Глава 13 Письмо, которое не прочитали

Я доверилась не просто человеку, а врачу — в надежде на помощь от полувекового страдания, безвыходности и замуровки заживо в полной изоляции от людей. Всю жизнь живу, страдая и лья слёзы. Можно как угодно называть: смешанное расстройство, ПРЛ или КПТСР, шизотипия, — но суть в том, что я на грани между жизнью и смертью. Доверилась, открылась. Ни одному человеку не открывалась в реальности. Всю жизнь жила в страхе перед непониманием, отвержением, агрессией. Потому что хорошо понимаю, что худший враг человека — это другой человек. Уж лучше бы меня съел лев, растерзал медведь, укусила змея, чем попасть в руки двуногому отморозку.

Ф. Ольга Викторовна, по иронии судьбы, оказалась не просто некомпетентным врачом, а тем самым человеком, которого я всю жизнь избегала и опасалась. Она навредила моей психике теперь уже непоправимо, разрушив веру в людей и во врачей. Она меня погубила. Одна, как «врач», она не справлялась и решила объединиться с ещё одной похожей на себя, такой же ядовитой, чтобы устроить травлю больного и слабого человека. В каком же месте у них в это время была священная клятва Гиппократа?

И я не понимаю, в чём моя вина — в том, что обратилась за помощью? Я не грубила, не хамила и даже голос не повышала. Всё, что я делала, — лишь защищалась от их нападок и оправдывалась за грехи, которые не совершала. Доказывала свою невиновность. В чём виновность? В том, что искала помощи, осмелилась за много лет молчания довериться человеку, врачу? Мне нельзя было доверять? Нельзя было через страх и боль искать помощи? Я проявила волю на встречу с человеком — это был очередной волевой акт, стоивший мне очень сильного нервного истощения, боли и слёз. Врачи в ПНД так ненавидят людей с расстройством личности, что доводят их до самоубийства — во главе с Ф. Ольгой Викторовной?

Нас с мужем направила в психиатрический дневной стационар для психосоциальной реабилитации участковая врач с диагнозом «шизотипия» в надежде, что групповая психотерапия мне поможет адаптироваться и восстановиться. Я по-прежнему живу с Ним — в своих фантазиях, которые для меня вовсе не фантазии. По-прежнему страдаю даже под антидепрессантами, которые принимаю уже больше шести лет. Помочь мне некому, как мне казалось: всем на меня было плевать.

Антидепрессанты помогали на начальном этапе приёма, но постепенно, за столько лет, не просто снизилась мотивация заниматься творчеством, читать книги, путешествовать по разрушенному и грязному, вонючему городу, который застрял в совке и коррупции. Снизилась мотивация даже мыться, убираться, следить за собой. Стала развиваться на фоне антидепрессантов индуцированная апатия. Я совсем потеряла вкус жизни. Не только умерли эмоции, но, кажется, будто и я внутри. Я с этим смирилась и жила полутрупом много лет. Больше не плакала — и то хорошо. Больше не раздирала боль, от которой были частые попытки суицида в прошлом. И казалось, что и так можно жить.

Но к 40 годам я решила оформить инвалидность на свой диагноз — шизотипическое расстройство. Ведь по закону в России это можно сделать. Откуда мне было знать, что МСЭ не оформляет инвалидность на расстройство личности?

Да, я слышала от блогеров на YouTube, что в психбольницах привязывают к кровати, унижают, орут, бьют врачи, бреют налысо, калечат психику. Но мне известны случаи: я общалась со многими друзьями в интернете, которые мне рассказали, что даже не лежали в ПНД, но им оформили инвалидность. Например, одной девушке, у которой был диагноз «шизотипия», в дневном стационаре его пересмотрели и поставили параноидальную шизофрению. Она не пьёт нейролептики, не отмечается у врачей, потому что ей сделали бессрочную инвалидность, а шизофрении как таковой у себя не обнаруживает. Нет никаких симптомов. Был единичный случай паранойи в молодости — и всё на этом. Пенсию получает и живёт на неё с мужем, ни разу в своей жизни не работая.

Другой случай мне известен, когда шизофрению влепили по единичному психозу в молодости парню, который на фоне алкоголизма порезал себе руки. На эту пенсию он пьёт и не работает. Препараты никакие не принимает, потому что шизофрении у него нет и не было. Он сам не понимает, почему ему поставили такой диагноз. И другие случаи мне известны.

Я же страдаю всю жизнь от эмоциональной боли, о чём и говорит этот дневник. И попыток суицида не счесть. Но всем на меня всю жизнь было плевать. Жить так невыносимо. Решила, в общем, я под старость оформить инвалидность по научению своих друзей и своего врача, который мне посоветовал обратиться в ПНД. Я так и сделала. Я ничего плохого не совершала. Лишь надеялась на помощь в социальной адаптации и получение хоть каких-то копеек для поддержания этой жизни.

Я работать, правда, не могу: я людей боюсь, как самых злобных зверей на земле. При виде их внутри всё сжимается, и ожидание опасности нарастает. Я не доверяю людям, не люблю людей, я их ужасно боюсь. И как можно любить людей после всего ужаса, который они творят друг с другом? Чего стоит та же инквизиция, бесконечные войны, жестокость и разрушение, которые они повсюду сеют? Спасают природу единицы, а в большинстве своём они её хищнически эксплуатируют и губят.

У меня слишком слабая психика, и я это хорошо осознаю. Я не стрессоустойчивая, и любой малейший конфликт с человеком меня разрушает. Поэтому я страдаю. Я не могу среди людей жить. Я слабая. Всё слабое должно сдохнуть — я это понимаю. Жизнь, видимо, не для меня. Не умею я лицемерить, плести интриги, хитрить и крутиться в обществе среди хищников. Я слишком ранима и чувствительна для таких жестоких игр. Не умею, как они. И куда мне деваться? Как дальше жить? Всю жизнь продолжать прятаться от таких, как Ф., чтобы ненароком не нарваться на очередного врага? Да, хорошо, что до комиссии МСЭ я не добралась, потому что чует моя душа, что там как раз и сидят подобные Ф. «барышни».

Стала я ходить на дневной стационар, не очень-то и надеясь даже на третью группу инвалидности. Но думала, реабилитация в групповой терапии мне могла бы помочь. Было страшно участвовать в играх, но пересиливала себя раза два, потому что надо. Потому что надеялась. Ох, сколько раз я уже делала волевые попытки — и работать, и учиться, и общаться. Всё безуспешно. Пора бы остановиться и больше не рыпаться. Нет же, решила ещё раз попытаться. О чём я сейчас жалею и уверена, что это был последний шаг к людям. Больше я шагов делать не буду. Никогда.

Я чувствовала что-то неладное в отношении меня с самого начала, как открылась и рассказала часть своей истории людям в ПНД. Какое-то недоверие, какое-то предвзятое отношение. А может, это очередная моя паранойя?

Так вот, откуда-то и почему-то подключилась к моему делу сама заведующая дневным отделением — Ф. Ольга Викторовна. Я не знаю почему, но предполагаю, из-за того, что ей позвонил мой муж, чтобы выяснить, зачем мне увеличили рисперидон до 2,5 мг. Ф. ответила, что планирует увеличить до 6 мг и назначить галоперидол. Тогда муж ответил: «Вы при шизотипии хотите назначить ей галоперидол?» Она: «Вы знаете, как лечить вашу жену? У неё тяжёлое состояние» — дословно передал разговор мне муж.

Я не спорю, что у меня тяжёлое состояние, но галоперидолом и 6 мг рисперидона лечат тяжёлые психозы. Если сильный страх перед людьми — это тяжёлый психоз, я не против и галоперидол принимать. Лишь бы что-нибудь помогло. Я так измоталась и устала от бесконечного страха, что готова даже наркотики принимать, чтобы хоть что-нибудь помогло. Чтобы хоть к концу жизни свободно пожить. Эх, было бы такое лекарство, которое абсолютно освобождает от страха. Я мечтаю о таком. Только где же его взять? Думала, нейролептики помогут, и готова была в ущерб своему здоровью их принимать. Но они оказались так же бесполезны.

Первый приём с Ф. в её личном кабинете заведующей прошёл отвратительно для меня. Может, конечно, она чувствовала недостаточный триумф над жертвой, но я чувствовала себя очень плохо. Всё время, что я отвечала на её вопросы, она на меня давила, отрицала мои страдания, обвиняла в фальши и притворстве. Когда я вышла из кабинета на улицу, я заплакала. Мне нужна была поддержка, и я позвонила мужу. Муж меня успокаивал. Я тогда ещё подумала: «Наверное, все заведующие такие строгие. Это нормально для заведующей». Но я ошиблась: это была не строгость, это была сильнейшая антипатия ко мне. И за что — я до сих пор не понимаю. Я ей ничего плохого не сказала, только отвечала на вопросы. Она попросила написать, если не могу рассказать, ей письмо на следующий приём. И я написала. Моё письмо ей звучало так:

Я принимаю Золофт уже больше года, сначала по 50 мг, теперь по 100 мг. Золофт помог унять внутреннюю боль. Я много плакала и хотела умереть. Теперь плачу реже, но внутри груз боли остался будто приглушённым. Словно я умерла и больше ничего не чувствую. Или словно уснула. Это от Золофта. А вот от Рисперидона совсем нет никакой реакции. Я не вижу никаких изменений. Тактильные ощущения мурашек и прикосновения невидимого существа так и остались. Ощущение присутствия и наблюдения за мной так же. Также ощущение заговора против меня: любое зло от людей имею привычку приписывать не им самим, а злой силе, которая ими управляет. Злого бога. У меня нет слуховых галлюцинаций. Единичные эпизоды, когда я от усталости, сонливости вхожу будто в транс и слышу шёпот, я не считаю чем-то серьёзным. Я не воспринимаю этот шёпот как что-то серьёзное, и он на меня никак не влияет. Думаю: «Ну вот, снова показалось. Ну и ладно». А вот дереализация у меня очень давно, и я не помню, когда впервые её осознала. Люди обычно говорили, что я летаю в облаках, мечтательная. Я думала, что это черта характера. Но она мне в жизни очень мешает. Я не вижу реальности и не могу её воспринимать всерьёз. Словно мир — это сон, психоделический и жестокий сон, который никак не кончится. Я не могу из него выбраться, не могу никак проснуться. Кто-то в этом сне невидимый управляет всем, людьми, природой. И боится, что я проснусь, узнаю правду. Он меня ненавидит. Но в последнее время всё чаще испытывает ко мне равнодушие. Его ненависть вспыхивает периодически через зло людей, которые мне причиняют. Но потом просто отворачивается, и ему становится на меня плевать. За что ненавидит? Я не знаю. Возможно, за то, что существую. Я бы не удивилась, если бы произошло что-то сверхъестественное в моей жизни, потому что мир кажется настолько нереальным, что удивляться тут нечему. Тут может происходить всё что угодно. Мне мешает дереализация работать, даже одной гулять. Я легко могу попасть под машину, т.к. не вижу реальности. Невнимательная, рассеянная, летаю в облаках. Оторвана от реальности, от земного, всё больше живу в своих ощущениях, фантазиях. Не могу вернуться на землю. Так со мной всё что угодно может произойти из-за моей неадекватности. Люди кажутся злыми и жестокими. Они лишь Его орудие, которым Он меня бьёт всю жизнь. Когда меня сломал, когда жила на улице, потерял интерес. Теперь я инвалид без инвалидности.

