сны. 7. 4

Я чувствую, как в сжимающемся и пульсирующем фокусе зрачка мелкой прозрачной сеточкой трескается тонкий хрустящий лёд.
Как на холодном пустом берегу зимой. Северный ветер задувает пену из открытого моря в мелкие заводи, а от летящей навстречу морозной крупы немеет лицо.
На термометре глубокий минус. Как жирный прочерк в стопке заполненных анкет с фотографиями, фамилиями, именами и адресами, перенесёнными в детстве заболеваниями, цветом глаз, ростом, весом и врождённой предрасположенностью к психическим расстройствам.
Минус-этаж. Как будто ниже опускаться уже некуда. Затопленные подвалы небоскрёбов Харпера заложены бетонными плитами и все выходы заблокированы. В панике брошенная техника перекрывает все подступы к зданиям научного центра, а выделяющиеся жёлто-чёрным пунктиром предупреждающие знаки наивно просят не занимать проезд.
Ботинки с каждым шагом всё больше проваливаются в заиндевелую соляную корку, поскальзываясь в местах локальной деформации дорожного полотна, когда в эфире радиоприёмника привычно шелестит белый шум, вырывая лишь кусочки надиктованного текста на выделенной аварийной частоте, которые можно при желании и должной концентрации постараться собрать вместе.
– Пожалуйста, в случае возникновения опасности, проследуйте в укрытие – не дрогнув ни на секунду, говорит спокойный женский голос – не подвергайте себя и своих близких чрезмерному риску… все жители города должны немедленно направиться к местам эвакуации населения, обозначенные радио-маячком… после получения сигнала тревоги немедленно покиньте открытое пространство… пожалуйста, следуйте в укрытие… – она всё распинается, объясняя правила поведения в чрезвычайной ситуации, пока её совсем не забивают накатывающие волнами помехи.
Портовые краны скрипят на ветру, маятниковыми движениями раскачиваясь из стороны в сторону, а хилые судёнышки, поросшие ржавыми наростами, намертво вмерзают в ледяной покров, возвышаясь чёрными угловатыми скелетами над кажущейся совершенно неживой поверхностью.
Городские набережные пусты. Бульвары завалены мусором, обрывками газет и плакатов движения борцов за свободу с лозунгами, призывающими к беспощадной анархии и смещению любого рода власти. Заброшены туристические лавки с сувенирами. Выбиты стёкла ютящихся бок о бок кофеен вдоль прогулочных и велосипедных дорожек. Впопыхах заколочены булочные и продуктовые магазины в цокольных этажах домов. Позабыты парковочные талоны. И безнадёжно закрыты на замок все увеселительные заведения в городе до вступления в силу новых распоряжений. Или же возвращения солнечных дней. Но стоит ли ждать, что они когда-нибудь настанут? Над головой тяжёлые облака и воздух пропитан электричеством. До последней капли.
Чувствую, как лёд со стеклянным хрустом продолжает по-прежнему сухо и неприятно скрипеть и крошиться. Где-то рядом, точно над самым ухом. Как сахарный песок на зубах, возвращая меня назад в психиатрическую клинику сквозь несмолкаемый шум дождя.
В отличие от моих снов, затянутых сплошной серой пеленой тревоги, всё происходящее на острове Эдем, отнюдь, больше напоминает  разрисованные яркими красками комиксы: характерные бритоголовые верзилы-санитары, отлично подготовленные крутить и ломать нашего брата, медсёстры, снующие по пятам и фиксирующие каждый твой шаг от койки до кабинета врача, поющие поутру птички за окнами, групповые занятия и терапия, стены, которые могут подслушивать твои мысли, даже когда ты на толчке или разговариваешь наедине с собой,  ты не поверишь, даже лекарствам дают каждому свой цвет, и при большом усердии можно собрать собственную радугу.
Время. И даже оно не играет по правилам. Уж так заведено здесь.
Иногда время течёт тут так быстро, что я не успеваю считать дни и ночи, словно кто-то поставил меня на перемотку, пролистывая недели одну за одной. День сменяется ночью, а ночь – днём. ТИК-ТАК. ТИК-ТАК. Стрелки бегут по кругу. Друг за другом. Круг за кругом. Безжалостно наматывая на спираль наши уставшие тела и души, и блуждающие без ответов взгляды. Доктор же, несмотря на это, неустанно отмечает положительные изменения и не перестаёт утверждать, что в истории болезни определённо появился бесспорный прогресс. Ему ли не знать, не так ли?
