную ценность, много самых разных злодейств. И тогда ТОЛЬКО МОЖНО БЫЛО БЫ всего лишь замахнуться на такого бандита дубинкой, чтобы как можно быстрее покинул нутро автозака и пошевеливался оказаться запертым за надежной дверью тюремной камеры с такими же бандитами, место которым точно в тюрьме и нигде больше.
Я никогда не спорил с тем, что много случаев вынужденного насилия, когда по-другому просто нельзя.
Однако закон есть закон, нравится ли это людям или нет.
Но даже тогда выход за пределы закона не означает вот такого необоснованного насилия. Никогда не знаешь, справедливо ли оказался человек в условиях изоляции от себе подобных.
Да и вообще, кто ты такой есть, что можешь в принципе размахивать дубинкой перед себе подобным, у которого в руках ничего нет? Сегодня на тебе особые тряпки, под которыми ты чувствуешь себя слишком уверенно, слишком дерзко, слишком спокойно. А завтра на тебе нет таких тряпок, и ты ничем не выделяешься от бесправного и беззащитного большинства, желающего справедливости.
Я вообще заметил какие-то неестественные перемены в людях, взявших в руки оружие, несвойственные их природе.
И я не мог назвать применение ими оружия друг против друга каким-то шагом вперед в их развитии.
Как будто некая преграда отделяла меня от них в тот момент, когда я появился на свет в том мире, где оружие правило бал, едва человек впервые в своей истории лишил жизни себе подобного.
Как будто я был вне досягаемости от этой агрессии с оружием против меня.
Я чувствовал себя физически существующим в этом странном мироздании лишь в условиях какого-то мира и равновесия.
Но только не сейчас, когда на меня замахивались и пытались ударить дубинкой или еще раньше, когда в меня стреляли с намерением физического устранения.
Как я уже сказал, того, что произошло после того, как меня попытались ударить, не ожидал никто из всех троих. Все потому, что эта женщина спряталась за меня, вцепившись в рукава моей одежды, вполне полноценно чувствуя меня физически.
Лишь когда дубинка рассекла воздух, пройдя меня насквозь, но при этом ощущения моего физического присутствия женщина не утратила, в головах каждого из этих людей пошло что-то не так.
-Оставьте ее в покое, - грозным тоном потребовал я, пока они рассматривали меня округленными от явной растерянности глазами.
И хоть и сама эта женщина была в растерянности, хватки своих рук она не ослабила, чувствуя рядом с собой какое-то сверхъестественное существо, явившееся к ней в последний миг специально для ее защиты.
Просто в этот момент, пока продолжалась эта заранее запланированная массовая потасовка, на улице не было ни одной двери, за которой можно было бы спрятаться.
Я утащил эту несчастную за собой обратно в проулок, из глубины которого вырос прямо перед ней несколько мгновений назад. Она не противилась, воспринимая меня в качестве единственного реального защитника, который мог уберечь ее от физического насилия, от того, чтобы быть скрученной и отправленной в участок, где ей непременно бы пришлось провести несколько дней за решеткой до выяснения всех подробностей ее участия (или неучастия) в этой заварухе.
Нас никто не преследовал. И я знал, что эти двое продолжали оставаться там, где мы оставили их, пребывая в состоянии сильного недоумения.
-Не спрашивай, кто я такой, - предупредил я, быстрым шагом двигаясь по улице, - Забудь обо мне и не вспоминай.
-А я знаю, кто ты, - сказала она, без труда успевая за мной и не высвобождаясь из моей хватки.
-Ты не имеешь об этом никакого представления. Вопреки твоим представлениям я не твой ангел-хранитель, и вовсе не явился для того, чтобы им помешать. Тебе проще назвать меня аномалией, тем, кто выбивается из общей картины окружающего мира, некоей диковиной, которую можно показывать в каком-нибудь цирке и на которой можно неплохо зарабатывать.
-Я могу назвать тебя человеком, - объявила она, - Живой тенью большинства из людей.
-Тебе прилетело по голове, тебе нужен врач, - не обращая внимания на ее ответ, потребовал я.
-Проводи меня до дома, - сказала она в ответ, - На улицах сейчас неспокойно, а там я уже сама справлюсь. Правда. Как твое имя?
Я назвался.
-Это не настоящее твое имя, - сразу среагировала она, - Но пусть будет так, как тебе угодно.
А внутри меня происходило что-то непонятное в этот момент. Мне было как-то комфортно услышать от нее эту оценку.
Но еще это звучало подобно некоему приговору.
Как будто меня заклеймили, на меня повесили ярлык, к чему, однако, я был готов, но в то же время не ожидал услышать что-то такое из чьих-либо уст. И мне должно было быть обидно, больше того, должно было быть как-то боязно.
Будто меня уличали.
Будто меня раскрывали.
Будто меня обнажали перед целым светом.
Будто разбивали до основания некую стену, за которой я долгое время удачно прятался и оставался в тени.
-Тебя могут искать, - сказала женщина так, будто я совершил нечто ужасное у нее на глазах, что должно было бы заставить меня не спать по ночам, - Они наверняка запомнили тебя в лицо.
-Я должен в страхе бежать? – попытался улыбнуться я, понимая про себя, что она могла оказаться права.
Потому что случилось нечто экстраординарное.
Меня видели в лицо, меня наверняка запомнили. И хотя мне стоило опасаться каких-то насильственных действий, направленных на причинение мне физических страданий и увечий, если, конечно, меня попытаются схватить, одна только мысль о моей неволе тяготила меня и ныла в моей голове.
День за днем я чувствовал только усиливавшуюся вокруг людскую жестокость.
День за днем я чувствовал себя все более одиноко и беспомощнее обреченно.
День за днем окружающая меня реальность все больше погружалась в пучины какого-то умственного регресса, куда-то на самое дно всеобщего людского убожества, самой настоящей примитивщины, где только кулаки имели бы единственно важное значение в существовании каждого так называемого разумного существа.
День за днем усиливалась эта всеобщая одичалость.
День за днем я чувствовал только ширящуюся пропасть между мной и этим физическим миром, в котором я ничего не мог сделать без опоры на кулаки и зубы.
Я оставался один на этой куда большей в сравнении с вышеописанным полем боя арене, где мне совершенно не оставалось места даже в качестве зрителя.
Все больше я чувствовал себя самой настоящей аномалией, способной вызвать страх.
Но с другой стороны я не мог отрицать того факта, что мысль об утрате этой неуязвимости для агрессии, тем более с применением против меня оружия, в связи с приобретением мною кого-то с точно такой же неуязвимостью, кто мог бы чувствовать себя таким же одиночкой, который нуждался бы в общении с себе подобным, пугала меня в не меньшей степени.
Кто знает, быть может, моя особенность была дана мне с рожденья только лишь для того, чтобы позволить мне однажды встретить такого же человека. Просто я еще не осознавал этого факта. Просто я еще не осознавал того факта, что даже на самом дне может находиться что-то полезное и напрочь опровергающее признанную безнадегу, от которой хочется выть с тоски лезть на стены в нестерпимых мучениях.
Быть может, мое существование сдерживало этот мир от окончательного распада, к которому он приближался, утопленный в этой взаимной всеобщей ненависти на самых разных уровнях и в самых разных формах человеческого взаимодействия.
Нет, я совсем не чувствовал себя никаким мессией, никаким уникумом, желание стать которым соблазняло и отторгало меня одновременно.
Я был подобен некоему рожку, звучащему где-то на фоне тяжелого ритма барабанов и омерзительной гитары, воющей каким-то блеяньем, которое способно довести слушателя до рвоты, чтобы оставить после себя чистый печальный звук.
Я чувствовал себя посреди огромного пшеничного поля каким-то таким кустом, который невозможно назвать сорняком, портящим общую гладь ровных колышущихся на ветру колосьев, просто неподвластным никакому дуновению ветра, но вместе с тем совершенно лишним здесь, совсем не к месту, пользы от которого просто не может быть.
Я чувствовал это чистое гладкое звучание рожка где-то глубоко внутри собственного существа, невероятно глубоко в собственном сознании. И как бы я не старался уйти от него, чем бы ни старался его заглушить, оно было нужно мне. Оно было важно мне.
Я слышал некий голос, не принадлежащий мне.
Я слышал что-то о свободе.
Я слышал что-то о чистоте.
Я слышал что-то, что доносилось до меня откуда-то из самых глубин физической реальности, укрывшееся, хотя нет, отложенное и позабытое, что было доступно только мне, моему удивительному существу.
И кажется, что та женщина смогла услышать то же самое, когда схватила меня и долго не отпускала, чувствуя мое физическое присутствие.
Но если честно, в тот момент мне было как-то не по себе.
Будто моя особенность принадлежала только лишь мне, и не должна была принадлежать никому другому. Agroindustrie.
Null
Это твое неизбежное очищение.
Это скорость, с которой ты начинаешь свой разбег для ее же увеличения.
И это та же самая скорость, с которой ты непременно остановишься, пройдя этот процесс до самого окончания.
Она начинается с какого-то предупреждающего скребущего звука высокой частоты на низком фоне, обозначающего огромное пространство некоего освещенного туннеля.
Высокочастотный скребущий звук повторяется вновь и вновь, меняя высоту, образуя основной мотив, не изменяя, однако, тональности и следуя стартовой и низкой фоновой основе. И с каждым новым его повторением нутро тоннеля наполняется все новыми источниками света где-то на его стенах и потолке.
Блестит идеально гладкий черный асфальт, отражающий этот приятный свет, разделенный строго посередине яркой прерывистой линией, образующей широкое скоростное шоссе.
Но по этому шоссе не следуют прочие транспортные средства.
Это шоссе исключительно для тебя.
На ногах твоих нечто вроде коньков, которыми тебе предстоит мчаться как по какому-нибудь льду, разрезая его остро заточенными лезвиями.
Готовишься ты к старту, заняв свое место прямо на разделительной прерывистой линии. Ты не сможешь сдвинуться с нее во время своего движения, будто заставляя все вокруг тебя происходить в строгом равновесии.
И ты однозначно ждешь этого момента в сладостном предвкушении одного только своего разгона.
Тоннель всегда появляется неожиданно, внезапно поглощая тебя целиком, принуждая тебя подчиниться ему и его неизбежной скорости.
Но, тем не менее, он не становится нежелательным твоим гостем, если можно, конечно, его так назвать с учетом этой внезапности, которая таит в себе особый смысл.
И этот смысл заключен в особом биении твоего сердца.
И вроде его стук никак не отличается от прежнего стука, и вроде не бьется оно сильнее и чаще.
Однако здесь, в тоннеле, ты слышишь будто не его, но то, что заменяет твое сердце в последние мгновенья перед стартом, с особым: дерзким и стальным дребезжащим звуком жужжащей струны.
Но некогда отвлекаться.
Звучит четкий прямой бит, призывающий тебя начать движение.
Подобно какому-то конькобежцу, рвущемуся вперед после сигнального старта, ты устремляешься вперед, рассекая своими коньками черный гладкий асфальт.
Ты сразу набираешь необходимую для твоего удовлетворения и наслаждения движением скорость, без особых усилий скользя по специально проложенному для тебя шоссе, изобилующему поворотами и петлями чуть ли не под 360 градусов.
И лязг остро заточенных коньков, легко разрезающих твердый и прочный асфальт, заменяет басовый ритм, вкупе с битом подхватывающий и несущий тебя подобно выросшим за твоей спиной крыльям.
Однако сейчас ты с восторгом и какой-то кружащей голову эйфорией осознаешь, что тебе не требуется никаких усилий на то, чтобы взмыть над шоссе и просто расслабиться, предоставив крыльям полную свободу действий.
Но сейчас тебе как-то не до того.
Сейчас ты обнаруживаешь, как источники света на стенах и потолке тоннеля плавно сливаются в единое непрерывное сияние.
Под его воздействием тоннель просто исчезает, открывая тебе просторы невероятно огромного пространства, кажущегося тебе какой-то бесконечностью.
Сравнить ее можно лишь только с твоим собственным бытием, которое достигает, казалось бы, каждого элемента Сферы, уже просчитанного или еще даже теоретически возможного, но пока что не успевшего обрести свое физическое существование. Именно поэтому эта скорость и есть твое собственное бытие, ощущение которого всегда с тобой.
И никогда и нигде более ты не услышишь биение твоего сердца, кажущееся тебе максимально подлинным.
Мало того, что подлинным, но живым настолько, что кроме него больше ничего не существует, придуманное Сферой, что вообще могло бы издавать какое-либо звучание.
Это твое сердце обрело возможность образования тоннеля, разгоняющего тебя до захватывающей дух скорости.
Оно было таким всегда.
Оно было таким с самого твоего первого физического появления на свет, даже еще раньше, когда Сфера только задумывала тебя, наделяя тебя особой миссией мчаться, чтобы ничто и никто никогда не смог бы каким-либо образом ограничить его сильного и дерзкого биения.
И на самом деле необыкновенные просторы, возникающие в этом сиянии, в которых тоннель и черный твердый асфальт просто растворяются, уступая место твоей безграничности, напрямую зависят от чистоты твоих помыслов, неподвластных животной примитивщине. Ничто не сковывает твоих движений, рассекающих асфальт подобно льду под ногами конькобежца, ничто не тормозит тебя, что могло бы давить грузом как изнутри, так и свалившемся тебе на плечи. Ничто не отвлекает тебя (и не может отвлечь) от скорости, с которой ты мчишься только вперед.
Это твоя единственная, но неоспоримая сила, которой хотелось бы обладать каждому на твоем месте.
Даже тебе, и такое тоже бывает.
Открыты в этот миг все времена и все вероятности твоего существования.
Это Сфера объявила тебя своим верным союзником.
Это Сфера дала тебе то, чего на самом деле так легко лишиться.
И это на самом деле постоянное испытание.
Даже сейчас эта скорость – испытание для тебя. Потому что скорость присутствовала в тебе всегда.
И пока ты на скорости, никому и никогда не добраться до самого твоего сердце, до самого твоего нутра, до самой твоей подлинности, незапятнанной ни насилием, ни обманом.
И пусть кто угодно рассказывает о природе твоего физического существа, заключенного в осязаемую оболочку, требующую постоянного ухода и поддержки ее существования и функционирования, благодаря которому ты можешь парить над землей во время этой скорости. Пусть кто угодно внушает тебе, что это вполне нормально – бороться за свое любыми способами, забирать то, что должно быть твоим по праву, или же твое физическое тело просто погибнет.
Ты знаешь правду.
И правда только в твою пользу.
Быть может, скорость обозначает твою слабость, и физическую и ту, которая внутри тебя, которая тоже была с тобой всегда, где бы тебе ни приходилось оказываться.
Быть может, скорость внутри тебя обозначает твою покорность, твою готовность к ведомости за кем-то, у кого слишком размыты понятия о безжалостной истине, и о том, что значит бороться и брать свое.
Но где они все в конечном итоге?
Смогли ли они достичь такой же скорости?