Я боюсь выходить из дома, могу, но каждый раз испытываю сильный, панический страх. Каждый раз будто бросаю себя на смерть, будто поднимаюсь на Голгофу. Когда всё же выхожу на улицу одна, начинается сильная дереализация. Я напряжена внутри как струна, страх не даёт расслабиться, от одной мысли, что нужно пойти в магазин, в животе всё сжимается, и желание идти в магазин пропадает. Я стараюсь утешать себя мыслями, что людям на меня плевать, они озабочены своими проблемами. Это не помогает. На людях растёт страх, что со мной что-то не так. В голове рисуется нелицеприятная картина о себе, будто я неадекватна и непропорциональна, словно какой-то маленький гоблин. Тогда я ищу изображение себя в стеклах магазинов, в окнах машин, чтобы убедиться в обратном или найти подтверждение. Не могу без зеркала, потому что, если не посмотрюсь в зеркало, тревога растёт настолько сильно, что стараюсь от людей куда-нибудь спрятаться. Заворачиваю на безлюдные дворы, и только там в тишине могу расслабиться. Я очень много крашусь и делаю селфи, мучаюсь из-за своих недостатков и никак не могу смириться с тем, что я уже старая. Боюсь, если я буду плохо выглядеть, мне люди этого не простят, они меня уничтожат за уродство. Это у меня с подросткового возраста.

Сильная боль внутри с 15 лет. Эта эмоциональная боль от любого стресса, отвержения людьми. Даже если просто показалось. Я себя ненавидела и хотела умереть. И так длилось много лет, пока не стала принимать флуоксетин по 20 мг. Он помог снять излишнюю эмоциональность, но вместе с этим потеряла и радость жизни. Сейчас чувствую, будто я уснула внутри. Нет ни любви, ни радости прежней. Будто умерла. Возвращаться к «жизни» я не планирую. Лучше пусть так, чем возвращение той жуткой, внутренней боли, которая была. В моей жизни было много реальных случаев агрессии людей. Меня избивали, насиловали, душили, грабили много-много раз. В школе была травля, из церкви выгнали. Мама пыталась убить. На улице я заболела менингитом, когда жила в подвале у отца в гараже. Мне тогда было 20-ть лет. Врачи спасли, но последствия остались. Я после менингита сразу же была выгнана мамой обратно на улицу, где весь треш снова и снова повторялся. Жить было негде. Жила то на заброшенной даче, то у отца в гараже, то спала в подъездах. Домой вернуться боялась, мама угрожала убить. И она могла. Мама меня душила пару раз, один раз порезала разбитой бутылкой. Шрам до сих пор остался на щеке. Прокусила ухо, и шрамы на ухе тоже есть. Тащила за волосы в подъезд, не открывала дверь. Мотивировала это тем, что я не работаю. Когда же, преодолев социофобию, я всё устроилась на работу, мама всё равно меня ненавидела и выгоняла из дома. В 19 лет я училась в лесотехникуме, пока не заболела менингитом, и в это время жила у отца в гараже. Шкуляла деньги на еду, попрошайничала у прохожих. На это и питалась. Много молилась со слезами и кричала, звала Бога на помощь, чтобы защитил. Было страшно жить одной на улице в заброшенном доме. Соседи меня боялись, потому что слышали крики из дачного домика. А я всего лишь звала на помощь Бога. Всю жизнь плакала и звала Его, но в ответ получала лишь очередную порцию унижений и побоев от Него через людей. Спросить, как выбраться из этой ситуации, было не у кого. Из-за страха перед людьми я не могла работать. Страх не давал даже спросить что-нибудь, если что-то непонятно было на работе. Из-за страха я пряталась в туалете в рабочие часы, когда работала уборщицей. Там спала. Боялась выйти. Всю жизнь одна и никому не нужна. Некому было даже рассказать о всей боли, которую приходится переживать. Теперь я стала будто каменная, я ко всему готова, я не боюсь смерти. Меня убили на самом деле уже очень давно, ещё тогда, когда все от меня отвернулись. То, что живёт, теперь лишь оболочка с болью, заглушённой таблетками. Я уже не верю в счастливое будущее, живу одним днём. Слишком много ужаса — именно ужаса… не страха. Ужас поселился у меня внутри и не отпускает. Ада не существует, ад уже тут, на земле. Его люди создают друг другу.

Это письмо я написала Фетисовой, она попросила. Но они будто его не читали, потому что Фетисова общалась со мной так жестоко. Через неё будто сам Демиург в это время говорил. За несколько часов она вместе со своей коллегой вылили на меня все те обвинения, которые я получала на протяжении всей своей жизни. Начиная от мамы, церкви, разных людей. Вот, к примеру, случай из моей жизни, который произошёл уже в городе, в котором я сейчас живу. Т.е. после замужества. У меня в гинекологии обнаружили дисплазию шейки матки, и нужна была операция. Денег у нас с мужем не было на тот момент, да и если бы мы знали последствия обращения в обычную, бесплатную больницу по страховому полису ОМС, то нашли бы деньги. Лишь бы избежать этого кошмара, который я пережила. Но мы тогда не знали, чем нам чревата бесплатная медицина. Сначала эта женщина, которая должна была делать коагуляцию шейки матки, Л. выпроводила из кабинета, когда он спросил: «Можно я побуду с ней? У неё социофобия». На что врач ответила: «Вы что, мусульмане?» Потом я легла на кресло и... Мне стыдно всё это рассказывать в подробностях. В общем, я кричала от боли. Ноги тряслись, и я не могла это контролировать. Боль ощущалась такая, словно кусок плоти отрезают медленно, на живую. Это как если бы отрезали руку без наркоза. И да, она не использовала наркоз. Я кричала от боли так, что в коридоре все слышали. Л. тоже слышал. Она сказала: «Не дергайся, а то отрежу что-нибудь!» Я не могла не «дергаться», у меня тряслись ноги от боли и страха. Это невозможно контролировать было! Но я старалась. Другая врач спросила её: «За что с ней так?» Она уже уходила после операции в другой отдел кабинета, ответила: «Она не работает».

Я шла домой, всё как в тумане, болел сильно живот, лилась кровь. На шатающихся ногах дошла до дома, наглоталась обезболивающих. Видимо, их слишком много съела, потому что не могла уснуть. Начались галлюцинации: какие-то звёзды перед глазами и разные картинки. Л. спал, а я сидела на кровати и плакала. Потом ещё несколько месяцев были перед месячными чёрные выделения. Очень долго заживала рана. Где-то полгода.

Я это рассказала к тому, что люди готовы дальше меня калечить за то, что я не работаю. Они люто меня ненавидят за это всю мою жизнь. Думаю, это совковое мышление — уничтожать всех неработающих. В 90-е работать на дядю было уже уделом лохов. Многие старались делать свой бизнес, заниматься предпринимательской деятельностью. Наше поколение — миллениалы — выросло в эту эпоху. Каждый из нас, выросший в 90-е, мне кажется, хоть раз в жизни старался создать свой бизнес. Кто-то шил на дому, кто-то занимался спекуляцией, кто-то — криминалом. И я росла в те годы, наблюдая и впитывая, как надо «работать», у взрослых. А теперь всю жизнь бита за то, что леплю из глины, самозанятая и не работаю официально. Разве это справедливо?

Что за контрперенос у Ф. в этот момент случился? Есть предположение, что муж, когда говорил с ней по телефону, задел её ЧСВ, засомневавшись в её компетенции как врача. Её это сильно обидело, и она решила на мне свою злость выразить. Отомстить за уязвлённое самолюбие. Нарциссическая травма. Кажется мне, что у Ф. нарциссическое расстройство личности, потому что, будучи психиатром, так неадекватно реагировать на обычное волнение мужа — это ненормально.

Ей показалось мало причинённой мне боли, она решила продолжить и окончательно добить психику. Я проспала следующий день и не пришла на группу в ПНД, потому что испытывала стресс после разговора с Ф. Но на третий день муж настоял, чтобы я продолжала ходить. И я пошла. Ничего не предвещало беды. Я даже набралась смелости, чтобы участвовать в групповой терапии. Но мне после сказали ждать. Со мной ещё хотят поговорить. Все ушли, я осталась совсем одна в кабинете. Терпеливо и покорно ждала где-то час. Ко мне подошли и направили в кабинет к Ф. Стул для меня стоял возле входа в кабинет. По левую руку сидела сама Ф., по правую — старая женщина со светлыми волосами. И врач-психиатр, мужчина. Я не знаю его роли во всей этой травле. Он просто сидел, наблюдал и молчал.

На меня набросилась женщина со светлыми короткими волосами: «Не может такого быть!» — постоянно повторяла. Я путалась в хронологии событий своей жизни, потому что моя память несовершенна, и я помню только трагические флешбэки, но когда они происходили и в какое время, я не могу точно вспомнить. Хронология всегда в моём случае страдает, и я не виновата в этом. Я не машина, чтобы помнить все даты и числа. Так работает человеческая память, и не верить мне в мой рассказ о своей жизни только потому, что я путаюсь в хронологии, — глупо. Да и не претендовала я на веру мне. Я не просила никого мне верить, но и отрицать весь ужас, который мне пришлось пережить, — это так же жестоко и подло. Не верь сколько хочешь, но зачем меня упрекать во лжи?

Всё моё тело в шрамах: ожоги от сигарет, подранное ухо, порезанная щека, гидроцефалия от перенесённого менингита, глухота. Дикий страх перед людьми для них — это не доказательство. Им подавай ещё что-то. Так этой «блондинке» оказалось мало, ей надо было добавить ко всему прежнему фразу: «Правильно мамка тебя выгоняла из дома! Курила, опыханная приходила домой, не работала!» Как я поняла из этой фразы, во всём произошедшем виновата опять только я. И это несмотря на мои слова, которые были попросту проигнорированы: «Я же училась в это время».

Потом она спросила: «Почему ты не обратилась в полицию?» Я ответила, что не могла. Она: «Значит, спать в подъездах ты могла, а в полицию обратиться не могла? Не может такого быть».

Я не могла обратиться в полицию по следующим причинам. Полиции, как и таким, как она, врачам ПНД, я не доверяла. И на это были основания — множество слухов про их работу. Я людей боюсь и никому не доверяю. В прошлом меня много использовали и предавали. Много травм, причинённых мне людьми. С полицией никогда не имела дел, но на основе слухов, как и на основе слухов о ПНД и их жёстком обращении с пациентами, я боялась много лет обращаться за помощью.

