Колокол к полудню рассказ в миниатюрах

    1. Колокол к полудню

    Лето 1915 года. Жил Женька Аниканов в селе у Чёрного моря. Село небольшое, двадцать три двора, все друг у друга на виду. Пахло рыбой. Мальчишки чинили рыбацкие сети и смолили лодки на берегу. Было Женьке двенадцать лет от роду, босоногий, загорелый, с песком в светло-русых волосах. Жили они вместе с матерью Анной — женщиной тихой и работящей. Его отец — солдат, погиб на германском фронте. В октябре 1914 года пришло от него письмо, а уже под Новый год получили извещение о гибели.
    Через полгода к ним приехал его однополчанин Фёдор. Лечился после ранения в госпитале для легкораненых, под Керчью, недалеко от села. Женька увидел его издали — солдат шёл к их дому. Увидела его и Анна, охнула по-бабьи и присела на ступеньку. Худой, уставший дядька в солдатской шинели с заштопанной дыркой у плеча, потёртым кожаным ремнём на поясе и выгоревшей на солнце фуражке. Привёз им отцовскую Георгиевскую медаль с надписью «За храбрость» и пятнадцать рублей от командования. Женьку отправили во двор. Сидя на ступеньках, теребя ладонями коленки, он видел в окно, как Фёдор говорил, а мать слушала, не сводя взгляда с фотографии на стене, где она с мужем, и то и дело прижимала платок к лицу. Зазвонил колокол к полудню. Гость встал, виновато улыбнулся, поклонился Анне и вышел из хаты.
    Женька стоял у калитки и долго смотрел, как Фёдор уходит по дороге, ведущей на войну. Женщины, идущие навстречу, останавливались, одна перекрестила солдата вслед, другая молча смотрела ему в спину. Женька вдруг представил, что это отец идёт по пыльной дороге, и у него запершило в горле…

    2. Бирюза

    Купол сельской церкви покрылся бирюзой, дерево потемнело. Внутри светло от белых стен и больших окон. Запах ладана, потускневшие образа и чистота. Звонница с серо-зелёной патиной на колоколах. Рядом — избушка одинокого звонаря, звонившего тридцать лет. В этой церкви Женьку и крестили.
— Со страхом Божиим и верою приступите… — гудел бас отца Андрея, заполняя всё свободное пространство.
Невысокий, плотный, с окладистой тёмной бородой и ясными глазами. Жена и две дочки-близняшки. Из местных. Закончил Таврическую духовную семинарию. По просьбе сельчан епископ направил его служить сюда.
    Церковно-приходская школа, пустовавшая после смерти предыдущего настоятеля, открылась заново. Набралось полдюжины школяров — все босоногие, в выгоревших на солнце рубашках. На первом уроке дали задание выучить шесть первых стихов пятидесятого псалма. На следующем занятии Женька, не останавливаясь на шестом стихе, прочитал весь псалом наизусть.
— Я задавал шесть, — без удивления сказал отец Андрей.
— Мне понравилось. Я прочитал всё.
Вечером отец Андрей зашёл к Анне. Перекрестившись на икону в углу с горящей лампадкой и рушником, сказал:
— Буду заниматься с твоим сыном, по вечерам. Дар у него.
Анна всплеснула руками и поклонилась, поцеловав руку священника.
— Ну вот и порешили, — сказал отец Андрей, перекрестил Анну и вышел.
Женька любил вечерние занятия больше, чем рыбалку. Учили старославянский, разбирали древние рукописи, замахнулись на латынь. Наверное, отец Андрей готовил себе замену. Сыновей-то у него не было.