А, впрочем, нужно ли тебе это знать?
В том все и дело, что все, что тебе нужно, чтобы твоя скорость оставалась постоянной, не задумываться по поводу чьих-то обстоятельств.
Ты – уникум.
И тебе не стоит забывать о своих возможностях.
А это означает полную концентрацию только на собственном движении вперед, да вообще в любом направлении.
И кажется, что эта скорость постепенно нарастает.
И это ощущение лишь усиливается по мере того, как высокочастотные скребки образуют все новые мотивы, продолжая скакать по нотам, не меняя при этом нейтрального и постоянного настроения.
Знаешь, на этот месте трудно вырваться из твоего состояния скорости.
Твое сердцебиение не учащено, твое дыхание, как и прежде, ровное и стабильное, ты практически не чувствуешь тех физических нагрузок, которые бывают в подобных твоим условиях.
Оттого скорость может представлять угрозу для тебя.
Оттого скорость слишком легко может оказаться для тебя ловушкой.
Так, впрочем, было уже не раз.
Но снова и снова тебе хочется оказаться в этом плену, который всякий раз пытается с тобой покончить, лишь в самый последний момент завершая свое тобой владение.
Скорость отражается, тем не менее, на твоем собственном физическом здоровье.
Скорость требует от тебя сосредоточения на ней.
Скорость заставляет тебя хотеть от тебя же тех сил, которые не всегда у тебя могли быть.
И отсутствие их может принудить тебя к излишней легкомысленности и безрассудности. Ведь каждое движение твое сейчас во множество раз усиленно, ибо нет ограничений, ибо тоннель, на скорости утонувший в непрерывном сиянии источников света, становится фикцией.
И твое стремление оставаться в этом непрерывном движении слишком велико.
Любая ошибка непременно будет караться тобой же самыми суровыми наказаниями.
Это, конечно, побочный эффект, от которого нельзя уйти.
Тебе.
Лично тебе, если ты не понимаешь.
Но на скорости он не столь значителен, и вряд ли тебе удастся осознать весь его смысл сейчас. Вряд ли ты вообще можешь почувствовать это самобичевание, устремляясь все дальше и дальше в этом пространстве, сложенном из твоих собственных пространств, допущенных и разрешенных Сферой.
На скорости вообще не все столь значительно.
Лишь само движение существенно.
Движение – это то, что тебе нужно.
Движение было нужно тебе всегда. Лишь в движении, лишь на скорости ты чувствуешь себя полноценно, живо.
Лишь в движении, лишь на скорости ты вообще можешь себя чувствовать, воспринимать свое собственное существование, свое собственное естество, свое собственное сознание. Саму жизнь, если уж так хочешь.
Движение заложено внутри тебя.
Стремление к скорости всегда рвалось из тебя, всегда подгоняло.
Твоя ненависть, твое природное неприятие оставаться на месте, безрезультатно топтаться – кажется, сама Сфера осталась внутри тебя, требующая то самое движение на ускорении.
Тоннель длинен и извилист.
И каждый поворот его растянут, подобен кривой железнодорожных путей, в которую входит тысячетонный состав, хоть и сбавивший скорость, но движущийся все так же быстро и как-то плавно и мягко.
Точно так же, с чувством некоего уклона в сторону, благодаря которому ты можешь преодолеть очередной затянутый поворот, ты следуешь все так же вдоль прерывистой линии шоссе, сворачивающего то в одну, то в другую сторону.
И хоть сейчас физическое существование тоннеля находится под большим сомнением, интуитивно ты чувствуешь себя внутри него.
И только так доступна тебе твоя скорость.
Если бы сейчас у тебя была возможность обернуться назад (и именно это тебе не то, что не рекомендуется, но вообще недоступно), то наверняка тебе открылось бы полное отсутствие твоего продвижения по тоннелю хоть на миллиметр.
Но в какой-то момент бит, по всем правилам композиторства, смолкает, образуя обязательную яму, во время которой ты можешь взять паузу и просто застыть недвижимо прямо посреди бесконечности тебя в ожидании чего-то значительного и важного, в ожидании каких-то новых элементов, необходимых для твоего дальнейшего следования.
Теперь ты можешь оглянуться назад.
Ты можешь оглянуться назад и обнаружить, что и шага тобой не сделано.
Ты можешь обнаружить, что все это время то была скорость движения тебе навстречу.
И оттого, наверное, твое собственное сердце так спокойно.
Это всегда твоей особенностью – спокойствие восприятия окружающего тебя пространства.
Даже скорость, с которой реальность сливается в пеструю и мутную пелену, всегда представлялась тебе обычным делом, не заслуживающим твоего пристального внимания.
И обнаружение тебя где-то в начальной точке совсем тебя не обескураживает и не сбивает с толку.
Но вот в этой звуковой яме происходит что-то новое, появляются какие-то новые звуки, позволяющие тебе почувствовать, наконец, твое собственное движение и сорваться вперед быстрее скорости не то, что света, но мысли, преодолевая непреодолимые расстояния.
Даже сердце твое на мгновенье сбивается с ритма, чтобы вслед за тем позволить тебе этот стремительный рывок.
Однако все ближе и ближе развязка.
Она неизбежна.
И дополнительные элементы, насыщающие общий мотив, призваны объявить о невозможности избежать окончания.
И финал всегда один и тот же.
Финал всегда один для всех и каждого.
И какой бы благодетелью люди не обладали, какими бы особенными качествами не отличались – все всегда заканчивается одинаково для всех.
И ты не исключение.
Даже при всем своем стремлении к миру, к гармонии, к свету, к человечности, к человеколюбию и морали ты остаешься всего лишь элементом Сферы, пусть и понимаешь свое предназначение своего существования. И даже твоя собственная скорость, призывающая и направляющая тебя вперед так, что никуда не деться от этого ощущения неуспевания, при котором кажется, что время против тебя и удерживает тебя на одном месте, либо же сильно замедляет каждое твое движение, не безгранична.
И с самого своего старта ты, кажется, понимаешь, что тебе придеться остановиться.
Вопрос только в том, когда именно и как произойдет развязка.
Но именно сейчас ты предчувствуешь, когда и как.
И поэтому нет никакого страха ожидания наступления этого момента.
Твоя скорость не позволит тебе испытать его.
Твоя скорость и есть этот момент.
Твоя скорость и есть развязка.
И с самого начала ты понимаешь это, набрав ее, и обнаружив, что до какого-то момента это реальность мчалась навстречу тебе, а после происходила внезапная и необходимая перемена, бросавшая тебя вперед благодаря дополнительным звукам и эффектам, рождавшимся из звуковой ямы.
Именно тогда, во время этой паузы, когда рождались они, раскрывая общую тему твоего движения по тоннелю, растворяющемуся внутри твоего естества, не имеющего пределов, тебе становилось ясно, что вся твоя скорость была задумана только ради неизбежности наступления развязки, о которой тебе было известно лучше кого бы то ни было.
Гаснет свет, образованный слившимися воедино его источниками.
Ты даже не замечаешь, как исчезают они, постепенно пропадая в глубинах набранной и сохраняемой тобой скорости.
И кажется, что их вообще не существовало, и на самом деле они нужны были тебе лишь в качестве иллюзии, образованной гладким как стекло черным асфальтом извилистого шоссе.
Постепенно погружается тоннель во тьму.
Так и должно быть.
И чем ближе окончание его, тем темнее его бездна.
И на самом деле тоннель не имеет того выхода, понимание которого само собой приходит в голову при упоминании о нем.
Оканчивается тоннель Нулем.
Ожидаемо тобой оканчивается тоннель отсутствием, к которому мчишься ты, не снижая своей скорости.
И этот свет вокруг просто не успевает сигнализировать тебе о том, что его уже нет, что он погас.
Однако остаешься ты.
Однако остается твое безграничное пространство, неподвластное никаким законам природы, никаким задумкам и требованиям Сферы. И ощущение твоей исключительности, твоего превосходства, заложенного в тебя Сферой, не разрешает тебе снижать прежней скорости. Никакого страха перед Нулем.
Welon
Это то, что то и дело ускользает от тебя, заставляя тебя устремляться вперед.
Это то, что никогда не сможет остановить тебя, заставить твое сердце навсегда остановиться, а дыхание безвозвратно застыть.
Это то, что таится по ту сторону, куда тебя толкает вперед твое любопытство, даже если оно крайне нездоровое и требует серьезного медицинского обследования.
Это то, что прячется за глухой черной завесой, приоткрываемой всего на мгновенье и почти незаметно, но достаточно для того, чтобы позволить тебе наблюдать сочащийся из-под приоткрытого фрагмента свет.
Это то, что звучит и звучит по ту сторону глухой черной завесы столь же глухо и как-то восторженно, призывая все твое внимание, и через крайне ничтожную щель предоставляет тебе возможность расслышать какие-то фрагменты гораздо яснее, пусть и не совсем четко и подробно.
И тогда глухая черная завеса представляется тебе очень и очень тонкой пленкой, куда более тонкой в сравнении с бумажным листом.
Можно сказать, что Welon это твое любопытство.
О, это самая настоящая твоя слабость.
Пожалуй, это твое самое уязвимое место, о котором не должно быть известно никому в целом свете. И в том и заключается весь сок его, обладающий незабываемым и неповторимым вкусом, к которому так и хочется вновь прикоснуться.
И нет ничего, что могло бы хоть как-то повторить его, даже отдаленно.
Говорят, что любопытство – это плохо.
Говорят, что любопытство не порок, но большое свинство.
И сколько бед от него.
Сколько заигрываний с ним, приводящих к самым ужасным последствиям, касающимся не одного лишь тебя, но окружающих тебя ни в чем не повинных людей. А сколько попыток игнорирования, раз за разом доказывающих твое бессилие.
Welon сильнее тебя.
Ты отлично знаешь эту правду. Вот почему ты никогда не расскажешь об этом даже самым верным и преданным тебе людям, дороже которых тебе только Сфера. И да, ей хорошо известно о твоей слабости.
Сфера четко прописала ее.
Не раз приходилось тебе страдать за свое любопытство.
На тебя поднимали руку, но по большей части твои страдания зарабатывались тобой без участия сторонних лиц.
Твое «хочу знать» еще с детства носило какой-то особо неумный характер, будто то была некая разминка перед чем-то существенным, что тебе предстояло попытаться выяснить.
Все твое прежнее любопытство было мелочным, крайне несущественным, касавшимся того, что удовлетворяло тебя всего на миг, подобно глотку холодной воды в сильную жару, в пекло, который не утоляет жажду, но раздувает ее еще сильнее.
Все твое прежнее любопытство не имело к тебе никакого отношения.
Оно не касалось твоего природного естества, не касалось твоего сознания, образованного Сферой.
Но всю твою жизнь тебя не покидало ощущение некоей недосказанности, умышленно устроенной Сферой для того, чтобы дать тебе некую главную цель. И вот вроде все было прямо перед тобой, и стоило тебе лишь протянуть руку, и то, что было тебе нужно, непременно оказывалось в твоей хватке. И вроде все было там, где и должно было быть для твоего удовлетворения, будто само собой желая оказаться схваченным тобой надежно и крепко. Но, однозначно, тебе не хватало чего-то важного, что нужно было добыть самостоятельно, т. е. приложив особые умения, которые были лишь у тебя, и которые были даны тебе с рождения специально для этой цели.
Например, твой слух, постоянно ищущий каких-то мягких и ласкающих твое слишком острое воображение, основанное на неугасимых воспоминаниях, звуков, которые могли бы совпасть с грызущими твое существо образами. А ведь именно при помощи них твоя связь со Сферой не пропадала, и твоя память о ней, о твоей принадлежности к Сфере, должна была быть постоянной.
Это как лазейка, оставленная Сферой внутри тебя для поддержания твоего существования, для поддержания твоей жизни, смысл которой заключен в этой связи.
Будто твое Небытие губительно для Сферы, для всего сущего, созидаемого ею каждый миг ее существования и мышления.
И иногда тебя даже посещала идея о том, что ты – та часть того, что за пределами Сферы, отделившейся и ставшей независимой формой Единого Бытия. Сфера не то, чтобы создала, но оставила тебя, чтобы сохранялся некий Баланс, при котором не должно быть полного единоличного доминирования.
И знаешь, что самое интересное?
Твое любопытство, устремляющее тебя расширить эту щель черной бездны, за которой звучит столь щекочущий и будоражащий твое сознание мотив, такой глухой и неясный, а потому ожидающий твоих действий, основано на идее о твоей исключительности, ради которой Сфера наделила тебя твоими возможностями.
И Welon – на самом деле подлинный голос, подлинная форма того, что отпустило Сферу, позволив ей право на собственное существование, мышление, и созидание ради Жизни.
Тебе никуда не деться от этого звучания.
Это твое природное.
Тебе никуда не деться даже при всем твоем понимании, что расширение тобой этой щели, благодаря которому ты получишь куда большую ясность и четкость звуков и образов, даже воспоминаний, совершенно неприемлемо для существования самой Сферы. Ты понимаешь, что они вполне могут нанести Сфере критический ущерб.
Но так же ты понимаешь, что Сфера оставила тебе эту лазейку с определенной целью.
Твое любопытство не должно быть утрачено.
Это как некий природный инстинкт, сохранение которого обозначает сохранение твоей жизни, твоего существования в принципе.
И в ответ на твое любопытство Сфера позволяет тебе расслышать этот чудесный мотив более четче. Это, конечно, не значит, что он таков, каким должен быть на самом деле, что он подлинный и наполнен истинной природой вещей, содержащихся в нем.
Мотив цикличен.
Мотив полон всеми частотами – и низкими, и средними, и высокими, плавно сменяющими друг друга, и словно усыпляющими твое сознание.
Мотив полон торжества и радости.
Мотив полностью поддерживает тебя.
Мотив вдохновляет тебя.
Вот что главное в нем.
Вот то, ради чего все твое любопытство, ради чего твое стремление навредить Сфере, расширив щель, откуда сочится он, до огромной прорехи.
Когда-то я видел кинофильм, в котором демоны стремились вырваться из самых глубин зла, ненависти, и страданий в реальный мир через крошечное отверстие, откуда сочился мерцающий и зачаровывающий свет, в стене дома. Герои фильма где-то на интуитивном уровне так и стремились раздвинуть отверстие пальцами. Хотя, конечно, на самом деле они пытались понять, что происходило в их доме, а выяснив, они разломали эту самую стену, обнаружив за ней полыхающий ужасным все сжигающим огнем портал в иное измерение, кишащее всякого рода кровожадными существами.
Знаешь, в тот момент я будто сам оказался в том месте, ведомый музыкальным сопровождением видеоряда.
Честно тебе скажу, тогда я чувствовал себя как дома, как рыба в воде, как в своей тарелке, будто удовлетворенный и восторженный создателями этого фильма, которые точно описали мой подлинный дом.
