Никакой вы не Фролов...

Она не могла понять, почему Фролов, посмотрев в глаза матери, становился скучным и грустным. А потом, уже у порога, и вовсе неузнаваемым: усталым, несчастным. Она не смела расспрашивать об этом мать, но после его очередного ухода, уже у себя, в маленькой уютной комнатке, долго разгадывала тайну, которая делала жизнь в их доме все невыносимее.
Он бывал редко: раза три в месяц, а то и два, потому как работал в пригороде на стройке. Без выходных почти. Они жили не слишком далеко, правда, но вечерами - ни автобусов, ни попутных. Его приезды очень радовали ее несмотря на то, что были короткими и омраченными настроением матери. Как-то светлее и уютнее становилось в доме, стоило Фролову переступить порог и произнести свое:
- Ну, здравствуйте! Ждали?
Она бросалась к нему, крепко сцепив руки за его спиной, и отпускала Фролова только после окрика:
- Ну хватит, Наталья, иди к себе!
Мать с Фроловым здоровалась сухо, словно и не рада была его появлению. Потом проводила в комнату, где большой, еще бабушкин стол с расшитой скатертью, и так же безразлично спрашивала:
- Хочешь чай пить, Александр?
Фролов кивал головой, и тогда мать снова звала девочку:
- Наталья, ставь чайник!
За стол ее не приглашали, и она уходила к себе в комнату, помахав Фролову рукой и улыбнувшись.
Отсюда ей были слышны только голоса. Тихий, ровный голос Фролова и почти сердитый - матери. Никогда не прорывались слова через крепкие, обитые дерматином, двери комнат. Ни единого раза девочке не удалось понять причину их размолвок. Впрочем, Фролов к размолвкам причастен не был. В этом она убедилась прочно. Он, и уходя, оставался добрым, ласковым, особенно к ней. Опускал на ее голову свою большую ладонь, гладил, потом брал за подбородок и, заглянув в глаза, произносил неизменно:
- Ничего! Выживем.
Он уходил, а мать, подперев щеку, долго еще сидела у стола, не спеша убирать посуду и не откликаясь ни на чьи голоса.
Только один раз он приехал к ним на целый день, но уже вскоре мать позвала девочку и велела:
- Давно мы у теть Насти не появлялись. Сходи, попроведуй. Хочешь - останься ночевать. Она будет рада.
Девочка знала, что тетя Настя - мамина старшая сестра - будет рада ее приходу, но ей было жаль расставаться с Фроловым и ему, кажется, тоже. Мать же свела брови и молча ждала, когда дочь, взяв приготовленный загодя гостинец, хлопнет дверью. Когда это случилось, она произнесла:
- И прошу тебя, не приручай зря ребенка...
Что-то тихо возразил Фролов, но этого девочка уже не расслышала за порогом.
У тети Насти ей было свободнее, чем дома. Ей все здесь нравилось, все позволялось. Тетя Настя, увидев племянницу, радостно всплескивала руками и тут же бралась хлопотать на кухне.
- Чего тебе, оладышек или блинчиков, Наташенька?
Девочка, подумав немного, чтоб тетя Настя не решила, будто ей все равно что, отвечала:
- Оладышек!
— Вот и хорошо. У меня как раз тесто укисло!
Они устраивались рядом с печкой за круглый стол, ели удивительно вкусные оладьи, пили чай с ежевичным вареньем, и девочка на время забывала о доме, о том, что сидят там сейчас эти два странных взрослых друг против друга и говорят совсем не то и совсем не теми голосами. Словно чего-то никак поделить не могут. Она спросила об этом как-то тетю Настю. Тетя Настя испуганно отмахнулась:
- Ты не встревай еще! И так у них все неладно.
- А что - все?
- Рано тебе еще. Не поймешь!
Так всегда: стоило девочке спросить кого-то из них о том, что ее волнует больше всего, ей отвечали - «рано»! Мать так даже рассердилась:
- Никогда меня об этом не спрашивай! Никогда!
Зачем они так с ней поступали, девочка понять не могла. И недоумевала: неужели они не видят, что она уже не маленькая, что ей самую бы капельку, и она все-все поймет? Сказали бы лучше то, что прячут от нее за семью замками. Ведь рано или поздно - она узнает все равно.
Как-то она почти догадалась об этом «самом главном». И, радостная, даже подскочила на стуле. Шел урок математики, и высокая, сухопарая Инна Васильевна удивленно подняла на лоб очки:
- Калачева, ты что?