    3. Отмель

    Было у Женьки своё место для рыбалки, тихое, там, у лимана. Неглубокая заводь без волны. Песчаная отмель посередине, рядом гнездо камышевки. Здесь он и таскал бычков. С берега место не увидать: высокий камыш и еле заметная тропка к воде. Там он и нашёл человека, неподвижно лежащего в одежде на песчаной отмели. Утопленник, подумал Женька, одного уже видел прошлым летом. Незнакомец пошевелил рукой.
— Живой! — воскликнул Женька и, бросив удочку, побежал к отцу Андрею. Тот выслушал серьёзно, не переспрашивая. Кивнул, и они пошли к дому Женьки.
Вернулись к заводи втроём.
— Я пойду первый, — сказал священник и ступил на узкую тропинку, ведущую к воде. Следом шла Анна, крестясь. Ветер закачал камыш, вылетела камышевка. Удочка лежала там, где её бросили, а человека на отмели не было — он сидел на берегу, привалившись к лежащему бревну.
— Как звать-то тебя, мил человек? — похлопав по плечу незнакомца, спросил отец Андрей. Незнакомец поднял голову:
— Александр.
    Высокий, лет тридцати пяти. Шёл тяжело, покачиваясь. Отец Андрей вёл его, держа за локоть. У моря темнеет быстро. Никто из соседей их не видел. Дом Аникановых на краю села, а полиции здесь с роду не бывало.
Анна выхаживала дядю Сашу куриными бульонами. Кто такой — не спрашивали. Приходил отец Андрей, о чём-то говорил с Александром. Во второй раз он пришёл со старой книгой о лекарственных травах на французском языке, попросил Александра перевести. На обложке — «Plantes mеdicinales» E. Mouravieva. Pеtrograd. Дядя Саша взял книгу, улыбнулся:
— Её написала моя мать. Она живёт в Петрограде.
У дяди Саши внимательный взгляд и речь образованного человека. Когда он говорил с Женькой, то иногда останавливался, как бы подыскивая слово. Женьке нравилось, что с ним разговаривают как со взрослым. Расспрашивал про школу. Задавал вопросы по правописанию, по арифметике. Слушал ответы и улыбался.
— Хорошие познания в науках. А учиться тебе нравится? — серьёзно спросил Александр.
— Нравится, — ответил Женька. Дядя Саша кивнул и замолчал. Потом перевёл взгляд на фотографию Анны с мужем и спросил, где отец Женьки. Узнав, что отец погиб, больше к этому не возвращался.
В один из вечеров он негромко сказал:
— Пора мне. Ждут.
    Анна собрала узелок в дорогу, перекрестила Александра. Хотела что-то сказать ему, но замолчала, прикрыв рот ладонью. Он поблагодарил, виновато улыбнулся и ушёл в сумерках. Колокол ударил один раз — к вечерне. У калитки Женька смотрел ему вслед — как когда-то солдату Фёдору, только теперь эта дорога вела не на войну и в горле у него не першило.

    4. Узелок

    Зима выдалась суровая, пролив у Керчи встал. Старожилы такого не помнили. Море у берега замерзало, штормы ломали лёд, и брызги от волн сыпались ледяной крошкой. На берегу, подальше от воды, смолёными днищами вверх лежали рыбацкие лодки. Облепленные снегом заборы стояли белыми стенами. Во дворах на верёвках моталась рыба, как замёрзшие поленца. Ветер низко стелил дым от печных труб, пахло водорослями. О дяде Саше почти забыли.
    Женька учился быстро: к лету писал на слух и читал без запинок. Отец Андрей гудел басом в церкви, успехам Женьки не удивлялся — дар Божий. Анна солила рыбу, занималась хозяйством, с сыном чинили сети для рыбаков.
    Летним днём к дому отца Андрея подъехала коляска с поднятым верхом. В тот же день, после вечерней, на крыльцо дома Женьки поднялись отец Андрей и дядя Саша.
— Здравствуйте, — сказал дядя Саша и улыбнулся.
Анна охнула и заговорила скороговоркой:
— Заходите, заходите, вот кого не чаяли увидеть-то…
— Анна, дело важное, неотложное, поговорить надо бы с тобой. Женька, поди на двор, погуляй, — прогудел отец Андрей.
Женька стоял на крыльце, пока не позвали.
  Мать, глядя на сына, тихим голосом сказала:
— Дядя Саша просит отпустить тебя. В Петроград. Учиться. — И отвернулась, закрыв губы ладонью.
Женька молча стоял и смотрел ей в спину.
— Мама дяди Саши примет тебя как родного. В Петрограде… на Мытнинской. — Она помолчала. Повернулась. — Я согласилась. Отец Андрей благословит. Поедешь?
— Да, поеду! — ответил он.
— Вот и хорошо, вот и правильно! — громко сказал дядя Саша.
    Сборы были недолгими. Мать положила в сидор икону из угла, завернутую в рушник, краюху хлеба, чистую рубаху, Георгиевскую медаль «За храбрость».  Пятнадцать отцовских рублей в платочке.
— Божий дар в тебе есть, не растрать его попусту. Езжай. С Богом, — благословил отец Андрей и перекрестил.
    Уезжал Женька по дороге, ведущей в жизнь. Той самой, что помнила, как уходил его отец.