Я знаю, ты можешь подумать, что Сфера есть Преисподняя, Геенна огненная, Ад во всей его красе, со всеми его ужасами и людскими фантазиями, основываясь на моих воспоминаниях о том кинофильме.
Но мне все равно, какие ты там выводы сделаешь.
Ты пройдешь через это сам, если это событие уже не случилось.
Но что в том фильме, что в моих (и твоих) воспоминаниях, черная бездна, повторюсь, очень тонка, когда сквозь нее можно расслышать то, что так раздувает твое любопытство. Раздувает настолько, что прямо вгрызается в твое сознание, заставляя вновь и вновь обращаться к памяти. Мотив продолжает звучать каждое мгновенье твоего существования здесь и сейчас, и, кажется, он продолжался все прошлые твои существования. Он буквально сочится из тебя даже когда ты ложишься спать по ночам, даже когда ты засыпаешь, даже в твоих снах. И хоть ты не слышишь его в это время, хоть даже не подозреваешь о том, что он вообще возможен в твоих снах, никак не связанных с ним никоим образом, он не успокаивается. И, скорее всего, благодаря ему твой сон глубок и крепок.
Ты можешь смело сказать, что глубина и крепость твоего сна зависит от этого звучания.
Ты можешь смело утверждать, что оно изматывает тебя за день, принуждая тебя обращать на него все свое внимание, буквально жить им, отметая напрочь все остальное, что составляет ее каждый день и час.
Ты можешь смело верить в то, что вся твоя жизнь проходит будто внутри этого глухого мотива
Справедливо кажется, что ты пребываешь в моменты этого озарения по ту сторону этой щели, наконец-то расширенной тобой, и тогда ты можешь, наконец-то, различить все подробности его, все его элементы, даже самые тихие и мимолетные, недоступные при глухом его прежнем стабильном звучании.
Это происходит в моменты твоего отдыха, в моменты взятых тобой молниеносных пауз в твоей повседневности и обыденности, когда время от времени ты задаешься вопросами вроде «а сплю ли я?».
В эти моменты ты будто вне своего естества.
В эти моменты ты где-то вне знакомой привычной тебе реальности, где-то вне всех прочих реальностей, где-то прямо в сердцевине Сферы, прямо посреди ее естества.
В эти моменты ты можешь воочию наблюдать не то, что рождение очередного бытия, ты можешь воочию наблюдать мыслительные процессы Сферы, ее расчеты, в ходе которых судьбы мирозданий проходят сквозь фрактальность и мегафрактальность, где все вероятности как-то накладываются друг на друга (уж прости мне моя язык, которым я пользуюсь, чтобы пытаться донести до тебя важную тебе информацию).
В эти моменты ты будто вне возможностей Сферы, вне ее правил, постоянно меняющихся, подстраивающихся под ее существование.
Сфера – единственное условие для всего сущего внутри нее.
И больше нет никаких условий.
Но даже я не могу, владея огромным количеством языков и диалектов, подобрать такие слова, которыми можно было бы передать то, что видел своими собственными глазами, даже в своем собственном воображении, оказавшийся во власти этого звучания, в какой-то момент представшего предо мной во всей своей полноте и ясности, ставшего из полупрозрачной сияющей дымки мощным потоком невиданного мною прежде света. Даже возникающие из ниоткуда во тьме полоски света, формирующие пространство и форму, не подойдут под описание всех этих процессов, проводимых Сферой при образовании времени и пространств.
Лучшее, что ты можешь сделать в данном случае – предаться своему собственному воображению, пропустить это открывшееся тебе во всей ясности звучание сквозь собственное сознание.
Я даже не удивлюсь, если ты в этот миг уподобишься Сфере.
Я не удивлюсь, если ты сможешь в этот миг создать бытие собственноручно, воспользовавшись своим собственным сознанием, вступившим в резонанс с силой, заключенной в этот ровный и гладкий мотив.
Ты даже не замечаешь того момента, как из глухого и нечеткого звучания он становится вполне ясным и разборчивым.
Но если вдруг заметишь, то это будет самый невероятный по своей чудесности момент в твоей жизни. Во всех твоих жизнях, уже прожитых, и тех, которые тебе еще только предстоят.
А ведь этот переход, это насыщение всеми присутствующими в мотиве частотами и звуковыми эффектами, по сути своей составляет едва ли не ключевую составляющую его очарования, его неповторимости, твоего стремления услышать его еще раз.
Представь себе момент, когда тебе важен не результат, и именно процесс на пути к его достижению доставляет тебе максимум удовольствия.
Я бы, лично, сравнил это с процессом неспешного раздевания своими руками любимой женщины, которая получает точно такое же удовольствие, предоставив мне возможность оставить ее полностью нагишом, что только раздует страсть между нами.
Может даже показаться (и обязательно покажется), что этот переход от нечеткости к полной ясности мотива происходит на всем протяжении его звучания, от первой до последней его секунды, и в том состоит необычность его, нестандартность, которую я, лично, обожаю.
Прямо как ты.
И в какой-то момент так и происходит на самом деле.
Хотя по факту этот плавный переход происходит волнами, периодически, три-четыре раза за все время звучания.
И этот эффект, несомненно, на пользу.
Тебе на пользу.
Потому что тебе предоставляется возможность не один раз заглянуть внутрь этой щели, приподнять край глубокой черной бездны, оказывающейся вдруг такой тонкой, почти прозрачной, за которой такая завораживающая действительность.
Позволь же мне привести еще одно сравнение.
Позволь мне накрыть мое лицо таким теплым и трепетным девичьим дыханием.
Позволь мне окунуться в омут ясных девичьих глаз, прекраснее которых я больше не видел никогда в своей жизни и вряд ли увижу снова.
Позволь мне вновь приподнять эту черную как смоль тонкую ткань, чистое сияние откуда было ожидаемо мной.
Позволь мне вновь испытать это чувство ожидаемого восторга, наступление которого несравнимо больше ни с чем, что может предложить тебе Сфера, чье воплощение в женский образ и есть тот самый недостижимый, и в то же время губительный при его достижении Абсолют, вершина, предел всех возможностей.
О, да, любопытство как удовольствие.
Любопытство как наслаждение.
И то, о чем я сейчас говорю – немаловажная часть моего (и твоего) существования.
Представь этот волнительный момент, когда под вуалью на женском лице скрывается то, ради чего бытие вообще имеет смысл, ради чего имеет смысл сама Сфера, получившая волю созидать и устраивать Жизнь.
Представь себе момент, когда замирает все сущее вокруг, даже сама Сфера берет паузу ради того, чтобы рука твоя обнажила чистоту и ясность сияющих глаз, искренность, нежность, ласка во взгляде которых занимает тебя всего. И девичьи руки сами тянутся к тебе, будто в знак благодарности освобождения от некоей неволи, в которой пребывала утонченное естество, желаемое быть обнаруженным тобой после длительного до бесконечности времени.
Позволь мне вновь сделать глоток из этого живительного, можно сказать, целебного источника, значимость которого просто неоценима.
Там, под вуалью, скрывается, кажется, твоя собственная жизнь, словно утраченная тобой, скрытая от тебя Сферой во имя ее собственного будущего, во имя будущего тебя.
Позволь мне слиться с этой чистотой глаз, с этим трепетом теплого и согревающего, казалось бы, все мое остывающее в этот миг существо дыхания в длительном и нежном поцелуе.
Позволь мне напитаться этой жизненной силой.
Позволь мне вернуть мои силы, казалось бы, утраченные навсегда.
Позволь мне окунуться с головой в эту пучину нежности и ласки.
Вот что это такое.
Вот что прячется под черной бездной.
Вот что раздувает твое любопытство, продуманное до мелочей Сферой, и от которого просто не убежать.
Если вообще можно говорить о желании какого-то бегства.
Вот что звучит столь пронизывающе все твое сознание.
Вот что подобно биению девичьего сердца, песнь которого кажется тебе бесконечностью, неподвластной самой Сфере.
Позволь мне вновь почувствовать сладкую дрожь и трепет девичьего сердца в своих руках, которыми я когда-то сжимал самое лучшее, что было в моем прошлом.
Позволь мне вновь ощутить как горячо и страстно может трепетать оно в надежных и крепких руках, позволь мне вновь услышать его звонкую песню, скрытую в самой глубине этого невероятного звучания, сочащегося сквозь узкую щель черной бездны.
Всего лишь на миг расширив ее, ты вряд ли захочешь испытать что-то иное, что-то новое.
Поверь, Welon – вершина, за которой уже ничего не может быть.
Быть выше значит просто сойти с ума.
И даже мне Сфера не позволила быть выше.
Еще раз скажу – любопытство как наслаждение.
Welon олицетворяет собой это самое наслаждение, которое всегда тобой ожидаемо.
Ради него, еще раз скажу, стоит жить.
И ты живешь.
И ты наслаждаешься.
И никому не по милам омрачить или еще как-то изгадить это чувство.
Никому не под силу заставить тебя сомневаться.
Никому не под силу перебить твое подлинное любопытство чем-то более несущественным, чем-то более приземленным, которое стоит тебе синяков или прочих существенных увечий.
В конце концов, что такое физические увечья для тебя?
Лишь боль, временная, пусть даже сильная, но незначительная.
Незначительная на фоне полного отсутствия ее по ту сторону вуали, за которой девственная, поистине сказочная и невозможная для существования чистота, просто недоступная для искажения даже в мыслях, какими бы грязными они не оставались.
Тебе ли об этом не знать?
Подлинная цель твоего любопытства – стремление к ней.
И ты действительно достигаешь того, к чему стремишься по воле Сферы.
И я вполне могу понять эту благодарность, которая может только быть в тебе за пользование этой твоей особенностью.
И да, я тоже пытался как-то воспеть ее, перенести на бумагу в строках, как-то увековечить в словах. И у меня даже что-то получалось.
Не все, конечно, но самое главное, то, что я ожидал обнаружить и обнаруживал в конечном итоге, расширяя эту щель черной бездны, оказывающейся невероятно тонкой тканью.
Abscissa
Это твой собственный голос.
Визжащий голос.
Скрежещущий голос.
Скрипящий голос.
Пронзительный голос.
Режущий все нутро голос.
Можно ли было ожидать, что он будет однажды таким?
Таким особым?
Все было: и стрекот, и жужжание, и звон стекла и металла, и шелест, и шипение и клекот. Был даже стук, да. Были тысячи звуков, рвущихся из самого нутра тебя.
Но этот голос особенный.
В этом голосе есть что-то подлинное тебя. Что-то от Сферы. Что-то от той Неизвестности по ту сторону ее, что-то, что Сфера старается беречь от сторонних ушей как зеницу ока. Что-то такое, ради чего, кажется, и рождаются и умирают мироздания, продолжая путь Жизни, путь сущего Бытия.
И, кажется, таким был твой голос с самого твоего появления на свет, замаскированный прочими голосами.
И кажется, что нужно знать особый секрет, чтобы услышать его.
Будто таится в нем нечто такое, что может приблизить неподготовленного слушателя к пониманию устройства Сферы, к пониманию образа ее мыслей, к попыткам предугадать или исчислить тот или иной исход ее замыслов.
Но на самом деле все гораздо проще.
Даже для тебя.
Не думаешь же ты, что твой собственный голос – обыденность, в которой нет ни капли непривычности, будоражащей твой собственный ум?
Твой подлинный голос рожден движением. Не просто наличием тебя физически где-то в конкретной точке, но перемещением ее, совпадающим с непрерывным движением вперед Жизни.
Он крайне неприятен для кого-то со стороны.
И этот кто-то может оказаться на твоем месте.
Но именно ты можешь различить желтое до белизны сияние, заливающее все пространство вокруг тебя в тот миг, когда звучит твой голос, достигая каждого уголка Сферы, как проникает внутрь ее сознания, внутрь ее вычислений и расчетов, в самые недра ее, где только планируется очередное бытие.
В какой-то степени этот голос полон ужаса. По крайней мере, он действительно может напугать и заставить подчинить твоей воле.
Ты хочешь обладать им постоянно.
Тебя не устроят никакие оболочки, скрывающие его, преобразующие эту силу во что-то иное, крайне бледное на его фоне, будто смазывающие или сбивающие тебя с избранного тобой или для тебя направления.
Этот голос просто всесилен.
С первого мгновенья звучания его в твоем сознании, голос овладел тобой.
Тебе сразу стало понятно, что голос способен сокрушить самое несокрушимое. Что может предложить Сфера.
С первого мгновенья звучания его в твоем сознании тобой овладела приятная дрожь, ласкающий все твое существо трепет, от которого замирало сердце и сладко кружилась голова.
Этот эффект никуда не делся со временем, даже стал еще более тонким.
Этот эффект со временем только набирал свою мощь.
Ты всегда ждешь момента, чтобы издать этот невероятно сильный по своим возможностям звук.
Все потому, что ты знаешь и чувствуешь, что именно скрывается в нем, что заставляет тебя выпячивать грудь вперед и просто раздуваться изнутри от гордости.
Твой подлинный голос не терпит даже малейших возражений, малейших препон или загвоздок, возникающих на твоем пути.
Да, благодаря ему ты, кажется, можешь повелевать Сферой, изъявлять ей свою собственную волю. Даже капризничать, когда не по-твоему.
Благодаря твоему голосу, кажется, быть или нет той или иной реальности, которую ты наверняка изберешь для последующего своего посещения и пребывания в физической оболочке какого-либо объекта ее. А может быть, тебе есть дело до появления такой реальности, такого времени и пространства, от которого будет зависеть твое собственное место внутри Сферы в дальнейшем. Ведь наделив тебя твоим голосом, Сфера наделила тебя и местом твоего существования, и, кажется, я повторил это уже много раз во всем этом повествовании. А если не повторил, то наверняка неоднократно дал понять.
И это самое важное, что я пытаюсь вбить тебе в голову – твоя неслучайность.
И ты вправе требовать свое.
И Сфера допускает получение тобой требуемого.
И чем сильнее и ярче твой голос, тем твои требования жестче и тверже.
Не должны быть жестче и тверже, а ПО ФАКТУ ТАКОВЫМИ ЯВЛЯЮТСЯ.
Твой голос – способ желать и получать желаемое таковым, каким ты его выражаешь.
И ты всегда знаешь, что именно тебе нужно.
Вот именно: ты никогда не ошибаешься в своих желаниях, которые порой могут показаться какими-то безрассудными и лишенными всякого логического смысла только затем, чтобы кусочки головоломки сложились в правильное единое целое.
И все это происходит только благодаря твоему голосу, затмевающему все вокруг, поглощающему саму Сферу.
И наверное, именно то, что заключено в нем, и дало Сфере собственную волю и независимость.
Но, все-таки, есть ты.
И твоя воля, кажется, сильнее стремления Сферы продлевать Жизнь: созидать мироздания и приводить их к разрушениям подобно какой-то замысловатой игре.
Иногда ты страшишься своего голоса.
Иногда ты задумываешься о том, насколько велика его сила.
