Прусский серый

— Расскажи мне, как выглядит город, если смотреть с Кёттельбрюке, стоя к площади спиной.
— Откуда смотреть? С кёдель…
— Потроховый мост. Он ведёт на Кнайпхоф мимо больших деревьев и мраморного дома, где львы у крыльца…
— Нет такого моста. И аллеи вашей тоже нет давно, только пеньки обгорелые. Зато там теперь другое строят. Будет новый мост, большой, высокий…

1.
На самом краю Славногвардейской улицы, у перекрёстка с аллейкой из тополей есть заброшенный дом. Серый, из двух подъездов и четырёх этажей. Для здешних — богатая добыча. Да только стоит она почти вся нетронутая, пылится во внутренностях хоромины. Нечисть там водится. Изнутри дом этот гораздо просторней и больше, чем можно подумать, глядя снаружи. Даже дворовые дети боятся туда залезать, куда уж почтенным матронам с мужьями. А если утащишь оттуда стул с выгнутой спинкой или изящный консольный столик о двух ногах, который предки знают зачем нужен в хозяйстве, так непременно корова падёт у тебя или заболеет ребёнок… А то и сам помрёшь, поскользнувшись зимой прямо у входа в собственный дом и неудачно упав виском на ступеньки…

Нита попала сюда случайно. Шла как-то вечером из училища тополиной аллейкой, слышит жалобное такое вытьё. Пошла на звук, а там собака. Прямо к дереву верёвкой привязана, за шею вокруг ствола. Нита давай верёвку отвязывать, да куда там, узел крепкий как камень. Тогда Нита вынула из портфеля перочинный нож, который от хулиганов всегда носила, и ну верёвку пилить. Собака притихла, поняла, видать, что помочь ей хотят. Потянулась Нита собаку погладить: молодец, мол, какая, смышлёная животина. Тут только — в сумерках-то сразу поди разбери! — и увидела. Шерсть вся клоками, глаза красные, а из пасти слюна. Верёвка разрезана наполовину, ещё не поздно спастись.

Шагов тридцать успела сделать прежде, чем верёвка лопнула. Так быстро Нита бежала в первый раз в жизни и, помогите предки, в последний. Добежала до дома, даже испугаться не успела, влетела в черный зев открытой двери и пулей наверх. Лучше уж потеряться навеки в этих застенках, чем к бешеному чудовищу в пасть. Остановилась, только закрыв за собой двери четыре, не меньше. Стала осматриваться — ничего не разобрать, темнотища. Только справа краем глаза видно как будто свечение. Повернулась… Кто-то стоит. Силуэт во мраке, серый на тёмном.

2.
…Призрак! Сердце тут же обрушилось куда-то вниз живота, руки окоченели. Только вверху, в темени, светлым пятнышком мысль: “Привидений же не бывает!” Значит, что-то другое, разумное перед ней. Ледяные пальцы — в кулаки, сердце — на место, силой воли, сжав зубы, голову — вправо…
Зеркало. Слава предкам, это же просто зеркало! И отражение в нём. Вполне объяснимое законами оптики. Хватит труса праздновать. Нита поднимает руку, машет своему зеркальному двойнику, и двойник отвечает тем же. Иначе и быть не могло.

Теперь можно выдохнуть и осмотреться, жаль, что уже темно. Нита не курит, поэтому спичек с собой не носит, а то зажгла бы свечу, что стоит на столе, отделяющей её от зазеркального мира. Стол круглый, покрытый скатертью — светлое пятно в темноте. Кругом ещё какая-то мебель: комод, этажерка, всё старинное, это видно даже сквозь темноту. И зеркало в раме с тугими барочными завитками… Нита снова смотрит в его глубину глазами, привыкшими к мраку, и вдруг отчётливо понимает, что оттуда глядит на неё совсем не она сама.

