От Наивного Михеля к Железному Фрицу

Перед вами, мои дорогие читатели, что;то вроде исторической пьесы в шести актах с прологом и эпилогом, в которой раскрывается тевтонское коварство.

Автор написал её для тех, кто думает, что две мировые войны начала не Германия или, по крайней мере, вина Германии в их развязывании минимальна, потому что Германию «спровоцировали» Николай II, Черчилль, Сталин, «сионские мудрецы», Труффальдино из Бергамо, кот Матроскин, инопланетяне и т. п. Элементы провокации были — никто с этим не спорит. У автора другая цель — показать, что Германия и без этих провокаций была той ещё сама себе Буратиной.

Пролог, в котором немцы учатся решать проблемы не сотрудничеством, а насилием

Германская экспансия на Восток начиналась без всяких пангерманских планов, без Шлиффена и без Гитлера — с простого и понятного дела: уничтожения и ассимиляции целых народов. Это был честный, прямой, можно сказать, ремесленный подход.

С VIII века германские племена расширяли владения к востоку от Эльбы. Карл Великий положил начало систематическому покорению полабских славян. К XII веку экспансия приобрела масштабный и организованный характер: герцог Саксонии Генрих Лев уничтожил славянский город Зверин (ныне Шверин), истребив его население; исчезли с карты города Држдяне (на их месте возник Дрезден), Копаницы (Кёпеник), Будишин (Баутцен), Горелица (Гёрлиц), Староград (Ольденбург). Ничего личного — просто «жизненное пространство».

На острове Рюген — древнем Руяне, сакральном центре балтийских славян, — существовало княжество руян. В 1168 году датский король Вальдемар I при поддержке саксонцев взял Аркону, главный город руян, разрушил храм Святовита, сжёг идол и разграбил сокровищницу. Руян насильно крестили, а отказавшихся убивали. К 1325 году пресёкся последний руянский князь, а к 1404 году, как сообщает померанский хронист Томас Канцов, умерла старуха Голицына — последняя на острове, знавшая вендский язык. Остров окончательно стал Рюгеном. Культурный обмен, так сказать, прошёл успешно — одна из сторон полностью исчезла.

Не менее трагичной была судьба ливов — финно-угорского народа, населявшего побережье будущей Латвии. С конца XII века немецкие крестоносцы стали покорять ливов мечом. Те сопротивлялись, крестились и «смывали» крещение, убивали чужаков — но силы были неравны. В 1202 году на их земле был основан Орден меченосцев, в 1201 году — Рига. Ливы были порабощены, а их дальнейшая ассимиляция привела к практически полному исчезновению народа.

Самым масштабным актом средневековой германской экспансии стало покорение Пруссии. Тевтонский орден, приглашённый в 1226 году польским князем Конрадом Мазовецким, за полвека — с 1230 по 1283 год — полностью подчинил пруссов. Покорённые насильственно крестились, несогласные истреблялись. За каждым восстанием следовало жестокое подавление: после Великого прусского восстания 1260–1274 годов выжившие пруссы лишились большинства прав и были закрепощены. На их земли пришли немецкие колонисты, замки и города стали опорными пунктами германизации. Племенная знать перешла на язык завоевателей к концу XIV века, а сельское население ещё долго оставалось этнически прусским — но постепенно растворялось среди германоязычного большинства. Последние носители прусского языка исчезли в начале XVIII века.

Так формировался механизм, который будет воспроизводиться снова и снова: захват территории ; покорение или истребление коренного населения ; колонизация немецкими переселенцами ; ассимиляция остатков. Решение национальных задач — обеспечение землёй, ресурсами, «жизненным пространством» — достигалось не сотрудничеством с соседями, а их покорением. Рыцарские ордена — Тевтонский, Ливонский, Орден меченосцев — были инструментами этой экспансии, сочетавшими военную силу, религиозное оправдание и организованную колонизацию. Можно сказать, это был первый немецкий «конвейер» — конвейер этноцида.

Интерлюдия о том, как раздробленная Германия не могла прокормить себя и немцы массово уезжали

После распада Священной Римской империи (формально — в 1806 году, но фактически раздробленность существовала веками) Германия представляла собой конгломерат десятков княжеств и вольных городов. Ресурсов для обеспечения растущего населения не хватало. Эмиграция стала массовым явлением — что, в общем, понятно: если дома нечего есть, а соседи по комнате (княжеству) тоже голодные, логично поискать счастья в другом месте.

Уже в XVII веке немцы покидали родину по экономическим и религиозным причинам — главным направлением были Венгрия и Румыния. В XVIII веке Екатерина II открыла дорогу немецкой колонизации в России. К середине XIX века основным направлением стал американский континент: к началу Второй мировой войны из Германии выехало свыше 6 млн немцев, 75% из них — в США.