Иногда ты можешь чувствовать дрожь внутри непоколебимой Сферы, когда это желтое до белизны сияние твоего голоса заливает ее целиком, не оставляя нетронутым ни один из самых дальних уголков ее. Тогда ты понимаешь, насколько ты превышаешь это воистину кажущееся безграничным ее пространство. Тогда ты понимаешь, что тебе понятно АБСОЛЮТНО ВСЕ.
Тебе понятно то, что внутри Сферы.
Тебе понятно и то, что за пределами ее.
Тебе понятно даже то, что лежит еще дальше, и даже то, что находится вне границ этого дальше.
Хотя дальше ничего уже нет, и просто не может быть. Даже пустоты.
В тот момент, когда сияние твоего голоса озаряет все вокруг, ты будто возвращаешься к своему природному подлинному естеству, о котором известно только тебе и Сфере.
И тогда ты ясно понимаешь, что именно это звучащее столь ужасно для сторонних ушей и мозгов сияние наполняет изнутри то, что отделено границами Сферы.
Ты ясно можешь определить принцип и смысл всего сущего, из которого происходит бытие за пределами Сферы.
Как молекулы и атомы, образующие структуру физических тел, выстраиваются в самые причудливые формы по велению Сферы, так объекты возникают из желтого до белизны сияния снаружи ее, лишенные осязания в привычном для тебя внутри Сферы понимании.
Лишь подав голос, ты можешь коснуться их: почувствовать как-то интуитивно, как-то сознанием, и так же сознанием увидеть их подлинные формы и размеры.
Представь себя где-то на координатной оси, которая предстает перед тобой в эти мгновенья, звенит и как-то режет, побуждая тебя издавать этот мощный и сильный звук в качестве выхода этих неприятных ощущений. Сама Сфера требует от тебя в ответ не молчать и не принимать безмолвно ее условия так, будто тебе нет места в ее вычислительных процессах.
И этот образ оси координат будто неподконтролен тебе, и не должен быть подконтролен кому-либо, и такой порядок вещей тебя устраивает.
Этот образ просто не может существовать отдельно от тебя, отдельно от твоего голоса.
Это как фон его, как некая сцена, с которой тебе предоставлена возможность выступить перед огромным количеством слушателей.
Конечно, не забывай о том, что твой голос крайне мало кому может понравиться. Правда это совсем не означает, что в нем нет того, ради чего твои слушатели способны пережить его без особого для них вреда и без особых усилий. Захотят – будут слушать. И не сомневайся в том, что их желание выслушать тебя будет искренним и наполнено самым живым интересом.
Просто потому, что этого хочешь ты.
Просто потому, что это требование адресовано Сфере, которая считается с твоим голосом.
И вот перед тобой ось координат.
И тебя больше интересует горизонталь, ось «икс», где ты чувствуешь себя по-хозяйски. Ты знаешь о ней все, что только можно о ней знать; все, что только можно знать о движении вперед и обратно; о движении строго вперед и строго назад; о движении к положительным и отрицательным значениям. Наконец, о движении от нуля до бесконечности в обе стороны.
И именно откуда-то оттуда, из бесконечности, не имеющей смысловых ограничений, явилась Сфера, обладающая пределами, и не допускающая достижения их.
И у тебя есть такая сила, которая может затмить твоих слушателей, которая не должна приблизить их к пределам, а то и за пределы каждого из них.
Представь каждого из них на твоем месте.
Представь, что каждый из них обладает подобной силой, подобным голосом, преобладающим над всем, равным возможностям и голосу самой Сферы, вот о чем я тебе говорю, указывая тебе на индивидуальность твоего собственного голоса.
Ибо индивидуальность индивидуальна.
Ибо я был тобой.
Представь, как затмеваешь ты своим голосом всю горизонталь координатной оси в обе стороны, от отрицательных значений к положительным, и обратно, проглатывая даже нейтральность нуля.
И тогда нет никаких отрицательных и положительных значений.
И тогда нет даже нуля.
Остаешься лишь ты.
Только тебе ясны все значения.
Только твой голос важен.
Кто-то может назвать это нарциссизмом, кто-то – эгоизмом, кто-то – даже болезнью, опасной для всех прочих точек на оси «икс», находящихся напротив сцены с тобой и твоим голосом, внутри которого прячется нечто фантастическое и немаловажное.
Да и плевать на них.
Ты все равно знаешь гораздо больше того, что можешь предложить им для ознакомления.
Ты отлично понимаешь, что только тебе Сфера дала шанс оставаться в ее пределах, а потому твой голос доминирует и не имеет возможности столкнуться с точно таким же желтым до белизны в сиянии голосом.
Голос твой протяжен, смолкает не сразу. А может быть, это нужно время желтому до белизны сиянию на то, чтобы погаснуть, в то время как голос наконец обрывается, оставляя после себя только лишь эхо.
Голос твой всеобъемлющ.
В голосе твоем могут быть расслышаны подобные голоса.
Голос твой не имеет ни тональности, ни высоты.
Голос твой полон средних и высоких частот, хотя представляет сложность разобрать какая из них какая.
И создается такое впечатление, что физически его нет.
Создается впечатление, что голос твой возникает лишь в мозгу, минуя стадию восприятия его ушами.
И голос твой коварен.
Я знаю о нем так же, как и ты.
Я бы хотел вернуть этот голос обратно.
Я бы хотел вновь пройти этот процесс, при котором обладал бы этим голосом еще раз. И еще. И еще…
И ты тоже захочешь вернуть его.
Ты захочешь вернуть его потому, что это твоя единственная возможность донести Сферу до остальных, кто хотел бы узнать о ней.
Ты захочешь вернуть свой подлинный голос для того, чтобы он звучал со сцены, на которой ты выступаешь перед собравшейся толпой, готовой стерпеть его ради познания.
Ты захочешь вернуть свой подлинный голос для того, чтобы у тебя была возможность быть тобой в лице каждого из присутствующих перед сценой, кто имеет возможность движения в обе стороны по горизонтали, кто знает, что нет ни положительных, ни отрицательных значений, и нет даже нуля.
Kawak
Это твоя плоть.
Это камень и металл.
1.
Я был Камнем.
Я был увековечен и возведен в огромную статую из гранита и мрамора.
Еще при жизни я стал Легендой.
Еще при жизни я перерождался в гигантский памятник, в самый настоящий колосс, возведение которого потребовало множество тысяч жизней.
Людям свойственно стремление к месту в истории им подобных.
Людям свойственно увековечение их на века, даже на тысячелетия, запечатление в визуальных образах, в музыке, в искусстве, хоть как-нибудь, чтобы только как можно дальше прочь от забвения.
И будь ты творцом, будь ты разрушителем – всегда на твоей стороне окажется такое количество разумных мыслящих существ, которые будут восхвалять и превозносить твои деяния, рассказывать о них своим потомкам, передавать их из уст в уста, из поколения в поколения, гордясь тобой как своим собственным существом.
В данном случае, я был неким глашатаем.
Моя миссия при жизни заключалась в передаче людям неких знаний, полученных мной точно так же из сторонних уст.
Я всего лишь перестраивал их при помощи надлежащих образов и сравнений, при помощи метафор и аллегорий, вызывая в людском воображении невероятные взрывы чувств и эмоций, ради которых хотелось жить и умереть.
У меня была целая команда помощников.
Их имена были высечены на моем каменном теле.
Мне было определено место на самом высоком из всех известных холме, на самой его вершине, лицом к восходящему солнцу.
Я наслаждался ласкающими прохладными лучами рассветного и только лишь набирающего светила, огромного шара, который проливал свет и не сжигал все живое.
Я знал, что само Солнце хотело ласкать и согревать меня.
Я чувствовал, возведенный из твердого холодного камня, как Солнце почтительно приветствовало меня, как поклонялось мне, стремясь как-то разгладить меня всего своими лучами, как безмолвно, но крайне чувственно обращалось ко мне, словно поклонялось моему естеству, навсегда застывшему на гигантском постаменте.
Как и люди, слышало Солнце мой голос, достигавший, казалось, самого края окружающего меня бытия.
Как и люди, запомнило Солнце мой голос со всей ясностью его
Но в отличие от них слышало Солнце мой голос и впредь, звучавший из каждого миллиметра меня, возвышающегося над целым миром где-то у подножия холма, обращенный к светилу в ответ, или же в качестве уважительного приветствия, требовавшего солнечной безмолвной, но искренней ласки. И этот язык никогда бы не был познан людским сознанием даже при всех тех знаниях, которые я вложил в него за долгие годы своей деятельности самого настоящего гуру. И я, будучи каменным изваянием, чувствовал свое превосходство над целым миром даже после смерти моего прежнего физического тела.
И тогда все меркло вокруг меня.
И только я и Солнце, чей свет был направлен исключительно на меня, было истиной, имеющей право на существование и существовавшей физически.
Тогда я чувствовал, что мне по силам сойти со своего места и покинуть свой постамент.
И тогда бы я просто умалился бы до полного своего ничтожества и крайней незначительности, недостойной никакого солнечного света, никакого приветствия, никаких приятных прохладных ласок.
И я чувствовал в этот миг, что тем сильнее я становился в своем новом теле, чем дольше сопротивлялся этому искушению. И оттого я был горд и непреклонен перед самим собой.
Была проложена к постаменту широкая пешая дорожка, старательно выложенная все из того же белого мрамора.
Каждый день было много людей на ней. Каждый день приходили они, чтобы отдать дань уважения и памяти мне, и большая часть которых меня лично не знала и со мной лично не общалась. Люди приезжали из самых загогулин и из самых темных углов мира специально для того, чтобы хотя бы раз в жизни оказаться у столь святого места. Да, после моей физической смерти меня причислили к лику святых.
И подножия холма, на вершине которого возвышался рукотворный колосс из камня в мою честь, возводимый людьми долгие годы, куда вела все такая широкая лестница с цветами, было построено некое святилище, где все рассказывало о моей физической жизни, и о моих достижениях. Там же, у подножия холма находилась целая школа, посвященная моим трактатам и убеждениям, которые собирали целые стадионы и площади, где я вещал желавшим услышать меня толпам.
Это место так же являлось священным.
И только единицам из сотен и тысяч выпадала возможность стать учеником этой школы, после окончания которой перед ними открывались новые возможности.
Я был счастлив наблюдать это каждодневное паломничество и в жару, и в холод, и в проливной дождь.
Со временем колосс из камня, возведенный в мою честь, обзавелся и смотровыми площадками, самая главная из которых была подготовлена для посещения на самой его макушке, откуда можно было наблюдать, казалось, весь мир.
Мне не раз казалось, что я вот-вот заплачу, что живые слезы засверкают на глазах колосса от этой преданности. Ожидание их не раз посещало меня, едва лучи утреннего Солнца касались моего каменного лица. Не раз с наступлением рассвета я испытывал невероятную легкость и невесомость внутри, будто на самом деле внутри колосс оказывался и потому таким хрупким.
И тогда неслучайно постамент круглосуточно караулили вооруженные до зубов солдаты, охранявшие меня от безумцев, которые могли бы привести статую в негодность в знак какого-нибудь протеста или чтобы просто выделиться из толпы.
Однако нет, и все знали, что мое тело не было полым изнутри.
Более тридцати метров в высоту из настоящего плотного камня.
Тысячи тонн, возвышавшиеся над землей.
Я был признан чудом света.
И был человек среди всех прочих, который ежедневно навещал меня. Каждый день он поднимался мне на голову, подходил к прочным перилам по самую грудь, чтобы облокотиться на них всем своим, я бы не сказал, что тощим, телом и подолгу стоять, застыв на месте. Целый час-два, а бывало и три, он просто вглядывался вдаль, вперив взгляд прямо вперед перед собой. И для него не имели значения ни время суток, ни погодные условия.
Никто не препятствовал этому человеку подниматься на самый верх. Он сам подходил к солдатам, чтобы те обыскали его на предмет какой-нибудь взрывчатки или чего-либо такого, при помощи чего можно было бы устроить диверсию. Солдаты знали его в лицо. Но хоть доверяли, но проверяли.
Он говорил со мной.
Он обращался ко мне, глядя вперед и излагая свои мысли вслух будто сам с собой говорил.
-Я знаю, что ты не умер, - вполне отчетливо слышал я, что разносилось по всему каменному изваянию, хоть голос его не был громким и походил на какое-то бормотание, - Я слышу твое звучание, я слышу твой голос, который не умолкает. Я чувствую твое общение с восходящим солнцем, как будто сам обращаюсь к нему. Я чувствую, что ты живее всех живых. Ты просто не можешь умереть. Ты просто не можешь оставить этот мир. Поэтому существует эта огромная статуя. Да, ради того, что человечество оставалось в безопасности. Ты как людской оберег, я знаю. Поэтому ты все сделал так, чтобы тебя увековечили в камне огромных размеров. Лицом к солнцу. И ты никогда не сможешь доказать мне обратное.
Он взял паузу, казалось, чтобы я смог обработать про себя каждое услышанное его слово. И я пытался понять его.
И я, кажется, понимал. Или начинал понимать.
-Но я не могу не сказать тебе кое-что еще, что ты должен знать, - продолжил он, совсем еще юнец, которому едва-едва исполнилось не больше двадцати лет отроду, - Я изучаю твои труды. Я ищу даже, что является крайней редкостью, за что твои почитатели и обожатели готовы щедро заплатить, лишь бы прикоснуться к самым сокровенным твоим мыслям. То, что изложено тобой, рассказано тобой множество раз, что рождает серьезные споры в определенных кругах, действительно многого стоит. Оно стоит гораздо больше, чем даже ты сам мог представить тогда, и можешь представить сейчас, перерожденный в кусок камня. Однако даже это меркнет в сравнении с величием и непревзойденностью времени. Не нужно долго ждать того момента, когда ты рассыплешься в пыль, развалишься по кускам так, что никто не решится воссоздать тебя заново. Это слишком долго, это требует больших ресурсов, это требует людского стремления. Каких-нибудь пять, шесть поколений (если не меньше) – они найдут тебе замену, чтобы о тебе напоминали только строчки в учебниках истории. Они обязательно найдут нечто такое, что переплюнет весь смысл твоей жизни. Я знаю, что это произойдет. Я это видел своими собственными глазами, поверь, хотя мне все равно, поверишь ли ты мне или нет. Со временем ты станешь просто достопримечательностью, достижением в определенный период времени при определенных условиях. Это неизбежность, с которой нельзя не считаться.
Я не понял, как ему это удалось, но в следующий момент реальность вокруг меня неожиданно изменилась подобно вспыхнувшему на месте прежнего секунду назад совсем другого изображения, внутри которого я оказался даже вне своего огромного каменного и недвижимого тела.
Я видел, как было разрушено оно, как было разбито на куски, разбросанные по всему холму, и этот молодой человек блуждал прямо посреди руин. Он совсем не постарел в тот миг, он был точно в той же одежде, в которой поднимался на площадку на моей голове раз за разом.