    5. Петроград

    Спустя неделю у дверей Николаевского вокзала дядя Саша и Женька наняли кучера до Мытнинской улицы. Петроград не открылся Женьке, он на него обрушился. Низкое небо, широкие улицы с булыжными мостовыми. Трамваи, автомобили с сизым дымом, каменные дома выше сельской колокольни. Прохлада. Не южная, приходящая, а северная, которая здесь живёт.
    И корабли! Не рыбацкие шхуны, а большие, как острова. Женька то привставал, то садился, крепче прижимая сидор к себе. Кучер, поглядывая на мальчика, говорил: «Гляди, гляди, где ещё увидишь-то», — и улыбался в бороду.
    Дом на Мытнинской в шесть этажей. Старая лепнина на фасаде поблекла, но сохраняла чёткую форму. Арка во двор и кованые железные ворота. Широкая парадная, лестница с потёртыми чугунными перилами.
Дверь открыла худощавая женщина лет пятидесяти пяти, с аккуратной причёской и в платье как у учительницы.
— Здравствуй, сын, — сказала она, поцеловав Александра, и посмотрела на Женьку.
— Здравствуй, Евгений. Я Екатерина Павловна, мать Александра. Хорошо, что ты приехал. Заходи.
    Дядя Саша плавно подтолкнул вперёд оробевшего Женьку.
Скрипящий паркет. Пахло старыми рукописями, как у отца Андрея, аптекой и травами. За окном, во дворе, заиграла шарманка. Женька уже слышал шарманку — на вокзале, в Москве. Здесь она звучала иначе.
Французский язык преподавала ему мать дяди Саши. «Bien, Eugene, tres bien…» — часто хвалила Женьку Екатерина Павловна. Через год она взяла с полки книгу Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» на французском.
— Вот, попробуй почитать. Ты уже сможешь, — кивнула она и улыбнулась.
Женька много читал: корабли, острова, целые миры.
    Учился он и у частных учителей, но уроки Екатерины Павловны любил больше всего.
А потом — экзамены. Институт. Диплом с отличием.
    Окончив институт, Женька каждый год — к матери в село. Переезжать в Ленинград она не захотела, ждала его каждое лето. Отец Андрей так и служил в сельской церкви. Тот же бас, та же бирюза на куполах и колокольный звон.
    Мать дяди Саши уехала в Лион — город ткачей и аптекарей. Писала Женьке письма на французском. Александр Александрович летом 1927 года поехал навестить мать. Там и остался. Были они из дворян. Больше Женька дядю Сашу не видел.
    Почему дядя Саша оказался в тот вечер на отмели, так и осталось тайной.

    6. Эпилог. Человек у окна

    Ленинград. Зимний вечер. Квартира на набережной Мойки. Человек у окна. Стекло в морозных узорах. За окном Красный мост с чугунными перилами и жёлтым светом фонарей на столбах по обеим сторонам. Снег на гранитных парапетах, лёд у берегов и дымка над рекой. Зазвонил колокол Николо-Богоявленского Морского собора. На книжных полках, подоконниках, шкафах — модели кораблей. На стене пожелтевшая фотография под стеклом: мать и отец, ещё до германской. На столе исписанные листы. На листах — история о мальчике из села у Чёрного моря. Историю эту написал инженер-кораблестроитель Евгений Алексеевич Аниканов — Женька.