Второе: мама мне сказала на слова «Я в полицию обращусь»: «Обращайся. Ты совершеннолетняя, хоть так тебя заставят работать и обеспечивать своих родителей! Ты не имеешь права в моей квартире жить, ни за что тут не платишь!» На тот момент мне было 19 лет, я не знала законов. Я училась в лесотехникуме. У меня только 9 классов образования, и то последние 3 года я прогуливала школу из-за буллинга. Интернета не было, людей, с которыми я могу поговорить, тоже. Много лет не было рядом ни души, кто бы подсказал, объяснил. Я ни с кем не общалась, всегда была в ступорозном страхе перед человеком и в отчаянье. Не могла спросить, как обращаться в полицию. Даже заявление не умела написать. Ничего не умела, как Маугли.

Для меня до сих пор общество — как джунгли: кругом враги. Они все прошаренные, знают, как выживать, а я только прятаться могу и жить на чьей-то шее, потому что работать не могу и за свою жизнь бороться тоже. Я не знаю, как люди общаются, что говорят, чтобы защититься друг от друга. Для меня просто обратиться к Ф., что-то спросить, — было актом агрессии. Я не могла. А в полицию уж тем более.

И всё, что я могла, — это оправдываться. Ей ни слова не сказала на «вы», ни разу в лицо не посмотрела. Я даже не помню, как она выглядит. Только волосы чёрные и стрижка под мальчика, и то, что она была полной женщиной, лет 50 на вид. Всё это время я смотрела в сторону, в окно или в небо, в надежде там увидеть облегчение от своих страданий.

Мои враги этого не замечали, потому что привыкли иметь дело с обычными людьми. Им в голову не приходило, что моё поведение вызвано мучительным страхом и что я на грани. Не замечали, потому что не хотели, и потому что человеконенавистницы. Да, люди в целом друг друга ненавидят: «Человек человеку волк». Так мир устроен, так природа устроена. Ну а Ф. просто этого не скрывала при мне. При других скрывает, притворяется доброй, а когда в кабинете со мной наедине, все маски с её отвратительного лица ненависти снимаются.

Как я писала раньше в этом дневнике, я имею свойство своей беззащитностью всю демоническую природу людей раскрывать. Они при мне не таятся обычно. Это перед друг другом — одно притворство и лицемерие, а при мне зачем им лицемерить? Такие, как Ф., это чувствуют — мою слабость и уязвимость, — поэтому и думают, что при мне можно всё, они в безопасности.

Люди — это хищники, дети демиурга. И кто преуспевает в своей хищнической природе, тот и процветает. Князь этого мира, который изображается змеёй, поедающей свой хвост, возглавляет всю хищническую природу этого мира. А жертвы им нужны для еды. Поедая жертв (свой хвост), образуется цикличность природы, замкнутая система жизни.

Всё бы хорошо, я уже давно смирилась с устройством бытия, но бессмысленные страдания мои и других жертв — это ненормально. Если вам нравится участвовать во всём этой кровожадной оргии, то вам никто не запрещает. Я устала быть вечной жертвой и бояться боли. Не смерти, а именно боли. К смерти я отношусь спокойно, и даже желанно. Боль — бессмысленная и постоянная. Не понимаю, зачем в мире существует столько боли? Неужели питаться другими нельзя без столь жестоких и мучительных страданий?

Зачем эта бессмысленная и долгая агония бабушки моего мужа перед своей смертью? Она долго плакала и умоляла её быстрее забрать на тот свет. Человек всё равно умрёт, зачем продлевать бессмысленные мучения? И почему ни одной «доброй» души не нашлось поблизости, кто смог бы её освободить? Да потому что хищники не чувствуют боли другого, только свою. Пока Ф. не умирает сама, а на меня ей плевать. Вот когда придёт её час и она в одиночестве, в агонии будет так же, как наша бабушка, умирать, она поймёт, что такое быть оставленной всеми.

На любого хищника найдётся более сильный хищник. И потом пусть не удивляются, за что с ними так. Хвост змеи состоит из звеньев, и каждое звено над нами — более крупный хищник. А весь парад возглавляет голова — собственно сам Уроборос (князь этого мира), который не осознаёт своего уродства. Он сам страдает от того, что вынужден вечно жрать свой хвост, и от этой страсти не может освободиться, потому что, если перестанет есть, — мир погибнет.         


Ох, если бы она знала, сколько подобных обвинений я уже слышала в свой адрес. Я будто попала на передачу «Пусть галдят», где правда, защитников у меня не было. На меня набросились с обвинениями две озлобленные тётки, корча из себя профессиональных врачей, целителей душ. Вот такая у нас в России психиатрия, и неудивительно, что её до сих пор люди боятся и врачам не доверяют. Наверное, со своей дочерью она бы так и поступила. Просто выгнала из дома, не поговорив, не поборовшись за неё: «Не работает, курит, токсикоманит, ну пусть подохнет на улице!» Легко рожаем, легко убиваем?

Это не было похоже на диалог врача и пациента, это была именно травля, состоящая из отрицания, обвинений, обесценивания и жестоких слов. Ф. спросила: «Почему ты не работаешь удалённо?» Я ответила, что удалённо я работаю. Просто сейчас кризис в стране, и заказов нет. Я леплю скульптуру. И вот уже с начала СВО заказы прекратились, как закрылись все популярные площадки, через которые я могла рекламировать свою работу. Через российские сайты реклама не получается. Заказов уже нет много лет, и я сижу без денег. Едим на зарплату мужа, на 40 тысяч рублей вдвоём. Всё время живём в кредит, денег ни на что большее не хватает.

Видимо, её сам факт, что у меня нет шизофрении и я не работаю, жутко бесил. Будто человек может только с шизофренией страдать. Парализованный, под пытками инквизиции, после ПТСР он не страдает. По статистике от ПРЛ больший процент самоубийств, чем при шизофрении. О чём это говорит? О том, что люди от невыносимой эмоциональной боли кончают с собой, и эта боль ничуть не легче, чем при шизофренических психозах. Но у нас как принято в обществе — все жалеют то, что наглядно можно видеть: оторванные конечности, деградация органов. Для них это серьёзно, а душевная боль — это так, ерунда.

Ф. ещё сказала принести какие-то свои работы ей показать. Я с трясущимися руками нашла свои работы в интернете и на смартфоне показала ей. Пока искала их, слёзы не смогла больше сдерживать. Я стала быстро вытирать, чтобы скрыть. Ф. сказала: «Есть работы страшные, а есть ничего такие». Страшные? Я вагины и пенисы лепила для заказчицы, чтобы хоть какие-то деньги иметь. Эти работы мне стыдно выкладывать в сеть. Самоунижение, но ради денег пришлось. Заказов совсем не было. Я не виновата, что заказывают такое. Мне самой неприятно, но отказаться от единственного заказа в год я не могу. Выбора нет. Так что это не моя фантазия, и не я выбирала это лепить. Это нищета и безденежье заставило унижаться и браться за то, что я не люблю. Я бы всю жизнь лепила милые работы, если были бы на это заказы. Но их нет.

Так же Ф. после первого общения сказала принести какие-то документы, доказывающие, что я переболела менингитом. Всё, что у меня осталось после менингита, возможно, сохранилось на острове, на другом конце планеты. Достать это спустя 25 лет не уверена, что возможно. Но мы делали МРТ головы в связи с частыми головными болями и хроническим головокружением. И на снимках МРТ выявлена остаточная гидроцефалия, что свидетельствует о перенесённом менингите. Но этого Ф. оказалось мало. Ей всегда кажется мало. Это неоправданное недоверие ко мне необъяснимо. При множестве доказательств ей мало. Я пообещала принести заключения врачей. При этом МРТ делали два раза в разные годы, и на обоих обнаружена остаточная гидроцефалия. Я принесла оба заключения. Она всё равно не поверила, что я переболела менингитом, и отрицала органическое поражение мозга. Ей два заключения врачей ни о чём не говорили. Когда мы уже отказались ходить в её проклятый диспансер, то решили восстановить хоть какую-то справку. Я написала в Минздрав, попросила восстановить справку. Ответ спустя неделю до сих пор не пришёл. Мне не верят, и я не могу ничего с этим поделать. Не лечением я занимаюсь, а доказательством того, что не вру и что мне действительно ужасно плохо. Как если бы мне оторвало ногу и я пришла к врачам, крича о помощи, а они: «А ты докажи, что тебе плохо и что тебе оторвало ногу!» Это абсурдно.

Шизотипию неоправданно сняли, теперь у меня смешанное расстройство личности. Нужно ведь было что-то поставить, какой-то диагноз. Мозгов у Ф. хватило, чтобы не ставить истерическое расстройство личности. Когда муж сказал: «Вы довели её до слёз», она ответила: «Она всегда плакала! И возможно у неё истерический компонент». Я не плакала всегда. Я пришла почти в норму, когда начала принимать АД. На тот момент я принимала Золофт 100 мг и рисперидон 2 мг, который усиливает действие Золофта. Это как нужно было довести человека, чтобы он заплакал под такими большими дозами препарата? Ей это удалось, и она в этом обвинила меня, что якобы я плачу на публику, потому что истеричка. Но я никогда на людях не плачу. Я всегда плачу в одиночестве. Показать людям свои слёзы — это признак слабости, и я стараюсь его скрывать. Просто моя нервная система не выдержала такого давления и унижения, и истероидность тут ни при чём.

Снился сон, будто я зимой голая иду по городу. Пристаю к мужчинам и спрашиваю их: «Я красивая?» Они все морды воротят и гримасы отвращения делают. А я иду и спрашиваю... всё спрашиваю. Один вообще меня проституткой обозвал. Потом я устаю искать среди них того, кто «полюбит». Откуда-то спица в моей руке появляется. Я почему-то уже сижу на сиденье автобуса, а передо мной коробка. Я со злостью спицей бью по коробке, оставляя дыры. Всю её изодрала во сне. Бью и ору: «Будьте вы мужики все прокляты! Сдохните! Ненавижу!!!» На переднем сиденье сидел мужик бомжовской внешности, какой-то старый. Поворачивается ко мне, а у меня лицо заревано. Косметика потекла. Я ору ему в лицо: «Что, тоже уродина?! Ты такой же, как и все!!! Будь проклят!» Он тянет свои грязные руки к моему телу, а меня от него тошнит. Так и проснулась на этом. Чувство тошноты и отвращения теперь преследует.