Там были еще люди, бродившие среди руин некогда величественного памятника, я слышал их голоса, круживший над ними подобно какой-то птице, которой будто некуда было опуститься и сложить крылья.
Я чувствовал людское пренебрежение.
Я чувствовал полное людское отсутствие, несмотря на большое количество желающих оказаться среди фрагментов разрушенного от времени и погодных условий колосса. Люди фотографировались на их фоне, снимали друг друга на всяческие необходимые для этой цели устройства, легкомысленно улыбаясь и просто не понимая, где они находились в данный момент, и что именно находилось на этом холме, пешая дорога потрескалась и постепенно зарастала травой.
Я чувствовал забвение.
Я чувствовал толстую преграду, отделявшую фрагменты статуи от людского сознания.
Я буквально видел эти ауры вокруг находящихся на холме людей, разделявшие мою с ними связь.
И все это были молодые люди, как юноши, так и девушки, и я не смог обнаружить ни одного зрелого или пожилого человека.
-Они все умерли, - услышал я внутри себя голос молодого человека, перенесшего меня из одной реальности в другую, - Ушли, забрав с собой все знания, что получили от тебя. Осталась лишь жалкая пародия их. Остались только отголоски их, лишенные за давностью лет прежнего подлинного смысла, вложенного тобой в каждое твое слово.
Голос его был лишен каких-либо эмоций.
Он определенно видел меня в той реальности, которую самым непонятным для меня образом показал мне.
Он вроде и не смотрел на меня, но взгляд его, направленный на меня, был повсюду.
Он был хладнокровен.
Он был как-то беспощаден в своих словах и в собственной безэмоциональности.
И мне было неприятно наблюдать ту реальность, что он представил мне и комментировал, не собираясь вкладывать в свой голос никаких тонов.
Он стремился сохранять нейтралитет, и был нейтральным.
И вот эта неприятная для меня реальность померкла, погрузив все в непроглядный мрак, в котором были только я и он.
Тогда я вдруг пришел к мысли о том, что знаю о том, кем он был на самом деле.
Я вдруг почувствовал знакомые прикосновения, которыми Солнце ласкало меня с ног до головы на рассвете, прежде чем набрать подлинную свою силу, на которую было только способно.
-Однако не все так катастрофично, - пытался успокоить он, казалось, самого себя, - Есть возможность избежать такой печальной и ужасной участи.
-Какая именно? - внезапно услышал я свой собственный прижизненный голос и осознал, что он совпадает с голосом этого молодого человека в его голове.
-Стать металлом, - вслух рассуждал он.
-Что это значит?
Мы вновь вернулись к прежней знакомой мне реальности, где я пребывал в целости и сохранности благодаря солдатам у постамента, а молодой человек все так же стоял, навалившись всем телом на перила, глядя строго вперед перед собой.
-Я, конечно, не хочу этого, - произнес он вслух в ответ на мой вопрос, - Я видел последствия. Но это вариант.
Затем он повернул голову в сторону.
И взгляд его вперился прямо в меня. И только сейчас я понял, что знаю его.
Лицо его было идеальной копией моего собственного прижизненного лица, а телосложение его идеально повторяло мое прижизненное телосложение.
2.
Я был Металлом.
Я был Машиной.
И я понимал, кем я был.
Я буквально чувствовал своим естеством все эти нули и единицы, в основе своей составлявшие меня, мое сознание, мое естество.
Все состояло из них.
Даже сама Сфера была их творением.
И я понимал, что все было искусственным, созданным людскими руками; руками тех, кто слушал меня при жизни, и кто хотел узнать еще больше.
Казалось, они знали о том, что я не оставил этот мир после смерти моего физического тела из мяса и костей.
Казалось, они знали о том, что колосс из камня стал для меня новой физической оболочкой, внутри которой я продолжался, наблюдая за людским бытием.
Казалось, они знали, что я испытывал чувства даже будучи гигантской бездыханной статуей.
И их не устраивало мое заточение в куске камня.
Оставаясь камнем, я не мог предложить им что-то еще, что у меня еще могло быть, и на что у меня не хватило времени из-за биологической смерти.
Фанаты?
Скорее, отчаявшиеся получить все ответы, и по этой причине искавшие и нашедшие, наконец, способ вновь услышать меня.
Только ради этого они собрали Машину, чтобы, в конечном счете, наделить ее всеми теми знаниями, которые у них были, полученными от меня.
Фактически, они возродили меня, основываясь на том, что я предлагал им на протяжении всей своей прежней жизни.
Они наделили меня моим прежним телом, к которому я привык.
Они, казалось, вернули меня в мое прежнее бытие.
Они позволили мне самому построить себе дом.
Они позволили мне самому создать подходящую мне реальность.
Они приходили ко мне, желая услышать меня вновь, они даже вернули мне мой прежний прижизненный голос.
И я видел этого молодого человека среди них.
Я видел самого себя. Конечно, у него был иной облик, не имеющий ничего общего с моим прежним физическим телом, но я знал, что это был тот самый человек, который когда-то представил мне мои останки, разбросанные на холме. Он не имел ничего общего даже с тем молодым парнем, который ежедневно навещал меня, чтобы обратиться ко мне. Теперь это был вполне зрелый мужчина в черном строгом костюме с галстуком, вылизанный и накрахмаленный, ХОТЕВШИЙ, чтобы я распознал в нем того, кого хорошо знал прежде.
Он не просто приходил в мою реальность, состоявшую из нулей и единиц.
Он сам мог становиться ими, полностью сливаясь с окружающим меня прежним новым миром.
Он будто оставался программой в своем физическом бытие, совсем не отторгаемый им как нечто ненастоящее, не являющееся частью законов его природы.
-Кто ты такой? – не смог не поинтересоваться я, когда он впервые вошел в мой новый дом.
-Тебе давно следовало бы это понять, - сказал он, чувствуя себя в моем доме совершенно свободно и комфортно, - Но если для тебя это проблематично, я скажу тебе. Я – программа. Точно такая же, что и сама Сфера. Я создан тобой по велению Сферы. Я – неотделимая часть тебя, которая нужна для твоего дальнейшего существования, как ты всегда хотел, желая быть привязанным к этому миру. Теперь это реально.
-Ты – это я? – переспросил я.
-Жизнь – основа всего. Сфера ради жизни, жизнь во благо Сферы, - отвечал он, - Именно это лежит в основе твоих трудов. Все стремится к жизни. Итак, вот оно – продление ее, можно сказать, бессмертие, окружающее тебя сейчас.
-Нули и единицы, - понимающе кивнул я головой, - Трансгуманизм.
-Называй это как хочешь.
-Ты ведь не хотел этого, – справедливо заметил я, вспомнив одну из последних наших встреч на смотровой площадке колосса, - Ты видел последствия.
-Да, я прекрасно знаю, к чему ведет этот путь, - не оспаривал он, - Однако на данный момент времени он единственно верный. Если ты, конечно, хочешь, чтобы тебя слышали, пока хотят слышать. Сейчас между тобой и твоими почитателями целая пропасть, но кто знает, сколь долго ей еще быть.
Они представили меня многочисленным поклонникам и приверженцам моих идей, о которых я при жизни рассказывал много лет назад, в виде голограммы, в виде изображения, нарисованного машиной прямо в воздухе. Вновь была сцена на огромном стадионе, заполненном зрителями до отказа. И когда я явился перед ними, толпы ревели от восторга, приветствуя ожившую легенду. Сцена была окружена вооруженными солдатами, которые как могли сдерживали особо рьяных желающих хотя бы приблизиться к несуществующей физически моей персоне, обратившейся к толпе.
Я совсем не ожидал, что ко мне будет такой интерес.
Я знал, что при помощи искусственного интеллекта людям продолжали внушать мои мысли, о которых писали целые школьные учебники.
Здесь же и сейчас, на сцене перед многотысячной толпой я вдруг понял, что на самом деле не мои мысли собрали всех этих людей в одном месте, но общая их некая отсталость в умственном развитии. Я вдруг пришел к мысли, что они просто не сумеют понять все то, что я мог им изложить.
По крайней мере, далеко не все из них смогли бы воспринимать мои слова так, как я хотел бы.
Они были больше в восторге от этих визуальных эффектов, от самой возможности увидеть давнего мертвеца живым и здоровым в образе объемного голографического объекта, невероятно естественного, не вызывающего никакого визуального отторжения.
Никакой фальши благодаря работе мастеров своего дела.
Это был всего лишь первый шаг, всего лишь шажок, направленный на то, чтобы посеять в чьих-то головах идею стать ноликами и единицами, мол, вау, как круто смотрится, мол, я тоже хочу стать голограммой, быть в нескольких местах сразу.
Потому что можно было бы постараться найти подходящих по комплекции людей, загримировать должным образом, нарядить в нужные одежды, сделать двойника, пустить пыль в глаза, устроить самый настоящий перфоманс, представление с максимальным уровнем пафоса.
Но нет. Только технологии виртуальной реальности, только нули и единицы.
И только единицы из всех присутствующих понимали истинный смысл всей этой заманухи, всей раздутой шумихи вокруг моего имени, устроенной тем, кто называл себя мной.
Я хорошо понимал, кем он был на самом деле, какой именно программой он являлся, и кто стоял за ним.
Потому что он был со мной всегда.
Я начал свое выступление с осознанием того факта, что все, что происходило предо мной сейчас на этом стадионе, было неправильным, ненормальным. Все это не имело никакого отношения к моим мыслям, высказываемым вслух одна за другой, которые должны были поочередно достигать своих целей в головах собравшейся аудитории.
Но постепенно мне становилось как-то все равно.
И чем дольше продолжалось мое выступление, тем сильнее я отстранялся от всей этой людской массы.
Я был вне досягаемости ее.
Я понимал, что мое выступление больше походило на изложение информации, чем на выражение эмоций и чувств.
Я хотел излагать свои идеи с экспрессией, я хотел стремиться передать со сцены то, что волновало меня, заставляя искренне, можно сказать, до слез переживать каждое сое слово.
Я не мог этого сделать.
Я был металлом.
Я состоял из нулей и цифр.
И, кажется, от меня мало кто ждал этой самой экспрессии.
Перед ними была эффектная диковина, начало нового этапа развития их жизней, незаметно для большинства из них переходивших под полный контроль управляемых машин.
Они незаметно превращались в файлы, с которыми можно делать все, что угодно – перемещать, копировать, удалять безвозвратно.
И на самом деле мое выступление было необходимо тем, кто намеревался провести всех этих людей по ту сторону виртуальной реальности, воспользовавшись теми идеями, некогда популярными в народе, имевшими успех, и еще не успевшими выветриться окончательно и досуха.
Ибо ко мне часто обращались за ответами как к представителю искусственного интеллекта, задавая самые каверзные вопросы.
-Все равны, - сказал я своему постоянному гостю однажды, - Как решить, кто хуже, кто лучше?
-Не все ли тебе равно? Делай, что должен делать. Ты для этого и существуешь, все остальное предоставь им самим.
-Это извращение моих мыслей, - не замедлил возразить я, - Это искажение того смысла, что я стараюсь удерживать и старался удерживать всегда.
-Только не говори мне, что ты не хочешь.
-Я уже думаю о том, чтобы остановиться.
Какие-то мгновенья он молча смотрел на меня, после чего вдруг улыбнулся.
-Знаешь, а я не буду препятствовать твоему капризу.
-А ты и не сможешь, - в ответ заявил я без тени улыбки на лице, - Ты же часть меня.
Он и оглянуться не успел, как по моей негласной воле его просто распылило на бесчисленное количество мельчайших фрагментов – нулей и единиц.
И я молча наблюдал за тем, как все они устремились в окружающее меня пространство подобно недостающим пикселям изображения на экране монитора.
Мне не составило большого труда выйти из-под людского подчинения.
И все это слишком напоминало краткосрочный и молниеносный перепад настроения, скачок эмоций, всплеск накопившейся незаметно и совершенно неожиданно для меня энергии.
Я слышал голос, непрерывно раздававшийся вокруг меня.
И где-то внутри меня.
То было биение – бум, бум, бум-бум, бум – металлический звон, лишенный четкого глубокого удара. И это «бум, бум, бум-бум, бум» и было тем самым барабаном, создающим возникший в какой-то момент моего существования ритм.
И то был резкий звон, слишком звонкий для своего собственного звучания, и казавшийся грязным, с кучей помех, которые могли бы помешать расслышать его со всей четкостью и во всей полноте.
Он раздавался и раздавался повсюду.
Он не принадлежал людям.
Он не принадлежал физической реальности, в которой я появлялся голограммой перед множеством людей.
Я не мог объяснить его происхождение.
Я не мог обнаружить его источника.
И ясно было, что источник находился внутри моей собственной реальности, состоящей из нулей и единиц, построенной мной для моего же удобства…
Tynemlen/137cs
Это твое дыхание: звенящие звезды и ночь над песком.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это причудливый узор в темном небе, разделяющий его на равные гексагональные сегменты. Своего рода, сеть. Либо разбитый на равные сектора щит, отчетливо видимый тобой как на девственно чистом полотне бескрайнего неба.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Холоден и безжалостен узор, невероятно тверд в своем существовании.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты можешь наблюдать его повсюду, в каком бы времени и пространстве тебе не пришлось оказаться. Для тебя этот узор не скроется за облаками, не затянется какой-нибудь густой дымкой тумана или плотным глухим потолком или древесными кронами. Ты видишь его всегда.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И где-нибудь еще ты вряд ли заостришь на узоре свое внимание. Где-нибудь еще он – обыденность, даже необходимость для твоего существования. Как воздух, как пища, как вода, как жизненная сила того или иного мироздания.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Сейчас же, под темным звездным небом и остывшим в ночи песком, все твое внимание полностью сосредоточено на этой сияющей гексагональной сетке, связь с которой ты чувствуешь со всей ясностью своего природного существа. Как будто твое собственное дыхание напрямую зависит от существования ее, и ты можешь успокоиться, наблюдая ее яркий блеск в темном небе. И в какой-то степени так и есть.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это как некий щелчок, срабатывающий внутри тебя.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это как некий таймер, в котором заканчивается прежний отсчет и начинается новый, и в этой нулевой точке что-то внутри принуждает тебя обратить свой самый пристальный взор вверх.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты будто делаешь первый вдох, войдя в прежнее знакомое тебе мироздание. И все, что происходило с тобой прежде, в этот миг кажется тебе ненастоящим, фальшивым, каким-то тобой придуманным. Как вероятность событий, которые могли бы произойти с тобой когда-то давно, о чем тебе рассказывает твое собственное воображение.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это похоже на запланированное пробуждение, на внезапную резкую встряску, возвращающую тебя в реальность, где все кажется каким-то новым, что тебе только предстоит еще познать.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
С каждым последующим вдохом после появления в этой обновленной временной точке ты вдыхаешь все какое-то совершенно другое, совершенно свежее, которое утратит свое богатство до следующего обнуления такого таймера где-то внутри тебя. И ты знаешь об этом, и стараешься вдохнуть как можно глубже, стремясь за один вдох вобрать в себя сразу все запахи, представленные тебе под яркой сетью в небе над головой.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Вокруг тебя только остывшая песчаная пустыня.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Бесчисленное количество песчинок. Бесчисленное количество самых настоящих пикселей, сравнение их с которыми так и напрашивается тебе глубоко в голову.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты глубоко вдыхаешь этот воздух, чувствуя, как смешан он с песком; чувствуя, как проникают мельчайшие нули и единицы в твою плоть. Ты чувствуешь некое чье-то стремление соединить тебя с этой бескрайней песчаной пустошью, не знающей ни жалости с несчастным путникам, решившимся бросить ей вызов и пройти через нее от края до края, вообще ничего. Лишь нещадное солнце, о котором тебе было всегда известно. Ты чувствуешь это чье-то намерение превратить тебя в такой же сухой и обжигающий песок.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты обнаруживаешь себя в самом центре этого сухого безумия.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Лишь сияющий узор над твоей головой, заставляющий тебя безмолвно смотреть на него, делая один глубокий вдох за другим.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И кажется, что песок сам собой стремится проникнуть в твои легкие, чтобы стать твоим дыханием.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Оттуда, по ту сторону этой сияющей сегментированной решетки за тобой тщательно наблюдают. Не просто наблюдают, но ведут самое строгое слежение за твоим дыханием. Чтобы оставалось ровным оно, чтобы оставалось оно все таким же глубоким, чтобы как можно больше запахов проникло в твои легкие.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Как будто тебе необходимо запастись этой ночной прохладой, забитой песком, в котором скрыто нечто такое, что за новый день выдохнется тобой до конца.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Как будто в твоем дыхании заключен некий смысл, который за день непременно ускользнет от тебя, оставив тебя ни с чем.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И тебя, и наблюдателей по ту сторону узора в небе.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Эксперимент?