Эмиграция имела и климатические причины: после извержения вулкана Тамбора в 1815 году — «год без лета» — неурожай и голод вызвали волну исхода из юго-западной Германии. Зимы 1829–1830 годов, засуха 1846 года — каждая природная катастрофа подталкивала немцев к отъезду. Религиозные войны и преследования усиливали этот процесс.

Внутри Германии наблюдался и другой феномен — «Остфлюхт» (Ostflucht): массовый отток населения с восточных территорий в индустриальные районы запада и за океан. С 1850 по 1907 год восточные области покинули 2,3 млн человек, а прибыли лишь 358 тысяч. На их место приходили польские и украинские подёнщики из Российской империи — что вызывало у немецкой администрации панику «ползучей славянской иммиграции». Славяне, как известно, имели дурную привычку жить и работать на землях, с которых немцы почему-то ушли.

Экскурс о том, как ассимилированные народы становятся лучшими немцами, или Парадокс Клаузевича

Одним из самых парадоксальных и, пожалуй, самых мрачных результатов германской экспансии стало то, что ассимилированные народы зачастую превращались в более ревностных немцев, чем сами немцы. И происходило это по совершенно логичной причине: покорённому нужно было доказать свою лояльность завоевателю. Проще говоря, выслужиться. И выслуживались — с таким рвением, что старопрусские юнкеры в восточных землях смотрели на них как на людей, мягко говоря, чрезмерно старательных.

По данным исследований, опубликованных ещё в ГДР, около 30% жителей восточной части Германии носили фамилии славянского происхождения. Фамилии оканчивались на «-ов» (фон Белов — Белов, фон Масов — Масов, Бадров, Бредов, Бухов), на «-иц» (Клаузевиц — от Клаузевич, Лейбниц — от Лейбнич, Дёниц — от Дёнич), на «-ин» (Визин, Белин, Волин). Славянский суффикс «-ич» в немецком превратился в «-иц». Сама столица Германии — Берлин — носит славянское имя. Как, впрочем, и Дрезден, Лейпциг, Шверин, Росток, Бранденбург.

Карл фон Клаузевиц — прусский военный теоретик, чей труд «О войне» стал настольной книгой Мольтке и Шлиффена, — происходил из Клаузевичей. Готфрид Вильгельм Лейбниц, великий философ и математик, — из Лейбничей. Гросс-адмирал Карл Дёниц — из Дёничей. Фердинанд фон Цеппелин — от славянской Цаплин. И это не упоминая бесчисленных фон Беловых, фон Тресковых, фон Леебов, фон Масов и прочих «чистокровных арийцев», чьи фамилии звучат как перекличка на собрании в каком-нибудь смоленском селе.

Но настоящий триумф ассимиляции — это вермахт. Фельдмаршал Фёдор фон Бок, командовавший группой армий «Центр» в нападении на СССР, носил русское имя (мать, Ольга Фалькенхайн, была наполовину русской) и имел русские корни. Фельдмаршал Эрих фон Манштейн, автор плана захвата Франции и один из главных стратегов войны на Востоке, при рождении носил фамилию фон Левински — от польско-кашубских предков. Хайнц Гудериан, создатель танковых войск вермахта, — фамилия, вероятно, от славянского «Гудерьян». Отто Скорцени, главный диверсант Третьего рейха, — от польской деревушки Скоженцин. Вильгельм фон Лееб, организатор блокады Ленинграда, — фамилия, в которой славянский корень виден невооружённым глазом.

И вот эти люди — потомки покорённых славян, ливов, пруссов, кашубов, полабов — командовали армиями, которые шли уничтожать славян. Не потому, что забыли своих предков — они их действительно не помнили, — а потому, что система германизации была устроена так: чем сильнее в тебе кровь «низшего» народа, тем яростнее ты должен доказывать, что ты настоящий немец. Доказывать — жестокостью, верностью, готовностью убивать тех, кто похож на твоих давних предков.

Так выработался особый «нордический» психотип немца, лишённого эмпатии к представителям других народов. Это не первобытная жестокость — она тоньше и страшнее. Это жестокость человека, который уничтожил в себе память о собственных корнях и теперь мстит миру за эту утрату. Когда Гиммлер говорил: «Наша задача — не германизировать Восток в старом понимании, а видеть, что на Востоке живут люди чистой немецкой крови», — он, сам носитель фамилии с неясной, возможно славянской этимологией, описывал именно этот механизм. Не ассимилировать, а стереть. Не научить чужому языку, а уничтожить чужую память — как когда-то уничтожили память его собственных предков.

Генрих Гейне, великий немецкий поэт еврейского происхождения, иронизировал над этим феноменом: ассимилированные евреи Германии были самыми рьяными немецкими патриотами — пока Германия не решила, что они недостаточно немецкие. То же самое происходило и со славянскими корнями: чем глубже они были спрятаны, тем громче звучал немецкий патриотизм. С одной стороны — логично. С другой — жутковато.