Порой же кто-то нарочно держит руку на регуляторе – и ничего не меняется, как бы этого не хотелось. Сумерки сменяются сумерками и даже лампа в коридоре не мигает, когда стрелки часов завороженно стоят на месте. Какой-то молчаливый заговор против человечков.
Доктор видит  меня насквозь. И продолжает внимательно изучать, как пойманного жука под прицелом микроскопа. Все мои шевеления, все мои страхи у него на карандаше. И он спокойно наблюдает мою реакцию, непринуждённо вскидывая ногу на ногу, когда я не могу уловить ход времени, отчаянно пытаясь его поймать за хвост, тревожно оглядываясь по сторонам, но не замечая никаких изменений в окружающей обстановке, кроме чередующихся санитаров, похожих как две капли, слепленных по одному подобию.  И тогда, кажется, этот долгий день длится бесконечно.
Теперь же, такое чувство, что всё ожило и задвигалось. И пока прочие пациенты, доведённые до состояния психического возбуждения, так беззаботно упиваются весельем и, точно малые дети на игровой площадке не слушаются воспитателя, кривляются медсёстрам,  провокационно махая руками и переставляя стулья на их пути, прыгая через столы и по-обезьяньи взлезая по решёткам на окна, (устраивая таким образом  своего рода импровизированную чехарду с препятствиями), огромный бугай в блевотного цвета форме санитара неуклюже раздавливает ногой со звоном прокатившуюся по полу баночку седативного средства, во всей этой возникшей кутерьме выскочившую из кармана у кого-то из персонала.
Комнату тотчас наполняет резкий и характерный аромат доксиламина.
Точь-в-точь, как те леденцы из детства в зелёной упаковке, что мы ели с ребятами у заброшенной парковки старого давно неработающего  консервного завода, собираясь по вечерам поиграть в прятки на развалинах.
Да, всё очень похоже.
Тот самый мятный вкус и мягкий вечерний свет надвигающихся сумерек.
Так живо рисуется перед моими глазами эта картинка, словно всё происходит здесь и сейчас, и нет вокруг всех этих психопатов.
Мои приятели, мои уличные друзья, как я скучал по вам, их лица окружают меня, их силуэты выжидающе топчутся на месте, а я опешил, сбит с толку, точно прижат к стене неловким вопросом.
– Послушай, так ты видел её сиськи? – Прищуриваясь исподлобья на меня, говорит прыщавый высокий шатен в бейсболке двенадцати лет, вытягивая из замусоленного кармана помятую сигарету и начиная её облизывать языком и обустраивать между своих потрескавшихся губ. Он говорит немного в нос и будто нервно подёргивая шеей, поэтому напоминает мне того хамоватого гуся из вирусного клипа, который готов цапнуть за палец любого, только протяни ему.
Все ребята, как один, замирают раскрыв рты и ожидая, что я отвечу. Но я так не могу. Мне не по себе. До сих пор стыдно и не идёт из головы тот испуганный взгляд девчонки, прикрывающей грудь своими  маленькими ладошками, когда я без стука ворвался в медкабинет посередине урока.
– Не могу сказать. Всё было так быстро. – Оправдываюсь я, и слышу тяжёлые вздохи сожаления со всех сторон. Но ответом явно довольны не все.
– Как можно не понять? Видел или нет – тут только один ответ может быть, верно парни? – Не успокаивается долговязый, доставая отцовскую бензиновую зажигалку с гравировкой и ловко поигрывая с ней тонкими пальцами с выпирающими костяшками, и с хитрецой поглядывая на меня. – Дыньки видел? Ну давай, скажи, дружище. – Масляно умоляет он, чиркая поджигом и переводя свой взгляд на пламя.
– Не знаю. – Стою на своём я.
– Да что ты заладил? – Заводится он. – Или да, или нет. Верно я говорю, ребзя?
– Тогда, нет. – Вновь огорчаю я его ожидания, понимая, что просто так от него не отделаешься, и становится заметно, как это его злит.
– Отстань от него уже. Не хочет говорить – не надо. – Заступается мой сосед по парте, ободряюще хлопая меня по плечу.
– Ну уж нет! Зачем нас дурачить? Видел, не видел. Ерунда какая-то! Такое же нельзя забыть, парни. – Не унимается он. – Вот я точно Вам говорю, что своими собственными глазами  видел настоящие женские сиськи! И это было что-то! – Он гордо задирает нос, пока через мгновение его превосходство не оборачивается тотальным фиаско.