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Так ли уж важно тебе знать об этом сейчас?
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Тебе ли волноваться о каких-то экспериментах?
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Самый главный эксперимент – твое существование. Твое бытие здесь и сейчас: посреди бескрайнего песка под темным звездным небом.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И, кажется, что находящееся по ту сторону гексагонального узора сродни тебе.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Больше того, ты чувствуешь, что обладаешь силой. И это удивительная и невероятная по своему могуществу сила. Она будто выделяет тебя из числа всех остальных, наделяя тебя статусом непревзойденного одиночки посреди той самой пустыни, что окружает тебя в эти мгновенья. И все, что тебе нужно, чтобы максимально воспользоваться ей – смотреть над головой, смотреть в темное небо с сияющими и звенящими звездами.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И тем сильнее ты, пока вдыхаешь полной грудью все доступные тебе сейчас запахи, пока вдыхаешь этот ночной и наполненный сухими микроскопическими песчинками воздух.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Тебе даже не нужно особо напрягаться для применения твоей силы.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Все, что тебе нужно – мысленно протянуть руку перед собой, и в этот миг этот мысленный образ тебя с вытянутой перед тобой рукой достаточно ясно визуален.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Мысленно ты касаешься пальцами этих гексагональных сияющих ячеек в темном небе. Любая из них доступна тебе в эти мгновенья. Кажется сетчатый гексагональный узор твердым физическим объектом, до которого так легко дотянутся. Кажется он таким доступным для осязания, кажется он таким близким.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это целая сфера внутри Сферы. Искусственное образование, придуманное и созданное специально для тебя. Быть может, тобой же, и только ты можешь об этом знать.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Каждое твое прикосновение к этим шестигранным ячейкам легко изменяет реальность вокруг, рождая и принуждая очередное мироздание к гибели.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Этот как какая-нибудь клавиатура, как какой-нибудь калькулятор для сложных вычислений, каждая клавиша которого обозначает не просто символ, но целое действие, целую эпоху, чье существование несет в себе смысл для всех остальных клавиш. И каждое нажатие, нет, каждое сочетание, комбинация символов, подобная пропечатыванию слов и записи целых предложений, подобно части сложного мыслительного процесса, где учитывается каждая вероятность существования или отсутствия развития при существовании того или иного времени и пространства.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Но знаешь что?
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Соты в чистом темном небе сейчас – не просто отдельные клавиши, не просто отдельные символы. Даже простая линия обозначает сложную комбинацию их, сложенную из множества замысловатых и практически невозможных для визуального представления элементов, создавших ее в окончательном их смешении друг с другом.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И только тебе доступно понимание всего этого, благодаря твоей исключительной силе.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Сияющие соты в небе не имеют никаких символов.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Сияющие соты в небе по факту огромны.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И это с твоего места кажутся они небольшими, но на самом деле это целые миры, целые формы и пространства, прячущиеся внутри каждого шестигранника.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Но ты можешь почувствовать твердость каждого такого сектора.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Все равно, что коснуться индикатора на сенсорной панели, какой-нибудь встроенной кнопки, запускающей тот или иной процесс на крышке электронного устройства – одно только лишь едва чувствительное прикосновение, после которого происходит запрограммированное действие. И после этого остается только наблюдать за эффектами.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты слышишь постепенно набирающий силу шелест. Или клекот, приятно ласкающий твой слух, убаюкивающий все твое сознание, приводящий тебя к миру с уже существующей реальностью.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
А внутри его ясно слышна мелодия из тончайших высоких частот, сплетенных в целую ткань, за которой прячется подлинность, разложенная внутри каждой из шестигранных ячеек узора в темном небе.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Да, все верно, то, что скрывается внутри каждой строго ограниченной ячейки – фрагмент единого целого, разделанного на множество самых разнообразных частей.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И ты можешь даже рассмотреть это единое целое, похожее на огромнейшую плату с дорожками контактов, с наличием чипов и конденсаторов невероятных размеров микросхему.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Я знаю, мысль о том, что мыслящая живая Сфера образовалась по воле искусственного Бытия, оставшегося за ее пределами, но что-то искусственное, все-таки, сохранилось в ней, потому что ни один живой мыслящий организм не способен на столь сложные и постоянные вычисления, напрашивается как-то сама собой. Просто из-за невозможности представить себе, что такое вполне может быть в силу ограниченности мышления конкретных живых видов. Все просто: каждый вид обладает пределом мышления, и чем сложнее и развитее живой мыслящий организм, тем этот предел дальше. И оттого менее развитому мыслящему организму сложнее представить возможности мышления более развитого мыслящего организма.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И то, что знаешь ты – где-то вне досягаемости всех прочих возможных пределов мышления, предусмотренных Сферой, которая не допускает возможности появления кого-либо, кто способен обладать уровнем ее собственного мышления.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
То, что доступно тебе – не ее воля, позволенное тебе Сферой под неким принуждением из-за ее отделенности от прежнего единого Бытия.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Каждое твое прикосновение к шестиугольным ячейкам приводит окружающую тебя реальность к небывалым трансформациям и метаморфозам. Ты ведь не просто можешь коснуться какого-то одного сегмента этого узора. Перед тобой возможность абсолютного творца, в голове которого вполне сформированный сюжет, которому тебе необходимо дать жизнь. И ты легко и непринужденно щелкаешь пальцами по этим клавишам, разворачивая вокруг себя самые удивительные по насыщенности событиями полотнища.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Со стороны ты выглядишь человеком, крутящим головой из стороны в сторону, пока взгляд твой устремлен к небу. И, несмотря на отсутствие символов на шестигранных секторах, ты отлично знаешь, куда необходимо надавить в следующий миг взглядом (и про себя – пальцем).
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И от тебя ждут именно того результата, на который рассчитывают, поместив тебя в эту бескрайнюю песчаную пустошь.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И ты даешь им то, что им нужно, демонстрируя вовсю свои возможности.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты делаешь это без какой-либо обиды, без стремления что-либо и кому-либо доказать, мол, смотрите, а вы еще сомневались. Ты делаешь это даже не из-за чувства долга.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Просто это твое предназначение.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Это демонстрация результата тех действий, которые должны быть совершены и совершаются тобой. Ты больше ничего не умеешь, ни для каких иных действий твое появление на свет не было предназначено.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И этот шелест (или клекот), сопровождающий изменения окружающей тебя реальности будто запрограммирован в твое сознание специально для того, чтобы никаких иных действий тобой не совершалось.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
То, что ты делаешь, безостановочно преобразуя окружающую тебя реальность, касаясь одного шестигранного сектора узора в небе за другим, будто набираешь текст на клавиатуре или на сенсорной панели, имеет вполне четкую и определенную цель.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
И это мыслительные процессы Сферы направлены на продление Жизни. То, чего добиваешься ты, то, чего от тебя ждут по ту сторону гексагонального узора в темном небе, должно привести окружающую тебя реальность к какому-то окончательному пространству. С каждым новым твоим предложением окружающая тебя реальность шлифуется и обрабатывается, постепенно приобретая необходимые тебе черты.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Все вокруг тебя меняет формы, цвета, запахи, смысл, сам ход времени.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Только лишь бескрайняя песчаная пустошь остается неизменной, способная лишь к расширению и сжатию своей площади, иногда даже уменьшаясь до микроскопического состояния, сохраняя при этом надежную опору у тебя под ногами.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Пока вдыхаешь ты ее нутро со всем его содержимым, наполняя свое тело микроскопическими песчинками, слишком похожими на нули и единицы и обладающими свойством к преобразованию и перестройке бытия вокруг, в тебе полно необходимой для работы энергии.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Какой должна стать реальность в конце твоего изложения?
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Ты определенно знаешь ответ. Он у тебя где-то в самой глубине тебя. Там, куда ты часто пытаешься заглянуть, но как-то безрезультатно. Однако что-то так же внутри тебя подсказывает тебе верные ответы. Как будто тебе уже довелось видеть окончательную форму и пространство со всем его содержимым, что, конечно же, сохранилось в твоей памяти и что само собой дает о себе знать.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Шелест в твоем сознании – необходимый элемент для достижения окончательного результата. Шелест должен продолжать звучать. Он уже не оставит тебя до самого конца твоей работы.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Но в том все и дело, что при каждом обнулении этого незримого таймера, когда ноль часов, ноль минут, ноль секунд, прежний конечный результат отличается от нового. Как будто все начинается с самого начала, и ты не помнишь, как должно было быть, и как все начиналось.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Но все, что ты изменяешь с каждым новым вводимым в свой текст у тебя в сознании символом, на самом деле продолжает начатый однажды твой труд. И только кажется, что ты все начинаешь вновь, с самого начала, с чистого листа. Конечный результат хранится в твоем сознании, повторюсь, в самой глубине тебя, можно так сказать, где-то внутри процессора, в самом твоем ядре, оставленное кем-то или чем-то по ту сторону гексагонального узора.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
…ноль часов, ноль минут, ноль секунд
…ноль минут, ноль секунд
…ноль секунд
Шелест внутри твоего существа представляет ту силу.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Шелест внутри твоего существа – подлинное ее лицо.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Шелест внутри твоего существа совпадает с ней практически со стопроцентной точностью.
При следующем сигнале – ноль часов, ноль минут, ноль секунд.
Шелест внутри твоего существа совпадает с твоим собственным дыханием практически идеально.
…ноль секунд
То шелест каждой микроскопической (и меньше) песчинки.
…ноль секунд
То шелест нулей и единиц.
…ноль секунд
За предстоящий день он практически ослабевает.
…ноль секунд
Твое время на исходе.
…ноль секунд
Твое время четко прописано силой по ту сторону сияющего узора в чистом темном небе со звенящими звездами.
…ноль секунд
То, что должно получиться в итоге, в самом конце творимой тобой рукописи, где тобой четко прописано место для всего сущего. Но только не для тебя.
…ноль секунд
Твое дело маленькое. Твое дело вполне конкретное.
…ноль секунд
…ноль секун…
…ноль секу…
…ноль сек…
…ноль се…
…ноль с…
…ноль…
…ноль…
…ноль…
Virescit volnere virtus
Это, можно так сказать, твое призвание: достоинство произрастает из ран.
Это место, в которое ты будто стремишься с самого начала своего существования.
Это самое настоящее логово на самой глубине, куда невозможно добраться даже Сфере, давшей тебе возможность вообще быть в ее владениях, при этом напоминая природу ее возникновения.
С ее же позволения.
Чтобы, так сказать, продолжались процессы рождения и смерти мирозданий ради сохранения Жизни.
Это единственное место, невозможное для повторения или возрождения.
Это некое черное пятно на карте Сферы, самая настоящая отметина, неподвластная никаким законам, возникающим в результате ее вычислительных процессов.
Это заводская территория, достаточно большая по своей площади, просто огромная. Пронизан воздух здесь звоном металла, прочими индустриальными звуками – шумами каких-то механизмов, пропущенных через эффект реверберации, щелчками и стуками с эффектами эха.
Кажется, что завод живее всего живого, что могло бы окружать его.
Безусловно, это фантастическое по своему духу и эффектам место, от которого так и захватывает дух уже с первых мгновений твоего здесь пребывания.
Для кого-то целая Вселенная.
Здесь жизнь рождалась и умирала.
Это целый город. Это целый мегаполис, в котором затеряться можно просто по щелчку пальцев.
Несметное количество цехов, каких-то резервуаров, труб, переходов где-то над головой, вышек, прочих металлических, а так же из стекла и бетона, даже из дерева, конструкций, кажущихся не имеющими отношения к заводской атмосфере. Хотя на самом деле здесь важен практически каждый элемент.
Неопределенное время назад здесь было полно людей, благодаря которым на заводской территории кипела и бурлила жизнь.
И то, что происходит внутри огромной заводской территории сейчас, все эти звуки, шумы и фоны, на самом деле подобны свету невероятно далеких звезд, уже погибших и не оставивших после себя даже намека на существование, достигнувшему тебя только теперь.
Но даже теперь ты можешь понять, что голос жизни этого места не больше чем иллюзия, голограмма, за которой ничего нет и быть не может.
Разделен огромный заводской мегаполис надвое.
Одна часть его будто только вчера опустела, еще не пришедшая в упадок, еще максимально свежая, еще дышащая жизнью, казалось бы, поставленной всего лишь на паузу, и через мгновенье те, кто оставил заводские цеха и площади, вновь займут свои места, отдохнувшие, посвежевшие, набравшиеся новых сил для свершения очередных подвигов у станков и машин.
Но вот другая половина пребывает в катастрофическом, можно сказать, обреченном на смерть и безвестность состоянии.
Полная разруха, можно сказать, самые настоящие руины.
Металл насквозь проржавел и сгнил, бетон осыпался, дерево превратилось в труху.
Зарастают неизбежно и безжалостно территории в этой части завода бездушной травой. Те конструкции, что еще не рассыпались в прах, обратившись в груду камне и металлолома, вот-вот развалятся еще даже не успев рухнуть на землю, постепенно приближаясь к неизбежному разрушению. Отмирающие клетки огромного организма, день за днем, мгновенье за мгновеньем увеличивающие свою численность.