А лужичане — последний славянский народ, сохранившийся на территории Германии, около 60 тысяч человек в Лужице, — в годы нацистской диктатуры были полностью запрещены, их интеллигенция репрессирована. В годы ГДР им дали культурную автономию. После объединения Германии — формально признали национальным меньшинством. Но десятки лужицких деревень были снесены ради добычи бурого угля. Ассимиляция продолжается — только теперь она называется «экономической необходимостью».

Экскурс о трёх лицах немецкого характера: наивный Михель, тевтонская хитрость и железный Фриц

Немецкий фольклор, этот неисчерпаемый источник народной мудрости, подарил миру образ, без которого невозможно понять немецкую историю. «Немецкий Михель» (deutscher Michel) — национальная персонификация Германии: простодушный, добродушный, немного тугодум, в ночном колпаке, не интересующийся политикой и терпеливо сносящий все невзгоды. Он — воплощение «уютной Германии» Бидермейера, Германии клецек и пива, Германии, которая не хочет никого трогать и просит не трогать её. Как жаловался Михель в пропагандистской листовке 1642 года:

«Я немец Михель, родной мне отсель
Стал чужд разговор — вот стыд и позор.
Язык наш беднеет, ведь все тяготеют
Ко шведским словам — вот стыд им и срам.
И каждый портной тут и там вразнобой
Лепечет отныне слова на латыни,
Французском, чухонском, да хоть на японском.
Хороший малец, да вот только глупец».
Пока Германия слаба и раздроблена, Михель — именно такой: добрый, туповатый, работящий. Он эмигрирует, потому что дома нечего есть. Он терпит князей, терпит раздробленность, терпит всё. В карикатурах XIX века он изображается в ночном колпаке — символе постоянного сна. Политический лозунг «Проснись, Михель!» (Michel wach auf!) возникает именно тогда, когда кто-то начинает подозревать, что Михелю пора проснуться.

Но вот Германия объединяется. Михель просыпается — и выясняется, что под ночным колпаком скрывалась отнюдь не простота. Наивный Михель мутирует. Сначала он обретает «тевтонскую хитрость» — ту самую, которая не имеет ничего общего с моралью, но имеет всё общее с эффективностью. Бисмарк, путём дипломатических манипуляций спровоцировавший Францию на объявление войны, — это уже не Михель. Это Михель, научившийся играть в шахматы чужими фигурами. «Эмсская депеша», которую Бисмарк так сократил, что она стала оскорбительной для Франции, — классический пример тевтонской хитрости: формально не ложь, фактически — провокация. Когда Бисмарк говорил: «Политика есть искусство приспособляться к обстоятельствам и извлекать пользу из всего, даже из того, что претит», — он описывал именно эту стадию.

А потом, когда Германия набирает полную силу, Михель мутирует окончательно — в «железного Фрица». Фриц — уменьшительное от Фридрих, типично немецкое имя. Барбаросса (Фридрих I), Фридрих Великий, Фридрих Паулюс — все носили одно имя. В России «фрицами» стали называть всех немцев во время войн. Бисмарк был «железным канцлером» (Eiserner Kanzler). «Железный Густав» — прозвище, которое немцы дали штурмовику Ил-2, наводившему на них ужас. «Железный солдат» — символ германской пропаганды Первой мировой: деревянная фигура, в которую патриоты забивали гвозди, плата за которые являлась пожертвованиями на войну. «Железо и кровь» — формула Бисмарка. Железо вообще любимый немецкий металл — он не гнётся, а значит, не нуждается в эмпатии.

Железный Фриц — это Михель без колпака и без совести. Он не хитрит — он действует. Он не приспосабливается — он подчиняет. Тевтонская хитрость была всего лишь переходной стадией: хитрость нужна, пока сил ещё не хватает для прямого действия. Когда сил хватает — хитрость сменяется прямым насилием. Ирония в том, что железный Фриц и наивный Михель — один и тот же человек. Просто в разных фазах немецкого государственного цикла.

Восточнопрусские анекдоты хорошо иллюстрируют этот двойственный характер.

Прусский «маленький Фриц» — аналог нашего Вовочки — на уроке называет пословицу: «Один глупец способен озадачить нескольких мудрецов». Учитель в ярости требует «приличную» пословицу. Фриц выдаёт: «Право — на стороне сильного». Учитель грозит наказанием. Фриц, в слезах: «Удел праведника — страдание». Итог: поход к директору.
В этом вся история германской внешней политики в трёх репликах школьника.

Другой прусский анекдот:

Господина Лемана никогда не видели довольным. Как-то его пригласили в гости — единственный раз в жизни он выглядел счастливым. На вопрос, доволен ли он, ответил: «Доволен. Но недоволен тем, что доволен».
Это, в сущности, формула немецкого отношения к собственным успехам: достижение никогда не приносит удовлетворения, а лишь страх, что его могут отнять.

