Глагол совершенного вида

Иннокентий Ильич по своей природе был непуглив. Его не страшили змеи, пауки и прочие мелкие гады. Сердце его не билось чаще при виде покойников, дыхание не сбивалось от высоты, а, встречая дворовую собаку, он волновался исключительно за содержимое своих пакетов, вкусно пахнущих краковской колбасой. В общем, почти ничто не пугало нашего героя — кроме проклятых глаголов.

Вы не подумайте: конечно, не все глаголы повергали Иннокентия Ильича в трепет. И даже не переменчивые окончания и нелюбимые со школы «-тся» и «-ться» лишали его душевного равновесия. Лишь один глагол тревожил этого отважного человека: глагол «захомутать».

Обманчиво классифицируемый теоретиками русского языка как глагол совершенного вида, он всеми доступными способами отдалял от совершенства жизнь нашего дорогого Иннокентия Ильича. Дело в том, что именно это злобное лексическое недоразумение отобрало у него всех близких друзей. Прикидываясь саркастическим и игривым, за последние десять лет оно хищно стрескало все любимые занятия Иннокентия Ильича!

Сперва мерзкий глагол полакомился астраханской рыбалкой с Игорем Тихомировым, на которую они выезжали каждый апрель без малого пятнадцать лет. Следом в ненасытную глотку полетел Грушинский фестиваль, на который они ездили с Петькой и Славиком, друзьями детства, продолжая традицию, начатую ещё их родителями. Не поперхнулся, обгладывая косточки понедельничных турниров в любительской лиге «Что? Где? Когда?», на которые его когда-то затащила Светка, сказав, что его эрудиции стыдно пылиться в книжном шкафу — и надо использовать её на пользу команде с литературным названием «Малые паруса». Даже простыми вылазками в любимый бар и редкими летними ночёвками на Истре не побрезговал: съел без соуса и гарнира.

Иннокентий Ильич давно разглядел истинную сущность этого мерзопакостного глагола и знал, что нет для человека худшей участи, чем оказаться захомученным. Не было у Иннокентия Ильича ни малейших сомнений, что именно это «захомучение» произошло с его близкими друзьями и нанесло непоправимый ущерб его собственной судьбе.

Но хуже всего было то, что этот паршивец имел свойство подло подкрадываться в моменты наибольшей душевной расслабленности. Вот, к примеру, сегодня вечером, на дне рождения матушки Натальи Прокофьевны, глагол напал прямо во время подачи горячего. Вместо заслуженного наслаждения уткой с апельсинами, покрытой медовой глазурью, — так славно она получалась только у Натальи Прокофьевны, сколько ни пытались повторить рецепт все четыре его несостоявшиеся невесты, — пришлось отбиваться от захомученической атаки со стороны тётки по отцовской линии.

Дважды овдовевшая Василиса Павловна считала брак идеей достойной и обязательной, а напоминание об этом всем свободным и счастливым членам семьи — своим долгом. Иннокентий Ильич в глубине души был убеждён, что мужья Василисы Павловны с её позицией были бы в корне не согласны, но, не имея возможности заполучить их в союзники, обычно малодушно ретировался с поля боя в сторону безопасной и вкусно пахнущей кухни. Увы, в этот раз нападение было совершено донельзя некстати: кусок утки шмякнулся в его тарелку под аккомпанемент тётушкиного голоса, интересующегося, не удалось ли ещё Марине захомутать Иннокентия Ильича и как долго им ждать новых носителей гордой фамилии её драгоценного отца, безвременно почившего в какие-то жалкие восемьдесят три года.

Отметив, что, кроме благозвучного, но, увы, совершенно бесполезного в быту звания Вознесенских, патриарх не оставил будущим правнукам никакого наследства, Иннокентий Ильич мысленно помянул и дедушку, и надежды на приятный вечер. Смотреть на Марину не хотелось — понятно же, что проклятый глагол баламутил ей кровь и давал в голову не хуже армянского коньяку. Причём чем больше будет выпито, тем меньше шансов избежать серьёзного разговора, который кончится известно каким аккордом: трезвучием хлопающей двери, демонстративно громкого всхлипывания и стихающего цокота каблуков по подъездной лестнице. Пришлось отшучиваться и экстренно менять тему на предстоящие выборы.

Отвлечь тётку удалось, но он всё равно слышал, как Марина тихонько плакала в уборной. А слёз любимой женщины Иннокентий Ильич не мог простить никому: ни тётке, ни тем более проклятущему глаголу.