Первым импульсом было — бежать. Куда угодно, главное — быстро и не оглядываясь. Но Нита почему-то продолжала стоять, не в силах сделать ни шагу. О них вполголоса в тесных кухнях говорили те, кому довелось их увидеть. Когда-то они жили повсюду под небом и светом дня, а теперь обитают в тенях подворотен, в заброшенных колодцах, и сами стали тенями. Там, где они сейчас, нет ни прусского голубого, ни каких-то иных цветов, только серый.

Нита так и не убежала, и следующие полчаса, незримо и бесшумно отмеряемые давно остановившимся маятником, она смотрела в зеркало, и чем ей было страшнее, тем пристальней. В школе ей объясняли, что это у нас от древних людей, которые должны были хорошо разглядеть то, что пугало и представляло опасность. А потом отражение заговорит с ней и назовёт своё имя.

3.
— С этого моста теперь далеко будет видать, — говорит Нита и улыбается. Пока не заметит, что он молчит и как-то особенно бледен, хотя куда уж бледней, чем обычно.
— Не люблю большие мосты, — наконец произносит он.
— Ну и зря. С него, если стоять посерёдке, к небу гораздо ближе. Оно у вас тут чуднОе, небо, бледное такое, как пылью присыпанное.
Он задумывается, чуть нахмурясь, а потом шепчет с неслышным вздохом, неведомо к кому обращаясь:
— Прусский голубой.
Нита молчит, смотрит на него, не моргая. Теперь, мол, твоя очередь рассказывать.

— Есть легенда… была.
Он прерывается на секунду, лицо его словно мерцает, и это выдаёт колебание, сожаление. Интонацию вообще невозможно разобрать — хорошо, что хоть голос слышно.
— Говорили, будто в такой голубой мог одеваться только его светлость герцог собственной персоной. Даже герцогиня не могла. Об остальных и речи не шло. Нарушителей этого закона на заре тех времён вешали за городскими стенами вместе с дезертирами и ворами. А ещё говорили, что именно такого цвета часто бывают глаза у мастеров.
— У каких мастеров?
— Ясно же, что не сапожных дел. И не заплечных. Кстати, в деревнях и на хуторах считается, что голубоглазые приносят несчастье.
— Эх вы тёмный народ какой — не выдерживает Нита. — Да у нас на селе голубоглазых мало не половина. У бати моего глаза как васильки. Которые, знаешь, по обочинам обычно растут…
— Васильки растут в полях на родине твоего отца, и они синие. Во всяком случае, так я слышал — он улыбается, и мраморные черты становятся от этого немного мягче. — А цветы, о которых ты говоришь, называются цикорий.

Все кругом тонет во мраке, успевая отбросить густые, неровные тени. Фонарь где-то за окном дрожит и гаснет. По стене пробегает луч света, преломляется, исчезает на потолке…