А вот анекдот, записанный со слов Суворова.

Когда русский адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков одержал победы над турецким флотом и покорил Корфу, немецкий офицер, знавший об этих событиях, обратился к нему: «Ах! Да! Господин адмирал фон Ушаков здоров». Суворов сказал ему с гневом: «Возьми к себе своё фон; раздавай, кому хочешь; а победителя турецкого флота называй Фёдор Фёдорович Ушаков».
Немец автоматически приставил «фон» к русской фамилии — потому что в его картине мира значимый человек не может быть без «фон». Это очень характерно: немец не столько высокомерен, сколько не способен представить, что человек без «фон» может чего-то стоить.

Немецкие анекдоты времён нацизма тоже показательны.

Гитлер и Геринг стоят на вершине берлинской радиовышки. Гитлер говорит, что хотел бы сделать что-нибудь, что поднимет настроение берлинцев. «Почему бы тебе просто не спрыгнуть, Адольф?» — предлагает Геринг.
Или:

Гитлер посетил сумасшедший дом. Все пациенты отдают нацистский салют. Один не поднимает руку. «Почему ты не отдаёшь честь?!» — рявкает Гитлер. «Мой фюрер, я же медбрат, а не сумасшедший».
За этот анекдот в 1944 году берлинку Марианну К. казнили. «Железный Фриц» шуток не понимал.

Акт I, в котором Германия объединяется и открывает для себя шпионаж как национальный спорт

Франко-прусская война 1870–1871 годов стала поворотной точкой. Германия объединилась под эгидой Пруссии, получила колоссальную контрибуцию и аннексировала Эльзас и Лотарингию. Михель проснулся.

Карл Маркс в «Критике Готской программы» охарактеризовал прусско-германскую империю как государство, которое «представляет собой не что иное, как обшитый парламентскими формами, смешанный с феодальными придатками и в то же время уже находящийся под влиянием буржуазии, бюрократически сколоченный, полицейски охраняемый военный деспотизм». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 19, с. 24–25)

Фридрих Энгельс добавил, что «то, что было верно после Садовой и разделения Германии, подтверждается и после Седана и основания священной германской империи прусской нации». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 18, с. 497)

Бисмарк, «железный канцлер», сформулировал свои принципы управления с убийственной честностью: «Сила выше права», «Хороши любые средства, если это служит интересам государства», «Формальную ответственность за возникновение войны нужно перенести на противника». Наивный Михель, который в начале карьеры участвовал в 25 дуэлях и будил друзей выстрелами в потолок, превратился в мастера тевтонской хитрости.

Но за блестящими победами Пруссии стоял человек, о котором генералы предпочитали не говорить за обедом. Вильгельм Штибер (1818–1882) — начальник прусской политической полиции, доверенное лицо Бисмарка, «король шпионов», как назвал его восхищённый Вильгельм I. Этот человек создал первый в мире систематический аппарат разведки и контрразведки и заодно показал, что война — это не только артиллерия и кавалерия, но и тотальный террор против мирного населения.

Штибер был человеком безупречного профессионализма и абсолютного отсутствия стыда. Он лично разъезжал по Австрии в 1866 году, переодетый торговцем статуэток Девы Марии и порнографическими картинками, собирая сведения о дислокации австрийских войск. Три тысячи его шпионов наводнили Австрию — и Пруссия выиграла войну за пару месяцев.

К франко-прусской войне 1870–1871 годов Штибер подошёл во всеоружии. Он утверждал, что имел во Франции до 40 тысяч шпионов (реально, видимо, 10–15 тысяч, но легенда работала). Его агенты — прислуги, гувернантки, буфетчицы, проститутки, торговцы — знали о Франции больше, чем сами французы. Штибер обеспечил прусский генштаб сведениями о пропускной способности французских дорог, мостов, запасах продовольствия в каждом населённом пункте. Пруссаки знали Францию лучше, чем французы, — что, в общем, и решило исход войны.

Но Штибер не ограничился шпионажем. Во время оккупации Франции он организовал беспощадный террор против мирного населения. Жителей расстреливали за то, что они «слишком долго» смотрели на проходящие немецкие военные поезда или кавалерийские колонны. Если через деревню проходила прусская военная часть, жители обязаны были закрывать ставни и не выходить на улицу — нарушителей ждал расстрел. Любой француз, заподозренный в том, что ему стало известно о состоянии вооружённых сил Пруссии, подлежал смерти. Штибер ввёл военную цензуру, проверяя всю личную переписку в войсках, а широкой публике сообщались заниженные цифры потерь.