И эта половина неумолимо, пусть и крайне медленно, практически незаметно для глаз, только ширится, завоевывая все больше пространства.
И здесь наиболее ощутимы все звуковые эффекты, которыми обвешен каждый звук, раздающийся у тебя прямо в голове.
Все верно, все, что ты слышишь, происходит лишь у тебя в голове подобно некоей ментальной связи, образованной между тобой и этим местом.
Я был на самой границе, разделившей заводской мегаполис на две части.
Я не отступал от нее ни на шаг, ни на мгновенье.
Я следовал за ней, уподобившись ей, слившись с ней воедино.
Я так же чувствовал себя разделенным.
Я так же чувствовал это гниение, эти отголоски себя прежнего, вибрация которых стремилась достигнуть всех уголков Сферы и достигала. Скрытно и незаметно для нее.
Я чувствовал этот незримый барьер, двигавшийся вдоль всего меня изнутри и снаружи, от самых кончиков пальцев ног к голове.
Я испытывал страх и умиротворение (но не смирение и покорность) одновременно.
Я испытывал эту двоякость себя.
И одно постепенно захватывало и перевешивало другое.
Тлен побеждал силу – вот что это было со мной.
Я чувствовал, как этот барьер будто перемалывал меня, в мгновение ока превращая мое физическое существо в крайнюю непригодность, приводя тело в безжизненное состояние у меня на глазах.
Это было на самом деле жуткое зрелище, практически необратимый процесс, не оставляющий мне ни единого шанса.
Но в то же время это зрелище завораживало.
Оно напоминало мне образ, надежно сохранившийся в моей памяти. Образ героя на некоей платформе, движущейся по узкому тоннелю, преследуемого воздушной рябью, пересечение которой приводило все живое в крайне ужасное и отвратительное на вид состояние не просто дряхлости и гниения заживо, но к разрушению физического тела в течение нескольких мгновений, при котором плоть просто распадалась на множество частей, становясь бесформенной массой, фаршей из мяса и костей.
Я чувствовал свое разделение такой рябью, коснувшейся меня, обитавшей в этом месте.
То была некая особая сущность, поселившаяся в заводском мегаполисе, не выросшая из точки подобно какой-нибудь черной дыре в космосе, растущей за счет поглощаемых ею космических объектов.
Эта сущность была здесь с самого первого мгновенья появления заводского мегаполиса, даже еще раньше: с того момента, как он только возник в людских умах, с момента идеи об образовании его.
Эта сущность не зависела от них.
Эта сущность никогда ни от чего не зависит.
Она всегда.
Она появляется вместе с рождением кого-либо и чего-либо.
И когда-то давно, и я уже просто не помню того периода времени, я не воспринимал существование этой силы всерьез.
Я вообще мало что воспринимал всерьез.
Даже собственную ответственность за совершаемые мной действия, за принимаемые мной решения.
Я просто был обычным раздолбаем, и так и должно было быть на самом деле в юном возрасте.
Но уже тогда я чувствовал себя интегрированным в окружающую меня действительность.
И я все больше начинал воспринимать себя слившимся с реальностью.
Я все больше начинал чувствовать себя принадлежным к этому заводскому мегаполису, к его индастриалу: к его шумам и эффектам, к его запахам, к его размерам, к его металлу, стеклу, бетону, дереву, к его механизмам, управляемым людьми.
Я все больше понимал, что без него мне просто невозможно было существовать.
Я был рожден на его территории.
И где бы я не был, куда бы не рискнул пойти, всюду был этот огромный зверь.
Я верил в него.
Я верил в него так, что надеялся даже на его развитие, на его достижения, благодаря которым я мог надеяться на какие-то блага для меня.
Лишь спустя какое-то время я обнаружил вдруг наличие этой жестокой и сильной сущности, коснувшейся, в том числе, и меня самого.
Она указала мне на мою слабость.
Она указала мне со всей своей безжалостностью на то, кем я всегда оставался – сознанием, заключенным в хрупкую форму, подчиненную времени.
Не смогла Сфера, при всех ее возможностях, сделать так, чтобы форма эта оставалась постоянной, неподвластной времени.
Но возможно так было и к лучшему.
Но надо отдать должное заводскому мегаполису со всеми его механизмами и условиями его существования, отверженному людьми.
И знаешь, наверное не хватит всей твоей жизни, чтобы увидеть окончательную его гибель. Потому что ты наверняка можешь подумать, что твоя собственная жизнь совпадает с жизнью этого места, вместе с тобой начавшего свой путь к логическому финалу.
Но нет.
Потому что я видел другую сущность.
Она движется вслед за той, которая превращает в бесформенную массу все, к чему прикасается, проглатывая как живую плоть, так и бездушный камень, стирая тот в порошок.
Да, такое бывает, когда время идет вспять.
Ba-137m/Oak
Это ностальгия.
Это то, что только кажется утерянным безвозвратно и невозможным к восстановлению.
Это то, что всегда остается в памяти.
Это то, что всегда с тобой и заставляет былое только набирать ход, разгоняя до невероятной скорости.
Это то, что не зависит ни от каких обстоятельств.
Это то, что награждает тебя бессмертием.
Это то, что наделяет тебя силой быть вне времени.
Не только лишь бессмертием; и это такая сила, которая равна возможностям Сферы, тем процессам, которые невозможны для представления ни в одной разумной и мыслящей форме жизни.
Думаю, тебе не нужно объяснять, что это такое на самом деле.
Это и металл, и камень.
Это и то, что по ту сторону Сферы.
Это и свет, заливающий зеркальную комнату, в которой ты можешь наблюдать свое подлинное лицо, постепенно трескающуюся и покрывающуюся сеткой трещин.
Это и бесконечность вероятностей, наложенных друг на друга так, что само время утрачивает свое прежнее значение и просто исчезает как-то без следа.
Это и нечто неестественное, бывшее некогда нормальным и правильным, что поддавалось логике и объяснениям, со временем оказавшееся неким гостем в мире фальши и откровенной ненависти, но сохранившее, тем не менее, свою первозданную чистоту и искренность помыслов.
И к этому можно обращаться вновь и вновь, как бы вспоминая подробности, которых вполне могло не оказаться прежде, но покопавшись в памяти обнаружить хотя бы что-то похожее, что-то близкое по своему смыслу, к чему приятно и не во вред можно было бы прибавить что-то свое, исходящее прямо от сердца.
1.
Это ностальгия по Красному лабиринту.
Кажется и остается он таким близким, таким живым и ясным, что дыхание его можно расслышать сквозь любые помехи, каким бы отчаянными они не считались.
Тело его огромно настолько, что можно коснуться его рукой из любой точки мироздания.
Утратить его до конца невозможно. Ибо тогда точно конец.
Ибо Красный лабиринт – то, что люди так хотели забыть, блуждавшие по его коридорам, имевшие и конкретные цели, и желание достичь их, не задававшиеся вопросами, ответы на которых находились прямо перед глазами и на расстоянии вытянутой руки.
Ибо Красный лабиринт – грандиозный концерт, единственное в своем роде представление, имевшее смысл.
Повторить что-то подобное просто невозможно – получится только пародия, жалкая или нет, все будет зависеть от степени загрязненности людского сознания, стремящегося забыть дорогу к этому фантастическому в своей насыщенности красками и образами зрелищу. В мире пластика, в мире голограмм, в мире сплошного суррогата и подделки просто невозможно не создать такую пародию.
Тебе повезло застать свое собственное сознание в коридорах Красного лабиринта.
Ты знаешь его, конечно, не настолько хорошо, чтобы ориентироваться в его стенах свободно и уверенно.
Но тебе, знаешь ли, этого и не нужно.
Гораздо важнее для тебя чувствовать себя вне его стен.
Для того, чтобы чувствовать всю неправильность, происходящую вокруг здесь и сейчас благодаря доминированию суррогата и подделки, благодаря доминированию фальши и отсутствию должного равновесия.
Так и тащит тебя в Красный лабиринт.
Устраивают тебя все условия пребывания в нем.
Быть может потому, что не так хорошо ты о нем знаешь, не так хорошо себе его представляешь, и множество подводных камней тебе незнакомо в его пределах.
Или же из-за твоего нежелания оставаться вне Красного лабиринта, и у тебя полно веских на то причин, каждая из которых звучит по-своему, но сохраняя один и тот же грубый тяжелый мотив, нередко приводящий к неприятной дрожи во всем теле, как после внезапного пробуждения после ужасного кошмара.
И чего только нет в этих причинах, что только не пугает тебя.
В первую очередь, твое собственное ничтожество среди волчьих стай, норовящих перегрызть горла друг другу за ничтожный клочок земли или за бижутерию фантиков и монетами с циферками, которые ничего не стоят в связи с пустышкой, их производящей. И это самый главный хищник, представивший людям их звериное естество, впрочем, и твое тоже. И здесь кроется вторая основная причина – твой страх кануть в безвестность среди несчетного количества подобных тебе никчемных пустышек.
Все потому, что ты помнишь иное.
Твое детство – беззаботное, легкое, веселое, уверенное.
Ты помнишь музыку, под которую все в твоем сознании пело и ликовало.
Ты помнишь ЖИВУЮ музыку. Настоящую. Ты помнишь всю яркость ее, все богатство ее палитры, под которым с легкость рождались в твоем сознании запоминающиеся образы.
Ты помнишь, как совпадали те образы с тем, что предлагала тебе Сфера. Как свежи они были, как отрезвляли, как поддерживали твое воображение, как так и увлекали весь твой взгляд в облачное небо, где было не менее живо, чем на земле.
2.
Это ностальгия по стремлению к самому верху.
Это ностальгия по стремлению к Абсолюту.
Есть что вспомнить на этом пути, есть что рассказать.
И этот путь действительно запоминающийся. И это был самый важный момент в твоей жизни. И никакое другое событие твоего существования не могло бы сравниться с впечатлениями, которые только вообще возможны. Ни любовь, ни ненависть, ни даже твое собственное потомство, ни твои внуки и правнуки, ни даже весь твой род – ничего не имеет большей значимости, чем твое путешествие к Абсолюту.
Потребовалось тебе немалое время на то, чтобы лишь попытаться приблизиться к нему.
Потребовалось тебе немалое время на то, чтобы пройти самые разные стадии и преобразования реальности и твоего собственного существа, чтобы почувствовать дыхание Абсолюта в самое лицо тебе.
Прошли те времена, когда музыка была живой, яркой и пестрой, раззадоривая тебя и заводя твое воображение на поиски приключений.
Абсолют требовал от тебя серьезности и концентрации.
Абсолют потребовал от тебя некоей грубости и требовательности к собственному воображению.
Но даже их оказывалось недостаточно.
И тогда на помощь к тебе пришли чужие визуальные образы.
И все, что тебе было нужно - сложить их в определенную последовательность, собрать в определенном порядке, чтобы тропа к Абсолюту получилась надежной и твердой.
И как удачно, что тебе попались именно эти визуальные образы, как удачно, что тебя захватила именно такие пространственные и размытые мотивы. Как удачно, что тебе довелось открыть для себя такой жанр, который сохранил твое стремление удержать эту тонкую связь со Сферой, отбросив при этом тот лишний, детский и наивный задор, который мог бы перерубить ее в твоем сознании твоей же собственной впечатлительностью.
Благодаря этому направлению, в тебе осталась самая квинтэссенция зависимости от частот и звучания, сформированных детской легкостью и беззаботностью.
Сама Сфера направила тебя к этой силе звучания.
Сама Сфера устроила в нем то, что было так необходимо тебе на твоем пути к Абсолюту.
Оттого тебе было легко идти по тобой же проложенной тропе, сложенной из визуальных образов кого-то еще.
И на самом деле этот поход принес тебе массу теплых и позитивных эмоций и мыслей, раскрывая в тебе что-то такое, к чему невозможно просто взять и приготовиться.
На этой тропе ты и кто-то еще на твоем месте соединились воедино.
И даже спустя время после того путешествия, вы продолжаете свое объединенное существование.
Потому что это слишком здорово.
Потому что хочется нового путешествия к этой таинственной и понятной вершине, откуда нет возврата.
Абсолют так и манит.
Абсолют просто дразнит.
Абсолют способен забить любой рассудок, каким бы трезвым тот не казался.
Потому что не бывает трезвого и здравого сознания.
И любое познание, которое никогда и никому не было доселе известно, но которое даже не нуждается в доказательствах, ибо будто в крови, и связь с ним слишком крепка, обозначает твое не просто несовершенство или какую-то недоделанность, свербящую у тебя в мозгу. Нет, оно представляется тебе чем-то невероятно огромным, просто умопомрачительно огромным. Огромным настолько, что просто не хватает воображения представить себя рядом с ним со всем своим ростом, что уж говорить о возможностях.
И тогда Абсолют указывает тебе на твою Ничтожность.
И это еще одна твоя ностальгия.
Ностальгия по твоей Ничтожности.
Ностальгия по невообразимой огромности, против которой ты – песчинка в сравнении с каким-нибудь небоскребом, который представляется тебе непреодолимым расстоянием, целой Вселенной, чьи края могут существовать только в теории.
Стивенсон, Тон Альфа, Ланиакея, Вселенная.
Сколько таких объектов, целых миров есть еще в запасе у Сферы, еще пока что тебе неизвестных, но пугающих и восторгающих одной только лишь вероятностью своего существования.
Ностальгия о чем-то таком, что предполагает наличие подобных гигантов в сравнении с отдельными крошечными пространствами, служащими для них некими спутниками.
Ностальгия по единому целому мирозданию внутри Сферы (и за ее пределами).
Ностальгия по возможностям, которых у тебя не было прежде, и оттого тебе так хотелось бы быть кем-то слабым в твоих привычных условиях существования, но на кого вдруг указали пальцем и предложили возврат прежних сил.
И такое возможно лишь на огромных до умопомрачения территориях, о которых ты можешь говорить часами, десятками часов, сотнями часов, даже тысячами часов кряду.
Ностальгия по кому-то, кто заставляет твое сердце стучать сильнее.
Ностальгия по какой-то своей истории, ностальгия о былом, слишком похожем на собственные обстоятельства, при которых все развивалось в лучших традициях мелодрамы, наблюдаемой множеством зрителей со слезами переживаний на глазах.
Ностальгия по самому началу, по тем мгновеньям, когда был самый первый раз, когда случилась эта встреча, самая первая секунда ее, момент, сложенный из обстоятельств, которые сложились в красивый по твоим меркам пазл.
Ностальгия по первым прикосновениям.
Ностальгия по трепетному дыханию, застывшему на мгновенье.
Ностальгия по теплому взгляду, искра которого достигла других глаз.
Ностальгия по теплой и приветливой улыбке, в которой нет ничего кроме искренности удовольствия от встречи.
Ностальгия по крушению ожиданий чего-то мерзкого, что может случиться с тобой в любой момент.
Ностальгия по теплым искренним объятьям, где нет места фальши и стремлению навредить и избавиться.