- Простите, - не сумев погасить улыбки на лице, проговорила девочка. - Простите.
Догадалась же она о том, что Фролов - ее отец! Да, да, он не умер, как сказали ей мать и тетя Настя, а просто жил там, откуда они переехали на месяц к тете Насте. Жил, почему-то не давая о себе знать, а теперь объявился. Мать ему не прощает, оттого и сердится постоянно, а он раскаялся и хочет к ним. Она, дочь его, тоже этого хочет, как бы виноват Фролов ни был. Отец же!
Она не могла теперь дождаться его. То и дело выглядывала в окно, забыв учебники. Мать встревожилась:
- Ты чего это?
- А-а-а, - рассеянно отозвалась девочка.
- Кого ждешь? - уже определеннее спросила мать.
- Никого. Так...
День, другой ждала. Неделю. И он появился. Как всегда - радостный с чуть настороженным взглядом.
«Только бы не поссорились сразу, только бы не прогнала ее мать на кухню или уроки делать, только бы...» - повторяла про себя девочка.
- Наталья, не липни! Иди чайник включи!
И все же она выбрала минутку сообщить свою догадку. Поставив на стол чашки с блюдцами, она присела к нему на диван, прижалась к его крепкому плечу и шепнула на ухо:
- Я знаю, что вы мой отец. Никакой вы не Фролов!
Тот заметно вздрогнул и посмотрел выжидающе на мать девочки. Она стояла у окна и слов дочери не расслышала. Однако, поймав растерянный взгляд Фролова, спросила:
- О чем это вы там шепчетесь?
- Да так, пытаясь унять смятение,- отозвался Фролов, и легонько пожал маленькую, влажную от волнения ладошку девочки. - Мы о своем...
Вечером к ним пришла тетя Настя. Фролов уже собирался уходить, когда она появилась у калитки. Он подождал ее, поздоровался и остался еще ненадолго.
- На попутной доеду, - сказал больше себе, чем им.
Девочку вскоре отправили в ее комнату, а сами стали о чем-то говорить. Сначала вполголоса, потом громче. Девочка первый раз в своей жизни ослушалась взрослых: незаметно приоткрыла свою дверь и встала так, что теперь разговор был ей ясен и понятен.
- Не хочу, чтобы она его видела, нет его, давно нет!
Фролов возразил:
- Ты не права, Мария. Отец же.
- Ну и что! Он знать о ней ничего не знал. И когда болела, и когда нуждалась в нем!
Фролов не согласился:
- Ты же сама так решила. Ты же у нас - гордая.
Сказал тепло, но мать разгорячилась еще больше:
- Гордая, да. Ну и что! Одно дело - я, другое - дочь!
- Я-то вас обеих люблю, - вздохнул Фролов.
Тетя Настя встала на его сторону:
- Куда лучше - мужик! Один раз обожглась, теперь всех от себя гнать будешь?
Мать промолчала.
- А что о Наташке вдруг вспомнили, так это - старики его. Решили с грехами разделываться, старые уже. Только раньше думать надо было, когда разводили.
- Я сама ушла! - оборвала ее мать. - Сама!
Они говорили об ее отце! Живом! Другом - не Фролове! О том, что матери последнее время звонят его родители, а сам он, кстати, рядом. У него другая женщина и приемная дочь. Он живет на той же улице и в том же доме, где родилась девочка и откуда ее увезла мать. Однажды они проезжали мимо, и мать с грустью показала ей рукой в ту сторону.
- Здесь мы жили когда-то.
Девочка спросила:
- Когда я была совсем маленькой?
- Да. Тогда.
Она запомнила этот дом. Большой, старый, из красного кирпича. Окна у него необычные - полукруглые. Он в городе один такой.
Тихонько прикрыв дверь, девочка, не раздеваясь, легла в постель. Хлопнула вскоре калитка - ушла тетя Настя. Потом мать проводила Фролова. Потом вернулась в дом, зашла к дочери, постояла над ней, попробовала снять с нее халатик, но, поняв, что дочь не спит, сердито произнесла:
— Это еще что такое? Одетой - в постель?
Девочка медленно поднялась, не поворачиваясь к свету, скинула одежду. Матери в комнате уже не было, и она не могла видеть заплаканного лица дочери.

Через несколько дней девочка стояла у дверей квартиры, на которой висела табличка: «А.Н. Калачев». Блестящая табличка с гравировкой. Она попыталась представить лицо человека, с которым предстояла встреча и не смогла - в их доме не было ни одной его фотографии. Наверно, мать порвала.