Написала жалобу главврачу:

Жалоба главному врачу на действия заведующей дневным стационаром Ф. О. В. и другого врача (женщины), присутствовавшего при ней на момент приёма. Я, Алиса, имею психическое расстройство с длительным хроническим течением. Обратилась в ПНД, в том числе с целью последующего оформления группы инвалидности в связи со стойкими нарушениями психики и сильной дезадаптацией. Ранее наблюдалась у врача-психиатра 6 лет и проходила симптоматическое лечение. Была направлена в психоневрологический дневной стационар для коррекции терапии и реабилитационной поддержки. Во время приёма заведующая дневным стационаром Ф. О. В. совместно с другим врачом допустила в отношении меня действия, которые я расцениваю как унижающие человеческое достоинство и нарушающие мои права как пациента. В ходе приёма в отношении меня звучали обесценивающие и унизительные высказывания, в том числе: «Правильно тебя мамка выгоняла из дома», «Токсикоманила, не работала, обкуренная приходила домой», «У тебя нет органического поражения мозга», «Почему ты не обратилась в полицию? Спать в подъездах ты не боялась, а обратиться в полицию боялась?», «Рассуждаешь как 15-летняя», «У тебя вся семейка ненормальная». Подчёркиваю, что все реплики в отношении меня были исключительно на «ты». Позже, на слова мужа о том, что они не имели морального и профессионального права доводить меня до слёз, она ответила: «Она и раньше плакала». При обсуждении с мужем моего предполагаемого диагноза Ф. допустила «какое-то расстройство личности с истерическим компонентом», проигнорировав или отрицая мои стабильные симптомы в рамках диагноза F21, который мне поставили ранее: искажение восприятия реальности и себя (своего тела), ощущения «перетекания энергии по телу», страх и отчуждение от общества, ощущение присутствия «друга с левой стороны».

Мои попытки объяснить причины текущего состояния воспринимались не как клинически значимая информация об анамнезе, а как повод для осуждения. Факты из моего прошлого, которые, я допускаю, могли вспоминаться фрагментарно, неполно (ввиду давности и психотравматического характера) и которые я раскрыла с целью помочь врачам понять динамику заболевания, частично отрицались, а частично были использованы для обвинений и унижения.

При наличии объективных медицинских данных (два заключения МРТ, подтверждающие остаточную гидроцефалию как последствие перенесённого менингита) ко мне предъявлялись требования предоставить дополнительные доказательства болезни, вплоть до просьбы принести документы 23-летней давности, физически недоступные мне. Полученные позже официальные сведения из областной клинической больницы (письмо от 09.09.2026) о моей госпитализации в 2003 году я предоставляю в этом письме.

В результате этих действий моё эмоциональное состояние резко ухудшилось: усилились выраженные тревога и страх в ситуациях социального взаимодействия, чувство стыда, беспомощности, симптомы депрессии. Считаю, что такие действия нарушают принципы уважительного отношения к пациенту, закреплённые в ст. 6 Федерального закона № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», а также противоречат профессиональной этике врача.

Прошу: Провести служебную проверку по указанным фактам. Дать письменную оценку действиям Ф. О. В. и второго врача, присутствовавшего с ней. Предоставить письменный ответ в установленный законом срок (30 дней).

Забыла добавить ещё много фраз, которые она говорила, например: «Вы живете с матерью мужа. Ты должна быть благодарна, что она тебя терпит». Или: «У нас тут серьёзно больные люди лежат», якобы: «приперлась сюда со своим расстройством личности». Или мужу на мою дезадаптацию сказала: «Это вопрос воли». И вот еще: «Вы живете с матерью мужа. Ты должна быть благодарна, что она тебя терпит».

Как мне доказать, что я болела менингитом? Сделала запрос в Минздрав. Мне прислали письмо: «Городская клиническая больница, в соответствии с вашим заявлением от 09.09.2026, сообщаем: А. В. находилась на стационарном лечении в инфекционном отделении в период с 02.2003 г. по 04.2003 г. Затребованные медицинские документы предоставить не имеем возможности. Медицинский архив за 2003 г. списан согласно приказу от 05.09.2023 г. № 181 "О ликвидации последствий чрезвычайной ситуации при затоплении объектов инфраструктуры"». Этого доказательства достаточно? Для Ф. Ольги Викторовны вряд ли. Сегодня написала ещё в поликлинику, в которой я наблюдалась после менингита. Жду ответ.

Жалобу-то я написала главврачу по городу, но, как говорит Алиса, это бесполезное занятие было. Два дня сидела и вылизывала жалобу, чтобы её корректно оформить. Время впустую. Что они могут ответить? Формальное отрицание — самый частый вариант. Врачи напишут свои объяснительные, в которых скажут: «ничего подобного не было», «общение было корректным», «пациентка неверно истолковала клиническую беседу». Второй врач, присутствовавший при приёме, скорее всего, подтвердит версию Ф. В ответе вам напишут что-то вроде: «В ходе служебной проверки факты, изложенные в жалобе, не подтвердились. Разговор вёлся в рамках сбора анамнеза, высказывания носили клинический характер». Это стандартная тактика. Слово врача против слова пациента — и в учреждении почти всегда встают на сторону своих.

Частичное признание с переформулировкой. Не признают оскорбления, но признают что-то мелкое — например, что обращение на «ты» имело место, но «было продиктовано необходимостью установления терапевтического контакта». Или что тон был «излишне прямолинейным», но без умысла. Письмо может содержать формальное «приносим извинения за возможный дискомфорт» — без признания вины. Это хитрый вариант: выглядит как извинение, но юридически ничего не подтверждает.

Попытка дискредитации вас как пациента. Самый неприятный сценарий. В ответе могут сделать акцент на вашем диагнозе: «Пациентка страдает расстройством, характеризующимся искажением восприятия реальности, в связи с чем её оценка произошедшего может быть субъективной и неадекватной». То есть ваши же слова из жалобы — про F21, про искажение восприятия — могут использовать против вас, чтобы выставить жалобу. Это особенно вероятно, если они увидят в жалобе клинические детали про симптомы.

Перевод стрелок на клиническую целесообразность. Могут ответить, что вопросы про прошлое, про полицию, про семью — это нормальный сбор анамнеза, а ваши эмоциональные реакции — часть клинической картины. Что «истероидный компонент» — это не оскорбление, а профессиональная гипотеза. Что обсуждение дозировки — врачебная тактика. По сути: «врач имел право так говорить, это медицина».

У Л. умерла бабушка. Мучилась перед смертью недолго — неделю. Сейчас от неё пустеет квартира, в которой нельзя трогать вещи 40 дней. Потом мы с Л. планируем переехать от родителей туда и забрать свою кошку. Жилье очень бедное, всё там в ветхом, разрушенном состоянии. Пропахло старостью, корвалолом и ещё какими-то специфическими запахами.

Пока травим тараканов, которые бегут от соседей. В подъезде ужасно воняет, да и с жильцами нам не повезло: по соседству обитает пьющая, неопрятная женщина, в одной из квартир — наркоман, а остальные — пенсионеры. Сколько бы мы ни травили насекомых, какими бы средствами ни пользовались, они всё равно появляются снова. Жить в такой убогой обстановке нормальному человеку было бы невозможно. Дом — хрущёвка, кухня маленькая, комнат две. Вчера я повесила ароматизатор на кухне, чтобы хоть как-то нейтрализовать неприятный запах, пока Л. отмывал холодильник и ванну. На следующие выходные он планирует почистить газовую плиту. Многий хлам даже через «Авито» вряд ли удастся продать — скорее всего, вынесем на помойку. Много вещей сохранилось ещё со времён СССР. Всё, что относительно ценно, отдадим родителям мужа. Квартире необходим срочный ремонт.

Но сейчас не о ней. Я хотела рассказать о бабушке Л., о её инвестиции в семью. Пока она была жива, помогала родным пенсией, делала соленья и варенья для своего сына и внуков. Покупала продукты килограммами и отдавала нам. Это было словно страховкой: «Сейчас я о вас забочусь, потом — вы обо мне». Но где же она просчиталась?

Когда у бабушки начались серьёзные проблемы со здоровьем и психикой, её возненавидели все. Она стала невыносимой: постоянно обвиняла, обижалась без причины, а её любимой фразой стало: «Вы хотите моей смерти». Она плакала в одиночестве — и от физической боли, и от чувства обиды. Пожилая женщина ожидала большей поддержки от близких. Но все помогали как могли и умели, чувствуя при этом свою беспомощность и втайне ненавидя и себя, и её за это. Каждый день Л. делал ей уколы, покупал продукты, бегал за лекарствами, убирался у неё. Мама часами выслушивала её жалобы по телефону. Отец при первой же просьбе шёл к ней. Бабушка жила неподалёку, и её навещали ежедневно. Но никто не мог облегчить её тяжёлые страдания.

Обезболивающего она принимала слишком много, из-за чего открылась язва желудка. У неё сильно болела спина, из-за чего она не могла ходить. Часто падала или садилась на унитаз и не могла встать, звала на помощь. Много раз вызывала скорую. Её увозили и привозили обратно, а потом медики и вовсе начали отказываться сначала забирать её, а затем и приезжать на вызовы.

Однажды соседи услышали крики за стеной и позвонили родителям. Когда те пришли, она лежала на полу в испражнениях с кровью и не могла подняться. Через несколько дней после этого случая мама постучалась к нам в комнату среди ночи и разбудила Л.: «Бабушка умирает!» Он вместе с родителями помчался к ней. Вызвали скорую, её увезли в реанимацию. Врачи сказали, что либо мы соглашаемся на операцию, либо она умрёт через несколько часов. Выбора не было, её никто не спрашивал. Бабушка, предчувствуя свой конец, сильно кричала, сопротивлялась и отказывалась от хирургического вмешательства.

Операция прошла успешно, но после неё у неё начался психоз. Она обвиняла врачей в желании её убить, исцарапала руку медбрату. Её привязали к кровати, но она стала кричать и мешать спать другим пациентам. Ей угрожали переводом в психушку. В итоге терпение медперсонала иссякло, и её выписали домой, дав инструкции по снятию повязок. Дома бабушка умерла на второй день. Всё время хотела пить, пробовала встать, бредила, звала свою покойную маму и просила её забрать с собой. Первую ночь с ней дежурил Л., спать она ему не давала своими стонами — за всю ночь он поспал от силы часа два. На вторую ночь его сменил отец. Он рассказал, что она сначала резко поднялась на кровати, а потом упала и больше признаков жизни не подавала. Наутро приехала полиция, и судмедэксперты забрали тело.

Л. попросил меня присутствовать на похоронах. Всё это произошло после травм, полученных от Ф. Ольги Викторовны, и я восприняла случившееся как знак, что скоро состоятся и мои собственные похороны. Мне стало любопытно, как они вообще проходят, ведь я никогда на них не была. К этому времени я находилась в очень тяжёлом психоэмоциональном состоянии. Из-за психологической травмы, полученной в ПНД, я чувствовала упадок сил и суицидальные желания. В голове прокручивала мысли, как Л. хоронит меня, как я точно так же лежу в гробу, а священник с кадилом читает надо мной молитвы, пока родные Л. — мама, отец, его брат — стоят и смотрят на мой труп. На кладбище в тот день я сказала Л.: «Когда умру, не хорони меня. Просто кремируй. Не надо всего этого». Он ответил: «Ты проживёшь ещё долго».

Мы с Л. сидели возле морга, рядом росло дерево — фундук. Вокруг были разбросаны настоящие орехи, хоть и маленькие по сравнению с магазинными. Я подняла несколько штук, попробовала сама и дала Л. Он удивился: «Это же настоящий фундук! Бесплатно растёт, а ведь он дорогой. Давай наберём, с кофе попьёшь?» Я обрадовалась, и мы набили ими полные карманы, пока родные Л. бегали в здание и ждали выноса тела, чтобы попрощаться.

