7. 8

Глава 7
Назначение нового архимандрита Белокриницкого монастыря и первые его распоряжения.

Преемник Амвросия мог теперь беспрекословно пользоваться всеми его правами и званиями: был утвержден правительством в должности „верховного пастыря липован“ и самим Амвросием с прочими раскольническими епископами – Аркадием, Онуфрием, Софронием – признан в звании „митрополита всех древлеправославных христиан“. Упрочив таким образом положение Кирилла, Павел был спокоен относительно дальнейшего существования митрополии, которому так недавно угрожала крайняя опасность, равно как и существования самой иерархии белокриницкой. Правда, яснее, нежели кто-либо другой, видел Павел и понимал совершенную ничтожность личности Кирилла; но он был уверен, что, держа его в руках, не допустить никакого с его стороны опрометчивого и вредного для иерархии поступка, – находил, что полная ничтожность и слабость Кирилла даже и полезны, ибо дают возможность управлять и распоряжаться им без всякого затруднения, без опасения каких-либо с его стороны противодействий. Так действительно и было. Все легкомысленные, безобразные действия Кирилла, причинившие столько зла белокриницкой иерархии и бывшая именно последствием его ничтожества, слабоумия и корыстолюбия, начались уже по смерти Павла, когда не стало этого сильного и искусного руководителя, которому он беспрекословно подчинялся.

Кончив хлопоты об утверждении Кирилла на Амвросиевой кафедре, Павел нашел нужным избрать преемника и другому заточнику – архимандриту Геронтию. Хлопоты об освобождения Геронтия, начатые при посредстве австрийского правительства, оказались тщетными и едва ли возобновлялись после того, как и самого Амвросия постигла печальная участь и все старания удержать его на месте, кончились неудачей. В Белой-Кринице, равно как и в Москве, не знали даже, где находится Геронтий, куда он заточен,– не имели никаких вестей, „аки от камня, пущенного в глубину моря“, по характерному выражению Павла. Он только спрашивал иногда своих московских друзей: „не слыхать ли чего о нашем прикащике?“ – и только прибавлял: „как мы об нем соболезнуем“400! Надежды на возвращение Геронтия таким образом нельзя было иметь; а между тем, по уставу монастырскому, утвержденному правительством, в монастыре должен быть настоятель; да и положение монастыря требовало ближайшего надзора за братией и отправления других, принадлежащих настоятельской должности, обязанностей. Итак надлежало избрать настоятеля. У Павла, разумеется, было уже намечено лицо, достойное, по его мнению, занять эту должность, – именно тогдашний монастырский уставщик Аркадий, три года тому назад произведенный в священноиноки. Избрание его Павел устроил законным порядком, на общебратском соборе. Собор этот, составленный из всех монастырских священноиноков, иеродиаконов, иноков и бельцов, происходил в присутствии „господина митрополита и его наместника“ 14 декабря 1851 года. Павел написал соборный акт о „выборе архимандрита“, который и был подписан всем братством401. В нем указаны сначала основания, почему приступлено к избранию нового архимандрита, – именно: а) „отсутствие бывшего архимандрита Геронтия еще с 1847 года и безвестное его удаление от насильственной руки врагов (липованской) веры, которое даже доднесь терпели в ожидании по крайней мере какое-либо слышать известие, но несть того, аки от камене, пущенного во глубину моря“, и б) „без надлежащего в общебратстве отца и хозяина увеличение остановки в благочинном распоряжении в делах церковного положения и в общебратском и разном хозяйственном обхождении“. „А по таковым причинам, – говорилось далее,– вынужденными себе нашли, с благословения г-на нашего митрополита, избрать из среды нас способного к сей должности и достойного сего сана, другого себе отца архимандрита, и по многоиспытном рассуждении единогласным от всех нас словом избрали пречестного священноинока Аркадия, церковного нашего уставщика, во отца себе, яко достойного настоящим быть архимандритом“. Затем изображались высокие качества новоизбранного, как „человека скромного и смиренномудрого нрава, трезвого и воздержного поведения... доднесь не только не показавшего каких-либо телесных страстей, или слабостей, или волнения в братстве и восстания на монастырские уставы, но ниже слухом, или манием в том когда замеченного“. Упомянуто также, что „пречестный отец Аркадий долго не соглашался на принятие сего ига, но убедительный глас всего общего собора и усердное прошение превозможе“.