Зачем нормальному здоровому человеку хотеть замуж, Иннокентий Ильич понять не мог. Сам он своей жизнью был доволен абсолютно и как мог берёг их с Мариной простое человеческое счастье от немытой посуды, очереди в детсад и вездесущего запаха молочной отрыжки, сопровождавшего всех захомученных друзей на манер модного в этом сезоне парфюма. Марина его усилия замечала слабо и оценивала прохладно, чем немного задевала Иннокентия Ильича. Не то чтобы он старался ради похвалы, но благодарность всегда красит женщину в глазах мужчины. Увы, злобный глагол исподтишка травил его прекрасную спутницу и всё чаще толкал её на саботаж: одних только предложений съехаться за последние полгода поступило три штуки. И это если не считать полупрозрачных намёков и рассуждений о великих экономических выгодах совместного проживания.

Иннокентий Ильич понимал, что в схватке с давним врагом его шансы, по самым оптимистичным расчётам, — один к двум. Два варианта развития событий Иннокентий Ильич рассматривал как разгромное поражение: если Марина уйдёт от него на поиски мужа и если роль мужа всё же достанется ему самому. Выигрышем же считалось сохранение статус-кво, при котором общий быт и штамп в паспорте оставались несбывшимися кошмарами.

Для достижения заветной цели у Иннокентия Ильича была разработана целая стратегия. Было понятно, что вопрос рождения детей будет будоражить Марину ещё максимум пять лет. Ещё пару лет он закладывал на то, чтобы Марина оплакала свою пустоцветную судьбу, смирилась с упущенной, пусть и сомнительной возможностью и рассмотрела все плюсы своего положения. Итого через семь лет должно было начаться ничем не омрачаемое «долго и счастливо», которое могло продлиться от двадцати до тридцати лет — в зависимости от щедрости судьбы и мастерства коронарных хирургов.

Чтобы отвоёвывать внимание Марины у безжалостного глагола-узурпатора, Иннокентий Ильич использовал тактические хитрости. Во-первых, перед визитами в дома охомученных друзей он ненавязчиво демонстрировал ей фотографии радушных хозяек — причём исключительно до замужества и счастливого материнства. В гостях он всегда старался повернуть диалог таким образом, чтобы прекрасные половины его друзей имели возможность посетовать на состояние своих зубов, волос и мебели. После визитов рассыпался в комплиментах Марине, сумевшей в свои сорок два года сохранить не только осиную талию, но и свой студенческий размер одежды.

Кроме того, не реже двух раз в год он решался на отвлекающие манёвры. Денег было жалко, но эффект стоил того: после круиза на Валаам, к примеру, Мариночка три месяца благостно улыбалась и тему брака не поднимала — разве что в церковь ходила чаще обычного. Но это скоро прошло.

В качестве тяжёлой артиллерии выступали красивые жесты. Они решали важнейшую задачу: создавали ощущение постоянного развития отношений. Этот урок Иннокентий Ильич выучил ещё в свои тридцать: женщинам почему-то просто необходимо, чтобы был виден следующий шаг. Поскольку честный ответ на вопрос «Куда ведут наши отношения?» неизбежно приводил к разрыву, Иннокентий Ильич разработал формулу медленного движения. Раз в полгода он решался на красивый жест, декларирующий серьёзность его намерений. Позади уже остались некоторые сданные бастионы: знакомство с друзьями и родителями, выделенное место в шкафу, указание Марины в качестве экстренного контакта в медицинской страховке. Иннокентий Ильич знал, что следующий жест обойдётся ему в пятьсот рублей, но стоить будет очень дорого: Марина давно уже намекала, что с ключами от его квартиры она могла бы спать на час дольше и сама выходить на работу. Что же, как раз на случай вроде сегодняшнего в тумбочке лежали дубликат ключа и парные брелоки с одинаковыми надписями «Её ключ от королевства» и «Его ключ от королевства», заблаговременно купленные в переходе у университета. Что же, подумал Иннокентий Ильич, завтра он вручит их Марине, и инцидент с тёткой будет исчерпан.

Наутро Иннокентий Ильич проснулся в прекрасном настроении. Звонко зевнув и медленно, по-кошачьи потянувшись, он открыл глаза. Марины рядом не было — наверное, она уже встала, чтобы приготовить завтрак. Иннокентий Ильич чуть не прыжком встал с кровати, натянул свой уютный халат и нашарил в тумбочке заготовленную связку ключей. Насвистывая «Последнюю электричку», он беззаботно пошлёпал на кухню.

Кухня встретила его пронзительной тишиной. Нетронутая плита печально поблёскивала гладкой поверхностью. На столе лежала записка: «Кеша, я ухожу. Желаю тебе счастья в твоей свободной жизни. Пожалуйста, не звони».

Невидимый хомут треснул и с ощутимым грохотом упал на землю. В сердце закололо, и вдруг Иннокентию Ильичу стало ужасно зябко: несмотря на тёплый июль за окном, захотелось укутать голую шею тёплым шарфом. Не в силах сделать шаг, он растерянно стоял с листком бумаги в руках. Внезапно подумалось: как же сильно всё-таки портят мужчинам жизнь некоторые совершенные глаголы.