На прощании были одна женщина и три старушки — её знакомые. Женщина оказалась крёстной мужа. Вынесли гроб, в какой-то комнате все столпились вокруг него. Бабушка лежала с жёлтым лицом и впалыми щёками. Я не могла поверить, что это она — покойная совсем не была на себя похожа. Да и вообще, мне казалось, что всё это какой-то розыгрыш: она на самом деле жива, а в гробу лежит восковая кукла. Всё выглядело настолько фальшивым, что я даже улыбнулась, когда Л. спросил: «Грустишь?» Мне не было грустно, только интересно.

Просто в своей дереализации я не воспринимаю НИКАКИЕ события как реальность. Для меня всё происходящее — сон. И бабушка жива, просто уехала куда-то далеко, а этот процесс — лишь спектакль, поставленный для меня. Зачем — не знаю. Возможно, чтобы в очередной раз поиздеваться над моей психикой. Только как, по их мнению, это возможно, если я уже живу не в реальном мире? И Ф. Ольга Викторовна была не отдельным человеком: это злой бог здешнего мира играет со мной. Он говорил её устами и теперь подстраивает все ситуации в моей жизни, как жестокий садист, добивая и мучая. Его забавляет всё это, он играет. В лице Ф. я борюсь не с ней, а с ним. Он через неё проявил себя, воплотился, как воплощался во многих до неё.

Я не очень люблю фильмы и книги с художественным вымыслом. Которые о фантазиях людей. Потому-то именно эта всеобщая галлюцинация, в которой живут люди, скрывает истину о жизни. А истина — это страдание. Вокруг полно страдания и боли, экзистенции и страха. Люди закрылись фильмами и книгами от этой реальности. И потому жестоки в своём равнодушии к другим. Они просто ничего не хотят видеть. Живут вне реальности, в своей мифологии и розовых очках. Пример случая с нашей бабушкой. Она кричала от боли, но люди: (врачи, социум) закрылись в "своём домике", в мнимом бессилии и не замечали её боли. Как не замечали мою. Миллионы подобных бабушек и людей умирают в одиночестве и агонии, а людишки смотрят романтические и сказочные фэнтези. И кажется им, что жизнь прекрасна.

Я пишу о жизни, о реальности, которую не хотят видеть и признавать. Как это произошло с коллегой Ф.Ольги Викторовны: «Быть такого не может!». Как искусство в меру — это нормально, но как жизнь — это уже эскапизм. Когда искусство превращается в инструмент слепоты и жестокого равнодушия.

Философы вроде Артура Шопенгауэра или Альбера Камю тоже утверждали, что основа мира — это страдание, абсурд и страх, а большинство людей прячутся от этой правды в иллюзии (в религию, развлечения, мифы), чтобы не сойти с ума. Когда люди за занавесками своего мнимого благополучия перестают сопереживать чужой агонии. Равнодушие из-за нежелания разрушать свой комфортный вымышленный мир. Психика слабых людей просто не вмещает масштаб чужого страдания, и им проще назвать автора лжецом, чем признать, что мир за пределами их фэнтези бывает невыносимо жесток.

Я вообще не против такой психической защиты. Шизофрения, кажется, по сути тоже что-то подобное. Слушала Панчина про шизофрению. Он биолог, популяризатор науки. Л. его за биологизаторство не любит. Он рассказал, что непонятно, зачем естественный отбор не уничтожил ген шизофрении, ведь болезнь совершенно бесполезна для выживания вида. Размножаются шизофреники плохо. У женщин так вообще месячные прекращаются на фоне стресса. Панчин прав в том, что парадокс существует: шизофрения сильно наследуема, больные оставляют примерно вдвое меньше потомства, и тем не менее болезнь сохраняется в популяции на уровне около одного процента на протяжении сотен тысяч лет, во всех культурах. После того как в нацистской Германии физически уничтожали психически больных, процент быстро восстановился — что говорит о том, что это не следствие недавних мутаций, а устойчивая характеристика вида.

Я вот думаю, не совсем бесполезна. Когда стресс — обострение психоза, я как бы в «домике». Ухожу в себя, прячусь от реальности и таким образом легче переживается весь трэш жизни. Может, в этом польза шизофрении? Придуманный мир — это контроль над хаосом жизни. Им чудится, что реальность можно объяснить, контролировать и ею управлять. Внешний ужас становится внутренним, но хотя бы уже подконтрольным. Психотические симптомы могут работать как защитный механизм в острой ситуации, но проблема в том, что у людей с шизофренией этот механизм не отключается, когда угроза проходит. Мозг теряет когнитивную гибкость, способность переключиться, адаптироваться к новой реальности — и тогда защитная реакция сама становится источником страдания. Погрузился в мир фэнтези и не смог из него выбраться.

Но вот когда нормальные люди без шизофрении, с достаточно стрессоустойчивой психикой, как им кажется, уходят по уши в мир розовых пони, чтобы защититься от чужой боли, это порождает жестокость, от которой страдают и гибнут миллионы.
 
Самое интересное совпадение, что перед смертью бабушке оформляли инвалидность параллельно с моими попытками ее оформить. И когда она страдала, не могла передвигаться без боли по дому, не могла встать с унитаза, постоянно падала, плакала и звала на помощь, ей все же дали 3 группу инвалидности. Это случилось приблизительно за месяц до её смерти. Даже в таких случаях, когда человек буквально умирает, уже не жилец на этом свете, максимум что он получает от "сострадательных" врачей - 3 группу инвалидности!

И хотелось бы мне сказать тем, кто рассуждает: Я "в домике", меня это не коснется? Коснется рано или поздно, никуда вы не денетесь. Вы живете в этой системе, которую сами же создали: вы, и подобные вам!

Можно болезнью заклеймить все, что неудобно людям. Найти много когнитивных ошибок в нормальных, логических рассуждениях травмированных людей. Жизненный опыт, на котором строятся рассуждения, обладает ценностью именно потому, что полон травмирующих ситуаций, приводящих к переосмыслению мира, общества. Травма сама по себе — нормальное явление для этой жизни и без травм не обойтись. И те, кто больше получил таких жизненных уроков, больше понимает и осознает. Но нетравмированные осуждают за их якобы нелогичность рассуждений, клеймят симптомами болезни. Считают себя нормальными, а их — нет только потому, что те мыслят иначе — мыслят на основе своего жизненного опыта. А тем самым обесценивают их болезненный опыт, огораживаются от другой реальности. Общество часто использует медицинские термины («диагнозы», «симптомы», «когнитивные ошибки») не для того, чтобы услышать, а для того, чтобы отгородиться от неудобной правды или обесценить чужую боль. Переживший кризис человек часто сбрасывает «поверхностную шелуху» (социальные условности, пустые разговоры, ложные ценности). Появляется экзистенциальная глубина, обостряется чувство справедливости, понимание истинной цены человеческих поступков. Опыт обладает колоссальной ценностью, потому что выводы оплачены реальной, высокой ценой. Это не теоретические рассуждения из книг, это знание жизни «на ощупь». Если человек пережил предательство, его осторожность и недоверие к людям — это адаптивная логика и выученный урок. Это защита. Окружающие могут называть это «паранойей» или «сверхобобщениями», просто потому, что им неудобно сталкиваться с правдой о жизни.

Чужую боль нельзя обесценивать ярлыком. Но и свою нельзя превратить в единственную линзу, через которую виден весь мир — потому что мир больше любого опыта, даже самого болезненного. Но разве травмированному дали другую линзу? Через какую ему ещё линзу смотреть, когда опыт только один? Поверить слепо людям более удачно прожившим свою жизнь на слово, что жизнь прекрасна? Человек, переживший предательство, не должен заставлять себя верить, что «люди хорошие», просто потому, что кому-то повезло с людьми. Это было бы обесцениванием — уже его собственного опыта.

Вот это я и делала по совету: «Дверь, через которую может прийти опыт, противоречащий травме, — её стоит хотя бы не запирать наглухо.», — а следом шло очередное предательство и боль. Когда я тому же врачу Ф.Ольге Викторовне открывалась постепенно, а следом шло осуждение и ненависть. Ну сколько можно быть вечно открытым для людей? Сколько можно всегда доверять и ошибаться? Я же не железная, и моя психика тоже. Самое интересное, что Ф. в СМГУ Минздрава России преподает такие дисциплины, как: Психиатрия, медицинская психология; Практикум по патопсихологической диагностике и экспертизе; Особенности самосознания при пограничных личностных расстройствах. Только на практике со мной почему-то она общалась как обычный обыватель, а не как врач. Знала ли она в это время, что человека с расстройством личности и у котого в анамнезе много трам, т.е. С КПТСР и ПРЛ нельзя доводить до слез, обвинять и обесценивать? Какой же она после этого преподаватель? Или это сделано сознательно, из-за личной неприязни?

Если бы мир совсем уж был адом, то все давно бы вымерли. Не было бы ничего живого на свете. Потому сквозь чёрные тучи страдания редко пробиваются лучи света. Именно эти редкие лучики поддерживают жизнь. В целом жизнь полна страданий и борьбы за выживание, страха и боли. Наслаждение существует лишь как стимул жить, чтобы совсем не наложить на себя руки. Поэтому не надо меня упрекать, что мир я вижу только через чёрные очки. В предыдущих главах я доказывала ту же мысль: мир полон страдания, но островки удовольствия для того и существуют, чтобы совсем не утонуть. В бесконечной борьбе, в суете за эти островки мы и живём, передыхая на них временно, пока те не уходят под воду. И снова начинаем борьбу за новые островки. Это бесконечный тупик жизни.

Я стала изучать буддизм. В процессе. В дальнейшем, если хватит жизненных сил, буду делиться своим пониманием и озарениями. Хочу выбраться из страданий. Помочь могу только я сама себе. На людей больше нет надежды. Люди видятся теперь мне бессильными. Например: у Ф. Ольги Викторовны много проблем — как в личной жизни, так и в трудовой. Видимо, она перегорела в своих травмах и усталости, потому и не имеет сочувствия к больным, таким как я. В столкновении с ними, скорее всего, даже зависть и злость ею правят. Её понять можно. Когда у самой много страданий, помочь другому, даже с серьезным КПТСР и награни человеку, не имеешь ни сил, ни возможности. А зачастую хочется их утопить, чтобы на их трупе проплыть еще хоть немного. - Я попробовала увидеть в ней не абсолютное зло, а человека, который сломался. Это очень близко к буддийскому пониманию сострадания (каруна) — видению того, что люди причиняют вред из-за собственного неведения и омрачений ума.

Но разница лишь в том, что я не нападала в гневе, на ее право существовать со своей болью. Она же сделала противоположную попытку - добить. Я не ставила ей диагноз, я не врач, но имею право предположить, что вызвано это отношение нарциссическим компонентом. Ведь она так же предполагала у меня истерический компонет. Это не клеймо, это лишь предположение, и я на него имею право.