Во время мирных переговоров Штибер переоделся лакеем и прислуживал французскому делегату Жюлю Фавру, тайком просматривая всю его корреспонденцию. Бисмарк, который сам приглашал Штибера обедать в своей палатке (штабные офицеры брезговали), мог быть доволен. Японцы в 1870-х годах приезжали к нему учиться — и были, по свидетельствам, весьма способными учениками.

Акт II, в котором Германия обкатывает пулемёты на африканцах

Имея под рукой отличные пулемёты и колониальные амбиции, Германия направилась в Африку — где местное население, к сожалению, не читало Клаузевица и не имело своего Штибера.

В 1904 году народ гереро в Германской Юго-Западной Африке (нынешней Намибии) поднял восстание против колонизаторов, которые захватывали их земли, угоняли скот и насиловали женщин. Кайзер Вильгельм II направил туда генерала Лотара фон Трота с боевым приказом: «Пощады не давать! Пленных не брать. Убивайте, сколько сможете!»

Фон Трота отнёсся к заданию творчески. 11 августа 1904 года в битве при Ватерберге он применил 14 пулемётов против гереро, значительная часть которых имела лишь традиционные палицы. Имея подавляющее огневое превосходство, немцы загнали выживших в пустыню Калахари, отравили колодцы и перекрыли пути патрулями. 2 октября 1904 года фон Трота издал знаменитый «приказ об уничтожении»: «Внутри германских границ каждый гереро с оружием или без оного, со скотом или без оного должен быть расстрелян, я больше не принимаю женщин и детей, а гоню назад к их народу или приказываю стрелять по ним».

Результат: из 80 тысяч гереро выжили около 15 тысяч истощённых беженцев. Из 20 тысяч нама — 10 тысяч, 50%. Выживших поместили в концентрационные лагеря — первые в истории. Там их заставляли работать на немецких предпринимателей, и многие погибли от непосильного труда и истощения. Deutsche Welle в 2004 году признала: именно в Намибии немцы впервые применили метод содержания заключённых мужчин, женщин и детей в концлагерях. Тренировка перед основным выступлением, можно сказать.

В Германской Восточной Африке (нынешние Танзания, Бурунди, Руанда) восстание Маджи-Маджи в 1905–1907 годах унесло до 300 тысяч жизней. Германия потеряла во всех колониальных войнах около 1500 человек. Соотношение потерь — примерно 1 к 250 — говорит само за себя. Никаких военных преступлений, чистая работа.

Кайзер Вильгельм, узнав о критике методов фон Трота, невозмутимо ответил: «Законам войны в Африке это соответствует». Даже германский канцлер фон Бюлов возмутился и сказал императору, что это не соответствует законам ведения войны. Но Вильгельм знал законы войны в Африке лучше своего канцлера.

Акт III, в котором Германия косплеет гуннов

Если средневековые ордена и прусские кампании показывали механику германской экспансии — захват, крещение, истребление, германизацию, — то рубеж XIX–XX веков обнажил её идеологию в самой откровенной форме. Её манифестом стала знаменитая «гуннская речь» кайзера Вильгельма II, произнесённая 27 июля 1900 года перед отрядом немецких солдат, отправлявшихся в Китай подавлять восстание ихэтуаней.

Перед строем кайзер произнёс слова, которые в Европе прозвучали как вызов самой идее цивилизованного ведения войны: «Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, так пусть и имя немцев в Китае станет известно таким образом, чтобы ни один китаец никогда впредь не посмел косо взглянуть на немца». Это была не просто риторика — это была декларация права на устрашение и тотальное насилие как инструмент имперской политики. Образ «гунна» здесь был сознательно выбран как антитеза «цивилизованности»: кайзер предлагал немцам принять роль варваров, чья сила должна внушать ужас.

Речь мгновенно стала международным скандалом. Европейские газеты писали о «варварском тоне» германского императора; даже союзники Германии морщились. Но в самой Германии её встретили с энтузиазмом: для части общества она стала подтверждением «решимости» и «силы» империи. В пропагандистских открытках и карикатурах кайзер представал то в доспехах Аттилы, то во главе орды, сметающей «азиатские полчища». Немецкие сатирические журналы обыгрывали тему: «Теперь мы не просто христиане и купцы — мы гунны!» — с намёком, что мягкая колониальная политика уступила место грубой силе.

Важно, что «гуннская речь» не была изолированным актом истерики. Она идеально вписывалась в практику, уже отработанную в африканских колониях. Пока кайзер вдохновлял солдат на «гуннский» стиль войны в Китае, в Германской Юго;Западной Африке генерал Лотар фон Трота уже реализовывал эту логику на практике: приказывал расстреливать гереро без пощады, гнал их в пустыню, отравлял колодцы и создавал концентрационные лагеря. «Гуннский» образ означал не столько историческую точность, сколько снятие моральных ограничений: если ты «гунн», тебе не нужно оправдываться перед «цивилизованным миром» — ты действуешь силой, и этого достаточно.