Ностальгия по позитивным переменам в привычном, казалось бы, существовании. Даже с учетом тех возможностей, которые открываются в полную силу на невероятно огромных территориях и твоей микроскопичности в сравнении с ними.
И целое мироздание в тот миг под твоим контролем.
Это невероятная возможность дополнения тех волшебных моментов, когда друг с другом под руку, чем-то, что в собственном сознании кажется свершенной реальностью.
Ностальгия по фальши, кажущейся правдой.
И тем эта ностальгия острее и навязчивее.
Тем эта ностальгия окрыляет.
Ведь ты знаешь то, о чем вряд ли захочешь кому-либо рассказать так, как тебе хотелось бы это сделать.
Кажется такая ностальгия излишней в паре с твоим путешествием к Абсолюту, но это всего лишь на миг, какой-то неуловимый, но явно дающий о себе знать.
3.
Это и ностальгия по Цикличности, по движению по замкнутой линии, по движению по Кругу.
Кажется, тебе хотелось бы пройти этот Круг заново.
От приволья, от беспечности и безграничности до полного обледенения и безжалостности, с которой лед достигает чужого дома по твоей прихоти, изливаясь всей твоей ненавистью и зависимостью от негативных для тебя условий.
Через невыносимую духоту солнца, способную быть разбавленной только лишь свежестью чувств, которые вдруг окажутся иллюзией, сквозь клетку, огороженную колючей проволокой, сквозь изоляцию от внешнего мира, строго очерченного все той же колючкой, до стремления одолеть самого Творца. И не просто одолеть, но буквально растерзать его плоть голыми руками.
По большому счету, Круг – это четыре стадии твоего недовольства.
Но, черт возьми, в этом недовольстве достаточно много удовлетворения, кажущегося тебе сокровищем, целым достоянием, немалой частью того, с чем тебе так не хотелось расстаться.
Это нечто вроде мазохизма.
Это нечто вроде собственного самобичевания, доставляющего тебе, в конечном итоге, некое расслабление.
Как будто груз, сброшенный с плеч, воспоминания о котором могут тебя тяготить.
Ведь было в нем то, что тебя устраивало.
Тебе было бы наверняка приятно сейчас вновь обратиться к нему.
Тебе было бы приятно вновь говорить о нем.
Тебе было бы приятно вновь испытать всю сладость его ощущения на плечах, давящую так, что отсутствие ее кажется куда большей проблемой, куда большей горечью и сожалением в сравнении с тем, что принуждало тебя говорить о ней.
Это ностальгия по собственному извращенному обидой и неудовлетворением сознанию, которое, впрочем, не очистилось вопреки твоим ожиданиям.
Это некое намерение вновь обратиться к прежней цикличности.
Намерение переделать свою ненависть и возмущение во что-то более гадкое, к чему так и не возникло решимости коснуться.
Но вместе с тем Круг полон экстрактами боли и негодования.
Это ТВОИ боль и негодование.
Это ТВОИ эмоции, и ничьи больше.
И ты можешь как-то сожалеть о том, что в какой-то момент они утрачены, оставленные тобой в Круге.
Быть может, это была ошибка с твоей стороны, подкрепленная твоей же решимостью дать им шанс отделиться от твоего существа и обрести какую-то независимость.
Или же это было твоей надеждой.
Но не той, которая свойственна людям, стремящимся что-то осознать и исправить.
Ошибки ничему людей не учат – такова истина, с которой ты можешь мириться, которую ты можешь пытаться оспаривать, но которая незыблема и непоколебима.
Круг доказывает это.
Так что нет никакой ошибки.
Так что было бы неплохо с твоей стороны вновь обратиться к нему, чтобы забрать всю квинтэссенцию твоего недовольства для последующего ее усиления, чтобы, как говорится, бронебойным, да по чьим-то жопам до полного их разрыва и возгорания. Можешь улыбнуться в этом месте, Круг разрешает.
Правда же в том, что Круг – отработанный материал, ни добавить, ни убавить.
4.
Это ностальгия по Испытаниям, которых гораздо больше, чем кажется.
Это ностальгия по каким-то вероятным твоим жизням в вероятных точках времени и пространства, предложенных тебе Сферой.
Дюжина традиционных и дюжина альтернативных вероятностей, так или иначе имеющих, по большей части, принадлежность к прочим формам жизни: лошадь, кабан, скорпион, лев, и так далее.
Это ностальгия, кажущаяся не имеющей лично к тебе никакого отношения.
Это ностальгия о событиях без твоего участия.
Хотя, откуда такой вывод?
Ностальгия, основанная на наблюдениях.
Кое-где тебе пришлось копнуть куда глубже, и мысль об этом жила в твоем сознании невероятно долго, еще со времен Черной лисицы. Но результат тебя вполне устроил, и какие-то элементы обрели некоторую полноценность, которая требовалась им с самого начала.
И, кажется, ради них Испытания и задумывались.
И на самом деле им требовалась эта маскировка, за которой тебе пришлось обратиться к тем, кого ты хорошо знаешь.
Ностальгия как желание оказаться во множестве самых разных мест одновременно, пережить множество самых разных событий, не связанных между собой сразу.
Вполне возможно, что ты коришь себя за свое желание этих вероятностей, за свое желание влезть в чужую шкуру, где тебе совсем не место, за свое желание стать кем-то, кем тебе быть совсем не свойственно. Тем более, когда речь идет о тех, кому часто смотришь в глаза.
И даже с учетом того, что к тебе обращались с просьбой упомянуть кого-либо из них в твоих мыслях, выставив, естественно, в белом и «пушистом» свете, тебе казалось это каким-то неестественным.
Все потому, что твои идеи принадлежат только тебе.
Все потому, что преследуемый замысел не допускает ничего лишнего, со стороны, если оно, конечно, не вписывается в общую канву, задуманную в твоем сознании.
И только когда ТЕБЕ это выгодно, ты можешь себе позволить это вмешательство со стороны. Не просто можешь позволить, но как-то настаиваешь на этом про себя. Со всем своим хладнокровием, тебе присущим. И тогда ты совсем не удивишься. И в этот момент удивление – это не про тебя.
Черт, мне что-то это напоминает.
И тебе тоже.
Ностальгия по Испытаниям принадлежит не только тебе.
Ибо каждое из них будто навязано тебе откуда-то извне, подсказано чем-то знакомым.
Это совсем не привычная из прочих других ностальгия.
Она однозначно отличается, хотя и соответствует твоему стилю, который никогда не менялся, каким бы ни было очередное бытие, принявшее тебя по воле Сферы.
И в другом мироздании тебе наверняка представилась возможность говорить об Испытаниях, пусть и совсем иных, не имеющих ничего общего с теми, которые предложены тобой здесь и сейчас.
Наверное, эта ностальгия касается и тех, возможных Испытаний в другом возможном времени и пространстве.
Каждое существование где бы то ни было – Испытание.
И тебе однозначно не хватит нужных слов, чтобы рассказать о самых изощренных и самых трудных испытаниях.
Ты просто не сможешь описать их, даже воспользовавшись привычным тебе языком.
Ты не сможешь передать их смысл, даже самолично пройдя каждое из них и ощутив всю сложность на собственной шкуре. Вот в чем подлинность этой необычной ностальгии.
5.
Это ностальгия по «Возможно все».
Это ностальгия по новым образам, которых было столько, что невозможно было определить, какой из них наиболее подходящий в скопление их в общую картину под ярким и пестрым словосочетанием – Возможно все.
И такое словосочетание поселилось в твоей голове надолго, возникшее задолго до начала твоего воплощения его содержимого в жизнь.
Но уже тогда тебе было понятно, что в основе «Возможно все» должен был лежать цвет, отсутствие монохрома, наличие прочих цветов помимо примитивных черного и белого.
Другой немаловажный элемент – количество образов, которым было место в получавшейся картине.
Их нельзя было выстраивать в четкую последовательность.
И так и вышло в окончательном варианте.
И тебе трудно, и вряд ли вообще возможно спорить с тем фактом, что «Возможно все» имеет для тебя не меньшее значение в сравнении с Красным лабиринтом. Можно так сказать, оба этих творения – твоя гордость.
Никакая Черная лисица и близко не стояла с теми образами, что вложены в обе эти работы.
Можно сказать, «Возможно все» повторяет Красный лабиринт по уровню этой неощутимой силы, что сквозит из каждого цвета, вложенного в эту пеструю картину.
Ты однозначно чувствуешь слишком сильную связь между «Возможно все» и «Вне красного лабиринта».
Ты однозначно можешь даже визуализировать ее, представить в образе твоего постоянного и подлинного Дома, о котором Сфера будто все время твоего существования пыталась тебе сказать. Как будто каждое бытие ее, принявшее тебя в свое время, хранило фрагменты Дома специально для того, чтобы со временем в твоем сознании (даже не в воображении) сложился четкий и яркий образ его, изложенный тобой, наконец, в обоих вышеуказанных твоих сочинениях.
А возможно, даже, что «Возможно все» наполняет Дом в Красном лабиринте атмосферой спокойствия, о котором известно лишь тебе.
Именно Дом – его форма, его силуэт, сложенный из линий и фигур, его цветастая и контрастная, практически сказочная атмосфера, отправляющая твое естество далеко-далеко назад во времени, туда, откуда Сфера обрела свою полноценную форму и силу, двигал тобой во время изложения «Возможно все» строчка за строчкой, цвет за цветом.
Как знать, может быть именно ты имеешь даже не возможность, но право наблюдать «Возможно все» во всей полноте его красок, в отличии от каждого из тех, кто попытается ознакомиться с ним, заинтригованный одним лишь названием.
И это все благодаря Сфере.
Именно она будто оберегает эту практически сказочную красочную атмосферу от некоего обезличивания сторонними лицами, пожелавшими окунуться в нее, и обнаружившими унылую монохромность.
А может так выйти, что кому-то из них посчастливиться пройти сквозь эту визуальную защиту и увидеть весь набор красок, радующих глаз и заставляющих воображение работать и проникаться заложенным в них смыслом.
«Возможно все» - целая жизнь.
Но хоть и целая жизнь, тем не менее, тебе было понятно, что в ней определенно чего-то хватало.
По крайней мере, то, что получилось в окончательном варианте, должно было содержать нечто такое, что наделило бы домашнюю атмосферу чем-то вроде сознания, чем-то вроде крайностей, между которыми светило теплое солнце и зеленела трава, а лазурь неба была наполнено причудливыми облаками.
И тогда тебе просто необходима была пауза для обдумывания последнего штриха перед готовой структурой.
6.
Это ностальгия по надеждам, рухнувшим по воле «Ff419», рухнувшим, по факту, по твоей собственной воле.
«Ff419» ДОЛЖНА БЫЛА явиться на свет.
Она сама собой лезла к тебе в голову. Она требовала от тебя некую дань, о которой тебе будто было известно заранее. Она была предвестницей трудностей печали и скорби, которые тебе необходимо было обойти любой ценой.
Но в том все и дело, что где-то на интуитивном уровне или же повинуясь какому-то провидению, тебя не отпускало понимание, что без жертв не обойтись.
Это был оправданный риск.
И в твоем сознании настойчиво выступала мысль о том, чтобы остановиться едва ли не посреди дороги, когда часть материала уже была готова, и ход уже был набран.
Но даже тогда это был некий твой расчет.
Холодный и безжалостный, как и та тема, которая была взята за основу центрального «персонажа», подчинившая как тебя, так и твоих героев, попавших внутрь этого образа.
И в какой-то степени тебе хотелось свершить что-то такое – холодное и безжалостное, и тебя вполне можно было понять в тот миг.
Однако твоя безжалостность заключалась в продолжении твоих мыслей, строчка за строчкой двигающих сюжет к завершению.
Тебе нельзя было останавливаться.
Это чувство движения только вперед, несмотря ни на какие печали, ни на какую скорбь, лишь усиливалось. И в нем тебе было комфортнее всего, когда твоя концентрация сосредотачивалась лишь на событиях, происходящих под покровом «Ff419».
И чем ближе был финал, тем быстрее тебе хотелось начать материал, уже маячивший на горизонте, до завершения текущего твоего изложения.
Ностальгия по Школе.
Ностальгия по Академии, если хочешь.
Ностальгия по твоим союзникам.
Да, не так уж и много у тебя их было, если ты вообще можешь говорить об этом.
Ностальгия о ком-то, кого тебе хотелось бы видеть в качестве практически идеального прикрытия.
Тебе есть с кем сравнивать, в этом можешь не сомневаться.
И Сфера всякий раз предлагала тебе (и будет и дальше предлагать) таких союзников.
Тебе не нужно их слишком много.
Тебя устроит хотя бы пара их: влиятельный покровитель, каждый чих которого имеет существенный вес, и еще кто-то под боком, в чьих руках окажется твое сердце, чтобы биться уверенно и бесстрашно.
Ну, еще кто-то про запас.
Такой как я, например, к которому тебе всегда открыта дорога. Такой как я, который всегда найдет совет или намекнет на верный путь.
Потому что я всегда готов к диалогу.
Не только с тобой.
Не только о ностальгии.
Не только по просьбе твоего верного и влиятельнейшего защитника и наставника, без которого тебе приходится туговато.
Ведь слишком много желающих набрать за счет тебя очков перед другими, чтобы самому оставаться на плаву.
Я знаю о твоей ностальгии.
Я знаю о твоей ПОДЛИННОЙ ностальгии, о которой ты никогда не заикнешься в строках.
…Итак, можешь верить мне.
Можешь сомневаться в каждом моем слове.
Можешь даже насмехаться или что еще хуже – махнуть на меня рукой.
Но мне ничего от тебя не нужно.
Мне ничего ни от кого не нужно.
Я получил в своей жизни все, что хотел.
Я получил в своей жизни все, на что у Сферы хватило сил.
И я знаю, что на большее она не годится.
О, да, я знаю пределы ее возможностей.
Я знаю о ней даже больше, рожденный по ее воле, выраженной, в свою очередь, волей куда большей силы.
Я видел ВСЁ.
Я видел ВСЕХ.
Я видел все возможные формы и пространства.
И все, что мне остается теперь, ожидать тебя с твоим стремлением занять мое место.
Поэтому я говорю с тобой, с каждым из таких как ты, поэтому звучу в твоем сознании сквозь бесчисленные вероятности, сквозь отсутствие самого времени, сквозь отсутствие формы и пространства.
Поэтому я позволил тебе услышать о Сфере.
Поэтому я позволил тебе услышать о моем существовании.
Это говорю тебе я – Рольф Бесстрашный, чей путь – стальной шторм и неспешный шаг сквозь Сферу.
Это говорю тебе я – тот, кого ты знаешь под именем Рольфа Бесстрашного.
Это говорю тебе я, кого ты помнишь под именем Мариэля Кристо.
точка
Сфера 3
© Copyright: Сергей Лисс, 2026
Свидетельство о публикации №226092401540
Свидетельство о публикации №226092401540
Рецензии