Просила Алису покритиковать автора этой главы. Критика звучала довольно резко и обвиняюще. Как и следовало ожидать от несовершенного ИИ:

«Субъективность оценки. Автор воспринимает поведение врача исключительно через призму своего болезненного состояния и травматического опыта. Это может искажать восприятие реальных событий: например, вопросы врача о прошлом (в т. ч. о причинах необращения в полицию) могли быть частью стандартного сбора анамнеза, но автор видит в них только агрессию и обесценивание».

— Это не так. Врач правда вела себя непрофессионально. Говорить такие жестокие слова, которые были цитированы в жалобе, — это непрофессионально и неоправданно, наносит ретравматизацию любому человеку, даже без ПРЛ и КПТСР. Не надо всё списывать на болезнь.

«Обобщения о системе. Автор утверждает, что вся психиатрия в России жестока и не заслуживает доверия, опираясь на личный негативный опыт. Это игнорирует существование других врачей и учреждений, где пациенты получают адекватную помощь».

— Автор приводит в тексте множество свидетельств: как её знакомые, друзья, блогеры на YouTube рассказывали об отрицательном опыте столкновения с ПНД. Не надо приписывать это только личной оценке автора и утверждать, что только он один пострадал и потому необъективен! К тому же автор допускает, что платная психиатрия, к примеру, вполне может уважительно и осторожно относиться к больным, чтобы не травмировать. В бесплатных ПНД часто врачи небрежны, а порой и жестоки. Об этом много свидетельств.

«Смешение профессионального и личного. Автор видит в действиях врача не медицинскую тактику, а личную травлю, проецируя на неё прошлые травмы (отношения с матерью, опыт насилия)».

— Ну а как ещё он должен видеть, когда она прямым текстом оскорбляла и унижала? Перечитай внимательно текст, хотя бы жалобу к главврачу. Разве такие слова — это нормальный и профессиональный сбор анамнеза? И как иначе объяснить тогда поведение Ф.?

«Ожидание идеального отношения. Автор считает, что любой дискомфорт во время приёма — признак непрофессионализма. Однако некоторые диагностические беседы могут быть эмоционально тяжёлыми, но необходимыми».

— Какого идеального отношения? Всего лишь не осуждать, не кидаться с обвинениями — нормальное отношение. Автор не ждал идеального, а хотя бы простого человеческого уважения.

«Магическое мышление. В тексте есть элементы, когда автор воспринимает врача как орудие „злого бога“ или „демиурга“, а ситуацию — как часть глобального заговора. Это симптом расстройства, а не объективная реальность».

— А что ты хотела при шизотипии? Не магического мышления? Это абсурдно. Сам диагноз подразумевает разрыв с реальностью. И, кстати, его неоправданно Ф. сняла. Не помощи ли именно от таких проблем искала автор, когда обратилась к врачам?

«Игнорирование контекста. Автор не учитывает, что врач могла быть перегружена, испытывать профессиональное выгорание или действовать в рамках жёстких протоколов учреждения, а не из личной неприязни».

— Как это не учитывает? Перечитай текст. В конце текста всё учитывается, и Ф. она даже пробует понять и пожалеть. Хотя той вряд ли жалко автора.

У меня не осталось больше сил чего-либо желать, кроме смерти. Если меня сейчас спросить, о чём я мечтаю, то отвечу — об абсолютном покое. Я больше не могу страдать. Всю жизнь живу будто в агонии. Сил нет больше держаться на поверхности холодного океана. Хочется всё послать и уплыть на дно. Я мечтаю о смерти — это всё, чего жаждет моя душа. Мне больше ничего от этой жизни не нужно. Всё, что мне нужно, может подарить только смерть — абсолютную свободу от боли, страха и борьбы.

Думается мне, хоть я пока ещё недостаточно знакома с буддизмом, что эта конечная точка бытия и есть весь смысл жизни. После смерти тебя нет, нет ничего от тебя — пустота — идеальное состояние для уставшего путника. Буду готовиться к этому исходу.

Когда бабушка была ещё жива, она часто повторяла, что скоро выйдет замуж за Лопатина. У нас в парке стоит ему памятник. В честь него парк и назван. Но бабушка иной смысл вкладывала в свои слова: «Выйду замуж за того, кто меня закопает. Выйду замуж за саму смерть». Она ждала этого дня, как жду я. У нас с ней ничего не осталось, никакой больше мечты или цели — только боль и желание освободиться. И нет других способов, пока живёшь, чтобы это сделать. Только смерть. Как же я её понимаю, наверное, как ни один из членов нашей семьи. Ведь свадьба понимается как радостное и счастливое событие. «Пляшут на свадьбе, а плачут на похоронах», но с ритуальной инверсией смысл становится намного глубже. И кажется мне, что в стихотворении Самуила Маршака «Не так» Дурак был вовсе не дурак.

У моего мужа с бабушкой, пока она не умерла, были очень тяжелые и напряженные отношения. Он только как долг или повинную обязанность воспринимал заботу о ней, ни капли не любя её. Даже когда она умерла, он воспринял это с облегчением и ни одной слезы не пролил. От бабушки досталась квартира, из которой он хочет всё выбросить, весь хлам и нищету. Я его спросила, почему у него такое отношение к бабушке, ведь она любила его и старалась делать всё для семьи. Отказалась от денег на похороны, которые накопила, потратив на семью. Всю пенсию отдавала, а сама жила аскетично и говорила: «Мне ничего не нужно». Он ответил, что она с самого его детства была отвратительна и манипулятивна с ним. Обычный её паттерн: выполнить каприз внука, купить что-то ему из нужного (что он просил) или навязанного, например, рубашки, которые он ненавидит, нагрудный крестик золотой или ещё что-то, что ему не нужно. А потом, сделав добро, она на чувстве вины манипулирует, давя на него, чтобы он принял решение не какое хочет, а какое бабушке кажется самым верным. Например, она же оплатила его обучение в училище, считая, что он станет когда-нибудь начальник и будет хорошо в будущем зарабатывать. Но мужу эта специальность в жизни не пригодилась, и он не смог использовать свой диплом никак в жизни, чтобы устроиться. Потому что, чтобы устроиться по специальности, нужны связи. Без связей никак. Бабушку не может простить, что она не дала ему сделать собственный выбор. С моим приездом к мужу тоже была проблема из-за бабушки. Она категорически не хотела, чтобы я приезжала. Она считала, что я не подхожу ему как партнёрша, а тем более жена. Он стал угрожать уходом из дома, и тогда она согласилась дать ему денег на мой билет на самолёт к нему. Но некоторое время не могла меня принять. И так во всём, она давила на него своим мнением, как ей казалось, для него лучше будет. Он сопротивлялся. Она прибегала к манипуляции слезами, обвинениями: «Я всё для тебя делаю! Я же хочу как лучше! Неблагодарный!», устраивала эмоциональную истерику: стояла в дверном проёме входной двери и кричала на всю квартиру, плача, пока муж пытался выйти из квартиры. Эмоциональные вспышки, обвинения: «Ты хочешь моей смерти!» — его сильно каждый раз расстраивали, и он высказывал мне, как сильно её ненавидит. К тому же отец мужа относился к ней с таким же пренебрежением и постоянно ругал, даже в прямом смысле проклинал. Они часто ругались по телефону, и отец мужа приходил от бабушки весь возбужденный, раздраженный, пьяный и злой на неё. Когда бабушку положили в больницу, он повторял: «Она уже совсем плоха. Скоро умрёт!» Но бабушка в тот раз не умерла. Её выписали. Тогда он то ли от горя, то ли от ненависти к ней напился. Маме мужа постоянно говорил гадости про свою мать (это его мать), кричал на всю квартиру, какая она дура, что что-то обидное ему сказала, и постоянно его винит: «Я снова во всём виноват! Я вечно у неё виноват!» Но я не понимаю, за что эти два мужчины так жестоки с бабушкой. Мне её лично жалко.

Я вот сейчас читаю книгу Луиджи Зойи — как фигура отца влияет на детей. Исторический и психологический, культурный анализ. Рассказывается о том, что образ отца очень важен для правильного формирования личности. Если отец был положительным героем, то это даёт хорошие ориентиры саморазвития и поиска подходящего партнёра. Например, если у дочери был отец ответственный, эмпатичный, сильный защитник семьи, кормилец. То она ищет подходящего мужа по образу отца. А у девушек, у которых не было чёткого образа родителя, они часто ошибаются в мужчинах. Также и мальчики. Если отец был абьюзером или имел какие-то негативные качества, которые вызывали отвращение у сына по разным причинам, то сын потом саморазрушается, видя в себе эти качества. Некое раздвоение в нём происходит на образ отца негативный, который он в себе ненавидит. И самобичевание за это. И у девушек тоже, кстати, у дочерей эти качества отца проявляются. Она в себе культивирует эти качества, развивает и они проявляются. Например, если отец был смелым, самоотверженным, то дочка часто обладает этими качествами, дочери и сыновья тоже. То есть отец очень влияет на своих детей. Это не просто какая-то фигура нейтральная. Только мать якобы имеет значение, а отец — нет. У меня отец был хорошим, ответственным. Всё моё детство, помню, он заботился обо мне с братом. Пока мама лежала в депрессии в зале и к ней нельзя было заходить. Отец нас кормил, гулял с нами, катал на санках, водил в детский сад, потом школу. Бегал с нами по больницам, когда мы болели. Его можно назвать достаточно хорошим отцом. Я вот наблюдаю поголовную безотцовщину кругом. Никто из моих знакомых и друзей не может похвастаться достаточно хорошим отцом. У большинства и вовсе не было отца. Примерно в половине случаев. И у многих из них семейная жизнь не сложилась. Хотя есть исключение — моя подруга с шизофренией. Вышла замуж за человека намного старше её, у неё инвалидность, получает пенсию. Мужа любит, но с отцом у неё очень плохие отношения. Он её игнорирует, оскорбляет: «Больная, иди лечись!» — и угрожает отобрать квартиру. Сейчас с ним и со своей сестрой судится за жильё, доставшееся от умершей мамы. За её долю. Её родственники (сестра и отец, сговорившиеся) хотят лишить наследства. Поэтому эта концепция «хорошего отца» не гарантирует, думаю, удачный брак, как и наоборот. Бывают разные случаи.