– Ага, мамы своей, когда она переодевалась. – Подшучивает кто-то сзади.
– Чего ты сказал? – Вскипает задавака и вены тотчас вздуваются у него на лбу. – Я тебе сейчас! – Явно переигрывая на публику, угрожает он, бросаясь к шутнику –и тогда сигарета вылетает из его рта и кувырком падает под ноги на гравий, теряясь в клубах пыли.
– Сам же говорил. – Защищается оппонент, бесстрашно выставив вперёд кулаки и готовясь, если придётся, защищаться всерьёз.
– Ну, говорил. – Внезапно меняется в лице и стихает прыщавый, и тянется вниз за сигаретой, сдувая с неё серую поволоку пыли. – И что? Да ну вас! – Маска беспросветной печали покрывает его лицо. – На! Будешь? – Протягивает он мне, широко и добродушно улыбаясь, вроде как в знак примирения. – Ну и повезло же тебе, старик, скажу я откровенно. – Додумывает он дальше картинку в своей голове, уносясь куда-то далеко в своих мыслях. – Да ведь о ней мечтает половина школы! Эх, вот бы мне так свезло, я бы не пропустил ничего. Я тебе клянусь. Ни за что на свете. Всё бы своим друганам рассказал. Каждую родинку запомнил бы. – Мечтает он. – Бери, чего стоишь? – Тычет он мне курево, подмигивая.
– Нет, спасибо. – Брезгливо отвечаю я. – Не хочу. У меня конфетки есть.
– Да? Ну делись тогда. – Не теряется приятель, убирая сигарету и зажигалку обратно в джинсы.
Я заныриваю в карман и, хорошенько пошарив там, протягиваю вперёд пригорошню на ладони – ребята живо налетают на шелестящую упаковку. Я тоже не зеваю – проворно разворачиваю липкую обёртку, кладу твёрдый леденец с подтаявшими краями себе на язык.
Пф-ф-ф-ф-ф!
Мятный такой холодок.
Когда открываешь рот, и пар заволакивает носоглотку, что, кажется, начинает валить прямо из ушей. И время замирает на какое-то сущее мгновение, пока мой стеклянный и немигающий взгляд направлен прямо перед собой, и пока вокруг продолжаются крики и суета. Санитары отлавливают нарушителей порядка в общей палате.
Мятный-мятный вкус, точно бьют головой в стекло.
Такая неразбериха теперь из-за этой грозы.
Почище, чем в цирке во время антракта, (кому-то, действительно, становится плохо, кто-то даже теряет сознание), когда зрители спешат поскорее выбраться из-под душного купола на свежий воздух, чтоб не задохнуться в разгорячённой вони всех этих пятнистых племенных лошадок, усталых плешивых львов и прочих замученных дрессировщиками животных. Сутулые клоуны тем временем ловко обшаривают  карманы у публики, выдавая свои приставания за вполне невинные шуточки.
«Ох, извините!» – слёту врезаются они в беспомощных зрителей в толчее узких проходов наружу, расшаркиваются и кланяются, гримасничая и пятясь в сторону, точно крабы, и осторожно и незаметно для неподготовленного взгляда пряча за пазуху добытый бумажник.
«Моё почтение! (снимает колпак) Прошу прощения! (утирая фальшивые слёзы из глаз) Не хотел Вас побеспокоить! (прикладывая ладони к груди) Хорошего вечера! (воздушные поцелуи) С нетерпением ждём на вторую часть! (руки над головой) О-о-о! (прыгая на тощих ногах, тонущих в огромных башмаках) Вас ждёт большой сюрприз! (палец к губам) Это секрет! Никому ни слова! (тайное подмигивание) Ещё раз извините! (распахнутая пятерня на прощание) Моё почтение!» (шляпа в сторону).
Узкие лучи прожекторов выхватывают в жёлтом и красном из толпы потные лбы, жирно отблёскивающий грим, выбеленные лица, злобно улыбающиеся детям, испуганно теряющимся среди высоких силуэтов взрослых.
Танцующие огни кружат в разные стороны, путая всё в голове под бодрую и оглушительную музыку африканских барабанов и медных труб.
И тогда уже (словно по волшебству!) в ореоле электрического сияния и восторга я, наконец,  вижу в отражении запотевшего стекла, сплёвывая на пол кровь и слюни, как доктор (рыцарь без доспехов! герой во плоти!) без задержек и промедлений (на все сто процентов!) готов прийти на помощь и быстро подгоняет мне свою сверкающую машину на два кубика.