В немецкой военной среде эта риторика нашла горячий отклик. Офицеры цитировали речь как подтверждение «нового духа» армии: решимости, презрения к условностям, готовности идти до конца. В офицерских клубах её обсуждали как знак того, что империя наконец;то «говорит языком силы». Для части генералитета это было тревожным сигналом: слишком откровенная демонстрация жестокости могла оттолкнуть потенциальных союзников. Но для молодых офицеров и пангермански настроенной публики «гуннская речь» стала почти манифестом: Германия больше не просит места за столом великих держав — она берёт его силой.

Показательно, что даже критики внутри Германии не столько оспаривали саму идею силы, сколько её публичную демонстрацию. Они боялись не жестокости, а её огласки: «Мы можем быть сильными, но не должны выглядеть варварами». То есть спор шёл не о морали, а о тактике: как лучше скрывать или маскировать насилие, чтобы оно не отталкивало Европу.

«Гуннская речь» стала поворотным пунктом ещё и потому, что она легитимировала насилие не как вынужденную меру, а как стиль имперской политики. Если раньше агрессия оправдывалась «цивилизаторской миссией» или защитой интересов, то теперь она открыто провозглашалась как демонстрация силы ради самой силы. Это был переход от «цивилизованного» колониализма к откровенному культу устрашения. И этот культ позже легко переплавился в концепцию «тотальной войны» Людендорфа и практику террора, которую Германия оттачивала от франко;прусской войны до геноцида в Африке.

Таким образом, «гуннская речь» — это не курьёзный эпизод, а символическая точка, где многовековая логика германской экспансии (захват, подчинение, германизация) получила своё идеологическое оформление: сила выше права, устрашение — лучший аргумент, а «варварство» — не недостаток, а преимущество. Средневековые рыцари, сжигавшие храмы Святовита, и кайзер, призывавший стать «гуннами», говорили на одном языке — языке насилия как инструмента государственного строительства.

Акт IV, в котором Германия планирует передел мира и изобретает «тотальную войну»

В объединённой Германии стремительно набирали силу пангерманские организации — Пангерманский союз, Военный, Морской и Колониальный союзы. Они требовали обширных аннексий на Востоке и Западе, приобретения угольных станций и морских баз во всех частях мира. Эти требования поддерживал монополистический капитал — фирмы Круппа, Тиссена, Стиннеса.

Ф.И. Нотович в работе «Захватническая политика германского империализма на Востоке в 1914–1918 гг.» (1947) детально описал, как именно планировался передел. Пангерманские меморандумы требовали включения в границы Германской империи земель восточнее линии от Чудского и Псковского озёр до устьев Днепра. Обоснование звучало так: крестьянское население России «не знает ещё оседлости» и «вовсе не так срослось со своей землёй», следовательно, земля «без хозяина», а главное — «германская культура усваивалась в течение 700 лет». Культура, понимаете ли, не должна пропадать — её нужно нести. Огнём и мечом, как завещали предки.

Энгельс ещё в 1887 году предсказывал: «Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного раньше размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда ещё не объедали тучи саранчи». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 21, с. 241–242; цит. по: В. И. Ленин. ПСС, 5-е изд., т. 36, с. 472)

А параллельно — Клаузевиц, Людендорф, теория «тотальной войны». Клаузевиц (он же Клаузевич, как мы уже знаем) сформулировал принцип: «Война есть продолжение политики иными средствами». Его идеи о концентрации сил, решающем сражении и крайнем напряжении нации легли в основу плана Шлиффена 1914 года и тактики блицкрига.

Генерал Эрих Людендорф, обобщив опыт Первой мировой, создал в 1935 году концепцию «тотальной войны». Суть была изящно проста: война — это не дело армий, а дело наций. Следовательно, для победы нужно, с одной стороны, мобилизовать все ресурсы своей нации, а с другой — всесторонне воздействовать на враждебную нацию, включая пропаганду, террор, массовые убийства военнопленных и мирного населения, уничтожение жилищ и запасов продовольствия, голодную осаду городов. Людендорф заявил, что «война и политика служат выживанию народа, но война есть высшее выражение народной воли к жизни». «Тотальная война беспощадна», — писал он. Нацистский теоретик Карл Хирль изложил основные положения концепции на партийном съезде NSDAP в 1929 году, а Людендорф развил их в книге 1935 года.

Нацистский журнал пояснял: «Тотальная победа означает полное уничтожение побеждённого народа, его полное и окончательное исчезновение со сцены истории». Африканский опыт, как видим, пригодился.