А у меня лично сейчас такие проблемы. Нестабильная самооценка. Она очень зависит от внешности, прямо напрямую. И ничего с этим не могу поделать. В безобразном теле жить не хочется. Мой муж меня принимает даже толстой. Он не замечает лишний вес. Когда весила 62 кг при росте 154 см и выглядела при этом безобразно. Мне сложно было себе подобрать одежду, а лишний вес добавляет возраст, +10 лет. Когда похудела с трудом на жёстких диетах, я впервые в жизни стала себе нравиться, и эта эйфория от себя сопровождалась самолюбованием и множеством фото и селфи. У меня накопилось так много красивых фотографий в этот период, в который я наконец себе нравилась и не хотелось себя уничтожать. А сейчас за зиму из-за пассивного образа жизни набрала вес и с 43 — снова 53. Целых 10 кг уродливого веса. Мы ходили сегодня в секонд-хенд, я захотела платье. У меня мало платьев. Как же давно я не видела себя в зеркале в магазине. Мы давно не покупали одежду. Я запустила внешность. Волосы отросли и корни чёрные на блонде надо снова закрашивать. Мне ни одно платье не подошло, в них выгляжу как «бабище», очень взрослой. Л. сказал: «Как училка». И правда, с таким весом я выгляжу старше. Мне надо срочно сбрасывать, но сил больше бороться с собой нет. Я так устала. Я же 7 лет на нескончаемых диетах. Всегда сплошные ограничения и борьба, и главное — зачем всё это? Только лишь для того, чтобы себе нравиться, ибо людям я нравиться не стала больше. Как была невзрачной тенью для мужчин, так и осталась. Какой смысл от всей этой борьбы — и руки опускаются. Но когда смотрю в зеркало — вновь аутоагрессия. Хоть вообще не смотришься. Для других нравиться никогда не смогу, для себя если только, но стоит ли это таких мучений. Как мне примириться с лишним весом? Но я живу в социуме и этот страх будто врождённый. Трудно перестать бояться осуждения. К тому же я визуалка, меня, как и любую женщину (кажется, что любую), привлекает всё красивое. Люблю природу, она прекрасна, животных и даже людей. Я художница и всюду вокруг подмечаю красоту. И даже если мужчин на земле не останется и нравиться будет некому, то внешность и тело всё равно останется для меня важным, его гармония и красота. Я даже в старости вижу красоту — в каждой морщинке есть своя эстетика. Есть красивые бабушки и дедушки. Я помешена на красоте окружающего мира. Люблю смотреть на небо и наслаждаюсь красотой облаков, огня, деревьев. Я в этот момент переполнена чувством счастья и любви к природе.

Но болезнь никого не украшает, даже красивых кроликов. Болезнь так же является полнота: ухудшается здоровье из-за лишнего веса, общее самочувствие, в том числе и психическое. Весь организм страдает. Движения ограничены. Ходишь как медведь, всё тебе тяжело даётся. Отец мужа очень толстый и это выглядит безобразно. Вокруг столько безобразных и толстых людей, которые себе это прощают, не понимая, что ожирение вообще-то — болезнь и с ней надо бороться, а не прощать. Ожирение ограничивает жизнь. Это не только эстетический дефект. Принять свою болезнь можно впрочем, как многие приняли и оправдали. А лично у себя, например, от лишних калорий в день отёки по утрам заметила, пересыпы, головную боль. Когда лишняя еда превращает следующий день в мучение. Болит голова, безобразно выгляжу, люди вокруг к тому же тучные гоблины, и все тебя ненавидят. Кстати... да... ненавидят. Я вижу, как со мной боятся многие вокруг, с моим существованием. Отец Л. меня ненавидит в прямом смысле. Если бы не было у меня защиты в виде Л. и закона, он бы меня давно уничтожил. И я в этом уверена. Он так и рвётся мне причинить боль, высказать свою ненависть. Его сдерживает:
1. Страх моего самоубийства или отчаянного и непредсказуемого поведения, на что я вполне способна из-за боли отвержения.
2. Л., чей гнев для него нежелателен и невыносим, т.к. Л. он любит эксплуатировать. Л. очень услужливый, и с ним отношения лучше не портить. Я прощаю и даже принимаю свои недостатки, но не болезни. Маленький рост, горбинку на носу, морщинки под глазами и прочее. Но лишний вес — это уже не недостаток, это уже болезнь, и с ней надо бороться. И я не виновата, что толстею. Виновато общество всё в целом, которое создаёт такие высококалорийные продукты. Ведь можно элементарно ограниченно использовать растительное масло, а люди добавляют его всюду и везде. Растительное масло — самый высококалорийный продукт.

Сегодня утром я почувствовала сильное раздражение, когда утром вспомнила, что нужно готовить гречку, и боюсь не успеть. Утром все просыпаются, и я всем мешаю. Я со всех сил стараюсь быть как можно незаметнее и никому не мешать, но всё равно они раздражаются. Особенно отец Л. Он орёт под дверями каждый день, напивается и крушит мебель иногда. Но стоит мне с Л. начать спорить громко раз в месяц, и тут же его недовольству нет предела. Сломал ручку у нас на двери, чтобы меня успокоить. И обида прорвалась. Если до этого мы с Л. просто громко говорили, то стал делать замечание: «Хватит орать». Это был день, не ночь, когда все спят. Л. вышел в коридор и закричал на отца: «Тебе можно орать, а нам нет!? Ты орёшь каждый день, а мы должны молчать тише воды? Посмотри на себя, в глазу бревна не замечаешь!» Потом Л. зашёл в комнату и ударил кулаком по столу и заорал на меня: «Я тоже так могу орать. Давай орать!» Я молчала... а потом подумала: да, давай! Давно я не выплёскивала свою боль по-настоящему. БОЛЬ... её столько много. Я могу легко заплакать, стоит только дать возможность. Просто в слезах я больше не вижу смысла. И я закричала, кричала истерично и ревела. Кричала минут 10, просто орала без слов, погружаясь в транс от боли. Как это привычно и обычно для меня. Всю мою жизнь я кричала в небо, звала на помощь, всю мою жизнь плакала. В церкви, в которую я ходила (пятидесятников), никто не плакал так много. И стало легче. Л. был в шоке, обнимал, я не могла остановить всхлипы и слёзы. Меня трясло. А потом. Я ведь улавливаю часто ненависть людей ко мне. Попытки либо уничтожить, либо использовать. Я очень чувствительна ко злу людей. В том числе если это зло совершается к другим. Себя вижу в обижаемом, и это так же является триггером. Мне советуют, раз я такая чувствительная, ограничить информацию. Смотреть только мемы с котиками. А я считаю это деградацией. От людей и жизни не убежать, не скрыться в «мемах с котиками». Но искать специально информацию, которая триггерит, я не очень заинтересована. Хотя существует проблема — я стараюсь разобраться с психологией людей. Много читаю, чтобы понять, как устроено общество. Раньше я была очень наивной и много из-за чего совершила ошибок в общении с людьми. Например, я верила мужчинам, а они грабили, насилили и наутро выгоняли из дома. Или прямо в кустах завалят, сделают дело и испарятся. Как животные. Со мной обращались как с говном, не как с личностью или человеком. Всю жизнь так. Поэтому я пробую понять, в чём моя ошибка в поведении. И я поняла. У меня искажённый образ о мужчине. Я искала моего Бога: любящего, сильного, сострадательного, ответственного. А находила тупых, жестоких приматов. Не потому что я плохо выбираю мужчин, а потому что не могла поставить дистанцию из-за своего положения на улице между собой и ними. Хорошо их познавать через стекло, когда они в клетке. Но когда на свободе, они представляют опасность, и хуже того, через тысячи (не преувеличиваю) мужчин я не нашла даже намёка на Его качества. Л. единственный из тысяч... Он не верит в это. Он защищает мужчин, он не видел жизни, как я, и не имеет моего опыта общения с ними. Я знаю, о чём говорю. Л. — та самая игла, которую мне удалось найти в стоге сена, но теперь я изранена и от меня ничего не осталось. Все эти поиски Его искалечили меня. Наша сексуальная жизнь с Л. отсутствует. Я элементарно после стольких множественных издевательств больше не способна даже прикоснуться к другому. Я будто запретила себе — страх, что снова бросят, бесконечен. Так к этому привыкла, всегда наготове. Мне говорят: надо быть сильным и самодостаточным. Надо иметь подушку безопасности, чтобы было куда идти, когда в очередной раз прогонят. Надо вообще ни в ком не нуждаться. Но как? Я и так НИ В КОМ НЕ НУЖДАЮСЬ. У меня никого нет, ни друзей, ни родных. НИКОГО! Я совершенно одна на всём белом свете. И Л. — это единственный человек рядом. Общаться на дистанции — как товарищи, но близко к себе никого не подпускать? Легко говорить, когда есть всегда хоть какие-то близкие люди. А у меня НИКОГО! Я по жизни одна, по жизни одиночка. И вокруг хищники. А у меня рост 154 и выгляжу как ребёнок. Ношу шапку детскую с ушками и перчатки детские, не потому что хочу быть ребёнком, а мне правда просто это идёт. И это женщине 43 лет идёт детская шапка. Где это видано? Обычно это выглядит нелепо на взрослых, но на мне гармонично. И руки совсем маленькие. Л. вчера гладит мои руки и говорит: «Смотри, какие маленькие ручки, как у ребёнка». Сравнивает со своей огромной ладонью. И вот это существо (я) колола дрова, таскала тяжёлые бочки с водой на метры от дома, копала мёрзлую землю, чтобы найти последний картофель. Умирала с голоду. Выживала одна, дралась с двухметровыми мужиками: ножом и чем попало. Я билась, несмотря на рост и свою маленькость, билась кругом с монстрами в одиночку. Я стала сильной, и сила моя — в диссоциации. Когда приходит опасность и надо защитить Л., я хоть и маленькая, горло способна перегрызть даже двухметровому мужику, на смерть биться как берсерк, даже без оружия. Меня свяжет, и только развяжи — и ему конец. Столько ненависти к недомужчинам. Я ей захлёбываюсь. Я этих животных ненавижу как ничего на свете.

Жаль меня природа не наделила физической силой. Тут, к сожалению, среди этих тучных горилл мне трудно выживать с мини-пропорциями и женщиной. Тут уже не до женственности, когда столько ненавистников, желающих убивать и грабить. Мужчина по сути своей — демон: он всё разрушает, он не видит красоту. Ему только желудок набить. Это среднестатистический мужик. Таких даже мужчинами нельзя назвать. Мужчина — определённые качества: эмпатии, заботы, защиты. А то, что меня окружало всю жизнь, — это приматы, тупые, эгоистичные и агрессивные. Можно сравнить со сперматозоидами, которые только насилием и обманом могут размножаться. Они не способны любить, только притворяться. Это мусор среди людей, но без мусора не было бы конкуренции, и сокровищу, как Л., не было бы с чем сравнивать, на фоне чего сиять. Поэтому можно сказать, этот мусор тоже заслуживает существовать. Но хотелось бы всё их количество хотя бы ограничить. От них слишком много страданий всему живому, не только женщинам и детям.