4.
— Мой прадед поссорился как-то с одним из таких, по-прусски голубоглазых.
Прадед был портным, владельцем небольшой мастерской. У него одевались многие в Кёнигсберге, в том числе, кое-кто из герцогского двора. Ткани ему привозили из разных мест, в основном из Италии и из Парижа. Пуговицы же, крючки и прочую мелочь, как и швейные принадлежности, он покупал здесь, у знакомых торговцев. Но случилось так, что его поставщик прихворнул, не успев отправить к нему посыльного с этим известием. А прадеду как раз поступил серьёзный заказ: фрейлины её светлости решили освежить гардероб перед свадьбой герцогской дочери. Тогда при дворе входило в моду всё “прусское”, и подружки невесты пожелали быть на свадебном пиру в красном.
Работник явился в лавку за фурнитурой и встретил закрытую дверь. С пустыми руками вернулся он в мастерскую, и предок мой, выслушав его, пошёл на рынок, рассчитывая лично найти подходящий товар.
Там он долго бродил, не встречая ничего достойного, и наконец увидел шатёр на краю торговых рядов. У входа в шатёр сидел человек, которого раньше прадед никогда не встречал. Человек был светел, голубоглаз, и что-то такое было в его лице, что казалось, будто он носит маску, под которой всегда смеётся. У него портной и нашёл всё, что искал. Только с самим продавцом оказалось неладно. Войдя в шатёр, чтобы выбрать пуговки, покупатель так и застыл от того, что там увидел. На месте, где обычно висят гербы городов и знаки мастеровых и купеческих гильдий, растянулось полотнище с изображением прусских богов Перкунаса, Потримпа и Патолло.
Прадед мой был пуританин и от такого зрелища чуть не кинулся вон. Обретя способность говорить, он потребовал немедленно снять языческое знамя и сжечь его. На что торговец, не моргнув глазом, ответил, что это заблуждение, а на полотнище изображены юноша, муж и старик, представляющие собой всего лишь аллегорию трёх человеческих состояний: юности, зрелости и преклонных лет. Прадед, меж тем, был вне себя: он прекрасно знал это изображение из книг летописцев. “Небо разверзнется, и огонь попалит нечестивых язычников”, — в ярости бросил он и покинул шатёр. Но, выходя, услышал, как хозяин шатра бормочет что-то о том, что небо над их головами — это прусское небо, и что вскоре оно о себе напомнит. Родич не очень поверил угрозам язычника. Но через несколько дней он действительно вспомнил цвет неба. Потому что вся партия шёлка, пришедшего из Флоренции, оказалась припудренно-голубой.

— И что было дальше?
В который раз она уже приходит сюда? Тогда, помнится, было лето, а теперь темнеет раньше, и холодом тянет из оконных щелей. Он улыбается и продолжает не сразу.
— Дальше? Портному пришлось сшить все платья из зелёного шифона. И за это его повесили за городскими стенами.
Нита вздрагивает.
— Вместе с ворами и дезертирами? …Постой, шифон… Его тогда ещё не было. Это же ткань с синтетикой.
— Не было, верно. Поэтому прадед поступил иначе: отдал весь шёлк в красильную мастерскую, и получил неплохой фиолетовый. Сам остался, конечно, в накладе, да и у герцога не похвалили, но что ж было делать…
Он умолкает, и ей вдруг кажется, что снаружи уже глубокая ночь. В окна не проникает ни капли света, в доме так тихо, будто он и не существует, и только в глубине зеркала за призрачным силуэтом угадывается какая-то жизнь, потаённая, невозможная днём.
— Прусский голубой проще всего увидеть в небе. …Посмотри на него за меня, хорошо?

5.
Стройка нового моста в самом разгаре. Высоко встаёт он над заросшими пустырями, над руинами, над прибитой дождём землёй, готовится выгнуть спину. Вокруг шевелятся серые краны, люди в серой одежде облепили металл и бетон конструкций.

Нита смотрит на реку у себя под ногами, на торчащий посреди стремнины остов Потрохового моста, покрытый мхом, с деревянной костью опоры, обломанной у самого основания. Ей начинает казаться, что старый мост унесла река. Но не та, что зовётся Прегорой, а другая, огненная, которая, когда выходит из берегов, сметает целые города. Она неостановима, по крайней мере, человеческой силой. Но когда Нита ребёнком однажды лежала в больнице, соседка по палате рассказывала сказку, которую слышала от своей тётки, а та — от кого-то из хуторских, будто бы есть места, где река эта замедляется, или идёт водоворотами, или мелеет так, что сквозь толщу её видно то, что погибло в её течении. И что, если знать такие места, можно в неё нырнуть. А если попасть в них случайно… Только это всё суеверия.

Высь над головой затянута тучами. Который уже день никакого просвета. Из туч временами сыплется мокрая взвесь, миллиарды крошечных капель не больше пылинки. А в луже внизу — вот ведь что интересно — отражается небо, припылённо-голубое с облачками и точками птиц.