Акт V, в котором Германия развязывает мировую войну и обнаруживает, что брюква — не ананас

Генерал Алексей Брусилов, командовавший Юго-Западным фронтом, в главе «Виновники возникновения Великой войны» из своих воспоминаний прямо возлагал ответственность на Германию:

«Очевидно, ни один здравомыслящий человек не станет утверждать, что война возникла из-за убийства в Сараево наследника Австро-Венгерского престола и его жены. Всякому ясно, что это повод, к которому привязались, потому что война была решена, была безусловно неизбежна <…> Кому-то она, эта война, была нужна.»
Брусилов подчёркивал, что Германия «непрерывно, ничего не жалея, усиленно вооружалась», и что «эти вооружения делались с полного одобрения всей нации, идеалы которой неудержимо стремились к германскому всемирному владычеству». Он писал о германском презрении к славянам: «все остальные народы, в особенности славяне, пригодны лишь унавоживать собой ниву, на которой немцы будут возделывать германскую культуру».

В.И. Ленин оценивал ситуацию в том же духе. В «Письме к американским рабочим» он писал: «Разбойники германского империализма были всех сильнее по организованности и дисциплинированности „их“ войск, но слабее колониями». О Брестском мире он говорил: «Условия, которые предложили нам представители германского империализма, неслыханно тяжелые, безмерно угнетательские, условия хищнические. Германские империалисты, пользуясь слабостью России, наступают нам коленом на грудь». (В. И. Ленин. ПСС, 5-е изд., т. 37, с. 50; т. 36, с. 27–29)

Ленин отмечал, что Германия «сама воюет не за освобождение, а за угнетение наций», что она «угнетает датчан, поляков и французов в Эльзас-Лотарингии» и что «немецкая буржуазия предприняла грабительский поход против Сербии, желая покорить её и задушить национальную революцию южного славянства». (В. И. Ленин. ПСС, 5-е изд., т. 26, с. 313–314)

План войны был классическим: быстро разгромить Францию через Бельгию, а затем перебросить силы на восток и «раздавить Россию». Вторжение русских армий в Восточную Пруссию сорвало этот замысел.

А потом наступила «Брюквенная зима». До Первой мировой войны Германия импортировала почти треть продовольствия и была крупнейшим импортёром сельхозпродукции в мире. В 1913 году Россия отправила в Германию 2 млн 775 тысяч тонн зерна — 20,4% импортной пшеницы и 86% ржи на германском рынке. Британская морская блокада и прекращение российских поставок привели к катастрофе. Зима 1916–1917 годов вошла в историю как «Брюквенная зима» (Steckr;benwinter). Осенью 1916 года урожай картофеля составил половину от прошлогоднего. Брюква, прежде шедшая на корм скоту, стала основным продуктом питания. Из неё готовили супы, пудинги, котлеты, колбасу, мармелад и «хлеб». Брюкву прозвали «клубнем Гинденбурга» и рекламировали как «восточнопрусский ананас». Дневная норма — менее 1150 ккал. От голода и недоедания в 1914–1918 годах в Германии умерло около 800 тысяч человек. Германия не могла прокормить себя — но могла убивать других, чтобы отнять их еду. После захвата Румынии немцы вывозили продовольствие подчистую. На Украине после Брестского мира — то же самое.

Немецкая патриотическая песня «Die Wacht am Rhein» передаёт настроение: «Пока последний жив стрелок, и хоть один взведён курок, один со шпагой сжат кулак — на берег твой не ступит враг!». Песня была об обороне Рейна — но менталитет, в котором война и готовность к ней были нормой, был всеобъемлющим.

Акт VI, в котором преемственность трёх рейхов становится очевидной
Нотович выделил специальную главу — «Историческая преемственность немецких планов расчленения России и порабощения её народов». Он показал, что объекты захватов оставались те же, и их добивались те же классы.

Преемственность поразительна. Средневековые рыцарские ордена, покоряющие славянские и балтийские земли ; Бранденбургско-Прусское государство, ведущее экспансию на восток ; Второй рейх с планами «Срединной Европы» ; Третий рейх с «жизненным пространством» и Генеральным планом «Ост».

Генеральный план «Ост» предусматривал в течение 25–30 лет уничтожить и депортировать 80–85% населения Польши, 85% Литвы, 65% Западной Украины, 75% Белоруссии и по 50% жителей Латвии, Эстонии и Чехии. От 31 до 51 млн человек подлежали «переселению» — эвфемизм, означавший смерть. Гитлер призывал: «По следам тевтонских рыцарей, вперёд, на Восток!» и «Если искать почвы в Европе, то это можно осуществить только за счёт России!».

И кто командовал этим походом? Фельдмаршал Фёдор фон Бок — с русским именем и славянскими корнями. Фельдмаршал фон Манштейн, он же фон Левински — с кашубскими корнями. Гудериан, возможно, Гудерьян. Славянские имена, немецкие мундиры, «нордический» взгляд, лишённый эмпатии к тем, кто говорил на языке их предков.