Я периодически, правда, расслабляюсь, когда Л. рядом. Даже желание жить появляется. Но отец Л. и вот ещё недавний случай, мне говорят, что не всё кончено. Враги по-прежнему рядом. Будь на шухере! Сложно расслабиться, когда они кругом и всё о них напоминает. Вчера произошёл случай, когда Л. пошёл в магазин, а меня оставил возле подъезда ждать. Лучше бы ключи дал. Зачем я ждала? Ждала так послушно и глупо. Так вот, там соседи с ребёнком на санках приехали к подъезду. Мужчина очень высокий, тоже где-то метра два. Мне, маленькой, все мужики кажутся уж больно большими. Я иногда не понимаю, как выжила в таком агрессивном, полном ненависти ко мне и громадности климате. И ещё удивляюсь, зная о пытках мужчин и жестоких зверствах, которые они творили со всеми вокруг, зная об их неутолимой кровожадности, как вообще человеческий род выжил? Я читала историю России — это какая-то бесконечная жесть. Войны, насилие. Целыми деревнями с детьми и женщинами истребляли мужики. Как мы выжили? Это удивительно. Думаю, благодаря именно таким, как Л., человеческий вид ещё существует. Они — защитники жизни. Если бы не эти единицы среди уродливых обезьян, людей бы на свете давно не было. Ну так вот, этот мужчина возле подъезда подхватил ребёнка и стал открывать дверь. Его жена, тоже маленькая, смотрела на меня, стояла рядом. А я — возле подъезда. Он либо из-за своей громадности и тяжёлого ребёнка на руках не заметил, как локтем ударил мне по лицу. Может, случайно. Л. тоже часто меня ненароком задевает. Они большие и неуклюжие. Но я восприняла это как будто он подумал: «Встала тут. Мешает».

Я всем мешаю... — снова болезненная мысль. Ощущение, что я живу всем назло. Вопреки всей природе, которой я бесконечно мешаю. Отсюда желание уменьшиться, умереть, исчезнуть. Я не могу уехать подальше от цивилизации — везде люди. Они кругом меня. Куда ни убежишь от них — они рыскают по лесу, как насекомые. Я пробовала бежать далеко за город, и они там. Мне негде скрыться от них. Только если уехать далеко в Антарктиду. Но как там жить? Как выжить? Да, я привыкла выживать без света, воды и даже еды, но не настолько же. Я боюсь расслабиться. В расслабленном состоянии чувствую свою уязвимость. Поэтому, когда Л. как бы «просит» принять его ласку, я не могу. Этот глубинный страх и постоянное напряжение не дают покоя. А ещё... я смотрела лекцию по психоанализу, там рассказывалось, что мужчины, если и создают богинь, идеальных женщин, то наделяют часто мужскими качествами — воина, смелого, отчаянного, агрессивного, хладнокровного, психопатичного. А вот женщины (по себе это знаю), если создают бога мужского пола, напротив, наделяют его женскими качествами: заботы, эмпатии, силы, защиты, любви, красоты. Удивительно. Мы такие разные. Я всю жизнь Бога искала в мужчинах. Его качества. Но когда я мужчинам (даже Л.) рассказываю про Него, свой идеал, то Л. говорит: «Невозможно обладать властью, быть властным и любить. Любовь по сути загоняет в позицию подчинения. Власть и любовь несовместимы». Меня это сильно удивило. И ладно бы так рассуждал только Л., а так по моим опросам рассуждали многие мужчины. Я многих опрашивала, некоторый соцопрос провела. Не понимаю, как они могут в это верить, что обладать властью, иметь власть, как отец или мать, и любить — невозможно. Может, это для мужчин невозможно? Может, власть и любовь возможны только в материнской любви. Отцовской ведь кажется, что не существует. У них подчинение = любовь. Я вот забочусь о своей кошке, её очень люблю, имею власть над ней, но у меня не возникает чувства ей вредить. Напротив, я как за ребёнком, о ней волнуюсь, переживаю, лечу её, кормлю самым лучшим. В общем, забочусь как о своём ребёнке. Я ведь, когда кошку брала к себе, пообещала, что хоть это существо я защищу от страданий и сделаю всё для её блага. Хотя бы одно существо сделать счастливым. И я стараюсь. Злюсь на людей, для которых домашние питомцы лишь как игрушки. Для меня это мой ребёнок, и вообще я так воспринимаю всю природу. Почему-то даже собаки, если она меня съест, прощаю это. Один раз пошутила: «Если красота меня съест, то пусть ест! Красоте можно!» Природе прощаю, а мужчинам — нет! Вот ещё проблема в том, что я не чувствую себя под защитой. Я чувствую, что Л. также надо защищать. И когда ему будет угрожать опасность, я готова этим мужикам двухметровым перегрызть горло. Меня можно, конечно, связать. Можно, конечно, попытаться причинить боль, избить, искалечить. Кстати, мне сон снился, как будто мы с Л. стоим возле какого-то киоска. И подходят два парня и начинают бычить на Л. И я вступаюсь за Л. Меня эти два парня избили до полусмерти. Я лежу вся в крови на снегу, и мне некому помочь. А Л. в этот момент куда-то делся. И даже скорую никто не вызвал. То есть, даже с Л. я чувствую страх, беспокойство за его жизнь. И мне нелегко расслабиться. Л. не является защитой. Я не чувствую, чтобы она была стабильной, чтобы она стала такой, когда я могу реально расслабиться. Да, когда мы вместе с Л., мы можем преодолевать трудности, вместе бороться с жестоким миром. Мы все смертные. Л. тоже не всесильный, он не может противостоять всему миру в одиночку. Он не может быть на 100% защищённым. Ему нужна также защита. Л. тоже боится и тоже в постоянном напряжении находится, но в меньшей степени, чем я, потому что он больше доверяет миру, людям. В отличие от меня, которую трясёт на людях, когда приходится общаться: у меня всё внутри сжимается от страха. Я контроль над собой теряю, в диссоциацию впадаю. То Л. может общаться с другими людьми, держит дистанцию от них. Он умеет так держать дистанцию, чтобы не подпускать их близко. Общаться на нейтральные темы, на темы, которые не касаются его личности. Но каждый раз, когда он хоть немного приоткроет занавес личности, своих, например, увлечений, он чувствует беспокойство. Может этим беспокойством страдать целую неделю, потому что для него очень важно — отвергнут его или нет. Потому что это отвержение не даёт ему стабильность социализации. Без социума мы все погибнем. Мы можем себя строить сколько угодно индивидуалистами, независимыми, никто нам не нужен. Но по факту мы очень зависимы от людей. И без людей нам не выжить. И вот эта двоякая ситуация, когда вокруг нас все нас ненавидят, и мы их ненавидим, но мы вынуждены приспосабливаться, снижать агрессию, чтобы не быть погрызанными и других не погрызть. А у меня в этом плане ещё хуже ситуация. Если Л. может просто снижать и скрывать эту агрессию за шутками, за юмором, то я — я не могу скрыть свой страх. Он настолько захлёстывает, страх дикий перед людьми, а навыков общения у меня никаких нет. Я с людьми в реальности не общалась, только в Интернете. И если в реальности я с ними общалась когда-то очень давно, то это было в состоянии опьянения. Я много раньше пила, чтобы заглушить страх. У меня не было других средств. Это было даже не общение, а какие-то очень короткие, лаконичные слова. Я пыталась разговаривать, точнее, они со мной пытались, и я просто отвечала. И они чувствовали, что я беззащитна, и поэтому они считали, что вправе делать со мной всё, что захотят. Родных можно сказать, у меня нет. Поэтому мне и больше боли досталось, чем всем остальным. Если дети-сироты могут объединяться в стаи, в коллективы и вместе друг другу помогать выживать, и у них своя там иерархия, то мне не с кем было объединиться. Я из-за своей аутизации или шизотипии была не принимаема нигде абсолютно. Ни в церкви, куда я ходила, — там меня тоже изгнали. Меня выгнали из двух церквей. Ни дома. Я пыталась найти в церкви поддержку, но там даже я оказалась ненужной, потому что они поняли, что я неисправима. Они думали, что я вольюсь в коллектив и буду служить церкви. Я буду приносить пользу обществу церковному. Но вместо этого от меня не обнаружили никакой пользы за 12 лет. Я только стояла, несчастная, больная и закрытая, и молчаливая возле окошка и тихо молилась. Ни с кем не общалась. Всегда одна. Их это начало раздражать. Они поняли, что от меня так ничего не добиться, и решили от меня избавиться. Отсюда их ненависть ко мне. Да, в церкви тоже существует ненависть к людям, которые не вписываются в их коллектив. Они становятся изгоями, как и везде.

Снова в человеке ошиблась. Р. с Украины казалось, что меня понимает, но это было притворство. Он сам признавался, что нужно быть лисой. Но лиса из него глупая, и рано или поздно эмпаты эту черствую и глупую лису начинают распознавать. И быть ему тогда одному. Он не способен на длительные отношения, потому что в длительных отношениях он злоупотребляет доверием, скрывает свою черствость и неспособность к эмпатии. С ним может дружить только такой же сухой, глупый и жестокий человек, но не я.

Я не люблю, когда у меня в ЧС сидят люди. Моя «клетка» должна быть такой же белой и чистой, как и всё окружающее пространство. Когда какой-то обиженный сидит в моей клетке, мне некомфортно. Это моя клетка, и быть в ней достоин только избранный, а не всякий, кто попало. И я её периодически чищу от всяких индивидов. И чистила многократно до этого случая, и все благополучно уходили из неё и забывали обо мне, кроме этого «банного листа». Попадает в неё за плохое поведение, отсидит срок и потом снова начинает вредить моей психике по кругу — рецидивист. Гадит он, ретравмируя, как это у Ф.: «сама виновата», или «прости, забудь и отпусти», или «не понимаю твоей боли, носишься с ней постоянно». Я ему: «Тебя на живую режут — попробуй тут хотя бы не орать!» Он не понимает элементарные вещи: как можно орать от боли? Как можно не думать об аде вокруг, когда  ты борешься в нем за своё выживание? Сидит там в своей благополучной Европе, в безопасности, и осуждает человека, который на грани между жизнью и смертью, который страдает и больше не выносит эту жизнь. Как бы мне хотелось, чтобы он прошёл через все круги ада, которые прошла я, — тогда бы он стал понимать меня лучше. Да и как может быть человек философом, когда таких простых вещей не способен понять? Ещё на философа учится. У него резонёрство и зацикленность на одной теме — Хайдеггера. Больше он ни одной книги за последнее время не прочитал. Например, по психологической травматологии, ту же книгу Джудит Херман. Так и умрёт в неведении о том, как работает психическая травма и почему нельзя так просто взять «простить, забыть и отпустить».

У него недиагностированный аутизм. Он его сам в себе выявил, когда-то пытаясь объяснить своё равнодушие к страданиям других. Но когда человек сам «выявляет» у себя расстройство, чтобы объяснить своё равнодушие, это чаще всего попытка легитимизировать свою жестокость, снять с себя ответственность за боль, которую он причиняет, и сказать: «Я не плохой, я просто нейроотличный, с меня взятки гладки». Современные исследования в области нейробиологии и психологии в пух и прах разбивают старый миф о том, что люди с расстройством аутистического спектра лишены эмпатии. Аутичные люди часто обладают колоссальной, иногда даже выжигающей гиперэмпатией. Они могут невероятно глубоко сопереживать чужой боли, но они не знают, как это правильно показать. Как гениально описано у Джудит Херман, абьюзивные и нарциссичные структуры всегда пытаются перевернуть реальность так, чтобы жертва чувствовала себя виноватой в том, что ей больно. Даже если у него есть какие-то аутичные черты, это никогда не оправдывает сознательное добивание человека, который находится на грани жизни и смерти.