Спускавшийся сверху по лестнице мальчишка охотно подсказал:
- К ним стучат!
Она так и сделала. Постучала сначала тихо, потом решительнее.
- Кто там? – спросили.
- Я, откройте!
Ей открыла темноволосая женщина в ярком голубом халате. Глянула вопросительно:
- Ты к кому?
- К Александру Николаевичу.
- А… - равнодушно произнесла женщина и крикнула: - Саша, к тебе!
Девочка прошла в зал, где за огромным столом сидел круглолицый мужчина в очках. Поздоровалась.
- Проходи, садись, - откладывая бумаги, сказал он, и незаметно для девочки пожал плечами, отвечая на вопросительный взгляд женщины. «Не знаю, мол, кто это». Женщина ушла, прикрыв створчатые застекленные двери.
- Так, я слушаю, - немного погодя проговорил мужчина и опять посмотрел на дверь: «Зачем это его прервали. Ему очень некогда».
- Вы - Калачев? - спросила девочка, видимо, все еще надеясь, что это - ошибка.
- Калачев. А что? Ты из Алкиного класса? Опять на собрание?
- Я - Наташа.
Мужчина протянул руку для знакомства.
- Александр Николаевич.
- А я - Наталья Александровна, ваша дочь.
Он откинулся на спинку стула, поднес руку ко лбу, словно хотел утереть пот, которого не было, и пробормотал:
- М.… да... Как же ты меня нашла?
- Так уж не маленькая.
Александр Николаевич повторил:
-Не маленькая, вижу. Наверное, в третьем классе?
- В четвертом.
- Отличница?
- Почему?
- В меня, думаю.
- Нет, троечница, - солгала девочка и почувствовала, что сделала это с удовольствием.
- Как мать?
- Счастлива!
- Ну-у? - чуть заинтересованнее произнес Александр Николаевич.
- Мы живем втроем. У нас есть Фролов.
— Это кто?
- Мой отец, очень хороший человек, - направляясь к двери, отозвалась девочка.
- Я рад за тебя, рад...
Он встал и тоже пошел за ней.
- Тебя кто послал ко мне, мать?
- Нет, я сама. Она не хотела бы этого.
- Знаю. Старики мои тебя выпрашивали у нее на лето - не отпустила... А ты чего, ты оставайся, пообедаем...
Она видела, что этого он как раз и не желал - чтоб она осталась. И чтобы женщина, жена его, поняла - кто к ним приходил - не хотел. И вообще, она его зря потревожила, оторвала от работы, заставила лгать.
Уже в коридоре, за дверью, он погладил ее по голове, совсем не так, как Фролов, и попросил:
- Раз знаешь сюда дорогу, приезжай.
Она ждала, когда его рука отстранится, а потом опрометью кинулась вниз.
- Приезжай, слышишь? - донеслось сверху. И затихло.
Ее поездка уложилась в те часы, которые обычно она проводила в школе, и мать, вернувшись с работы, застала ее дома. Они ни о чем не говорили вечером, молчала девочка и на следующий день и после. Может быть, боялась сознаться, может быть, выжидала чего-то.

Время двигалось к теплу, когда Фролов, постучав по кабине попутного грузовика, соскочил на дорогу, которая шла мимо школы. Спрыгнул в те самые минуты, когда прозвенел последний звонок, и ученики высыпали на улицу. Девочка увидела его сразу. Фролов радостно повернулся на ее окрик:
- А, здравствуй! Ну как ты тут без меня?
- Плохо! - сияя оттого, что видит Фролова, прокричала она и схватила его за руку. - Очень плохо!
-Так я и поверил! - в тон ей отозвался Фролов и, склонившись,
 обнял девочку за плечи.
Они шли по своей улице, а на них смотрели и улыбались. Каждый своим мыслям, но все по-доброму: хороший человек к семье прибился, уже год, как путь сюда проложил.
Они шли, и девочке хотелось, чтобы дорога к их дому не кончалась так скоро, чтобы все-все видели их вместе, чтобы сейчас вот увидела их мать и не посмела бы сердиться ни на нее, ни на Фролова. Ведь так вокруг хорошо, такое солнце!
И правда, все было в тот день необычно: от крыш шел пар, таяли последние сосульки, темнели проталины - пахло весной. И куда ни взгляни - дали светлые, и никакого старого дома с полукруглыми окошками, двери с табличкой - ничего этого нет. И не было. Только надежная, крепкая рука, которую она уже не отпустит.