Обе мировые войны начинались с нападения Германии на славянские государства. Первая — с ультиматума Сербии и объявления войны России и Франции. Вторая — с нападения на Польшу, а затем — 22 июня 1941 года — на Советский Союз. Совпадение? Не думаю.

Эпилог, в котором история учит нас быть бдительными

На протяжении всего «натиска на Восток» славянские народы были главным препятствием германской экспансии. Александр Невский разгромил рыцарей на Чудском озере в 1242 году. Грюнвальдская битва 1410 года нанесла Тевтонскому ордену сокрушительный удар. Русская армия в Первой мировой сорвала план молниеносной войны. Красная Армия во Второй мировой разгромила нацистскую машину.

Брусилов писал: «Я всю свою жизнь чувствовал и знал, что немецкое правительство и царствующая династия непримеримейшие и сильнейшие враги моей Родины и моего народа. Они все время хотели во что бы то ни стало подчинить нас себе».

История германской экспансии — от средневековых рыцарских орденов до Генерального плана «Ост», от Штибера с его расстрелами французских крестьян за «разглядывание поездов» до фон Трота с пулемётами против палиц — представляет собой длинную цепь захватов, ассимиляции и уничтожения народов. Маркс и Энгельс, Ленин, Брусилов, Нотович — каждый со своей позиции — фиксировали одну и ту же закономерность: Германия решала свои ресурсные и демографические проблемы не за счёт внутреннего развития и сотрудничества, а за счёт экспансии и покорения соседей.

И в каждой фазе этого цикла наивный Михель исправно превращался в железного Фрица — а потом, когда Фрица били по голове, снова становился Михелем. Добрым, простодушным, в ночном колпаке, «ничего не знавшим». Как прусский анекдот:

Маленький Фриц на уроке истории узнаёт о войнах Германии. «Фриц, кто начал Первую мировую войну?» — «Не мы». — «А Вторую?» — «Тоже не мы». — «А кто?» — «Евреи, коммунисты и соседи». После урока Фриц идёт домой и спрашивает у отца: «Папа, а мы действительно ни в чём не виноваты?» — «Конечно, сын. Мы только выполняли приказы. И вообще, мы сами пострадали».
«Удел праведника — страдание», — как говорил маленький Фриц, когда учитель грозил ему наказанием.

«Брюквенная зима» показала, что ресурсная зависимость Германии была не идеологическим конструктом, а жёсткой реальностью. План «Ост» довёл эту логику до предела — до планируемого уничтожения десятков миллионов. Концепция «тотальной войны» Людендорфа, практика Штибера в оккупированной Франции, геноцид гереро и нама — всё это были не отдельные эксцессы, а звенья одной цепи. А цепь ковали потомки покорённых народов — Клаузевичи, Лейбничи, Дёничи, Левински, — ставшие лучшими немцами, чем сами немцы, потому что им нужно было доказывать свою лояльность. И они доказывали.

Каждый раз, когда Германия достигала достаточной военной и экономической мощи, а демократические механизмы слабели или устранялись, на поверхность выходила одна и та же экспансионистская программа. Веймарская республика, имевшая внешние атрибуты демократии, не удержала страну от скатывания в тоталитаризм — потому что демократические институты были разрушены изнутри: выборные органы теряли реальную власть, а на их место приходили политические назначенцы, подотчётные не народу, а узкой группе интересов.

Если Германия вновь начнёт сползаться к тоталитаризму — если демократические органы власти будут подменяться политическими назначенцами, если парламентский контроль уступит место бюрократическому произволу, а выборные институты превратятся в декорацию, — с высокой степенью вероятности страна попытается осуществить те же самые захватнические планы, которые пыталась осуществить на протяжении всей своей предыдущей истории до середины XX века. Михель снова снимет колпак, тевтонская хитрость снова уступит место железу, а Фриц снова возьмётся за дело.

Это не предсказание, а структурная аналогия. Ресурсная зависимость Германии никуда не исчезла — она сменила форму: вместо прямого военного захвата — экономическая и политическая экспансия через институты европейской интеграции, контроль над энергорынками и финансовыми потоками. Но как только демократические ограничители снимаются, логика «жизненного пространства» возвращается — потому что структурные предпосылки для неё никогда не были устранены, а лишь приглушены.

Память об уничтожении пруссов, ливов, руян, о пулемётах фон Трота и брюквенной зиме, о Клаузевичах, ставших Клаузевицами, и о Фёдорах фон Боках, командовавших походом против собственной крови, — не повод для мести. Это основание для бдительности. Бдительности не только к танкам на границе, но и к тихому размыванию демократических институтов, которое каждый раз — в 1871, 1914, 1933 — предшествовало открытой агрессии. И к ночному колпаку Михеля, который в любой момент может упасть, обнажив стальной шлем.