Быть может, Аркадий и не очень охотно принял предложение Павла занять должность настоятеля Белокриницкого монастыря; но трудно допустить, чтобы на самом соборе он „долго не соглашался на приятие сего ига“, равно как и то, чтобы на соборе же происходило „многоиспытное рассуждение“, кого избрать в архимандриты, прежде чем избрали Аркадия. Несомненно, что собор составлен был только для формы и беспрекословно утвердил уже сделанное Павлом избрание архимандрита. Относительно же высоких нравственных качеств Аркадия, изображенных в акте избрания, нужно заметить, что он без сомнения стоял в этом отношении выше прочего белокриницкого братства, иначе Павел не остановил бы на нем и выбора; но в действительности ни умственными, ни нравственными качествами он не отличался, и Павел изобразил их в столь привлекательном виде только в назидание предбудущим родам, дабы ведали каких достойных якобы и безукоризненных по жизни людей избирали в новоучрежденной раскольнической митрополии для занятия церковных должностей402.

Достойно внимания в общебратском акте об избрании Аркадия в архимандриты следующее прибавление, которого, очевидно, само общебратство придумать не могло: „обаче предварительно упреждаем, – кто знает! – аще Бог благоволит, да прежний наш архимандрит Геронтий здрав и благополучен в нашу обитель возвратится, тогда по смерть его сей пречестный отец Аркадий должен быть по нем вторым, сиречь наместником его“. В этой оговорке ясно отразилась искренняя приязнь, какую Павел питал к Геронтию; и это тем любопытнее, что о подобных оговорках Павел не имел и помышления при назначении преемника другому заточнику – Амвросию, напротив сам поспешил, еще до свидания с ним в Цилли, объявить его „заштатным“ и рад был, когда Амвросий при этом свидании сказал, что не желает быть действительным митрополитом у липован, даже и в том случае, если бы возвратился в Белую-Криницу. „Болезнуя“ о Геронтии и питаясь надеждою на его возвращение, Павел, очевидно, равнодушен был к судьбе Амвросия, если только не был и рад, что избавился от соблазнительного для липован присутствия его в Белой-Кринице.

Через день после соборного избрания, 16 декабря, происходило возведение Аркадия в сан архимандрита, которое совершил „всесоборне“ сам Кирилл за литургией, при чем вручил ему и настоятельский жезл403. Тогда же вручено Аркадию, сочиненное Павлом и подписанное Кириллом „архипастырское наставление“, имеющее смысл как бы произнесенного публично при вручении ему жезла404. В нем именно говорилось: „се чрез смирение наше возведен еси на начальство духовное во святую обитель сию архимандритом и вручается тебе от нас пастырский жезл сей в знамение правления духовного“. За сим указаны были главнейшие обязанности, лежащая на архимандрите, как настоятеле монастыря, говорилось именно:

„Паси богоданное тебе стадо, яко отец чадом равную любовь показуя, малодушные утешая, немощные утверждая, и согрешающие духом кротости исправляя, непокорные иноческим уставам, и противные, и в соблазн иным бывающие и преслушанием ожесточенные благопокорны и благоумны твори словом и духовными повествовании, а ко покоряющиеся слову учительну подлагай должным запрещением за целомудрие другим... праздные иноки не восхощи никогда видети, ниже слышати. Во иных монастырех обеты сотворшие иноки, кроме благословных вин, под свою паству не приемли, но всячески увещевай их во свою их обитель отходити: подчиненным же неполезных прохождений во грады и веси возбраняй, и пристрастия сродник и любимых, еще в мире сущих, конечно отсецай“, и т. д.

Во исполнение указанной в том же „наставлении“ обязанности, иметь попечение, да всяк живяй во обители, инок же и мирский, часто святым покаянием очищает душу свою“. Аркадий, на другой же день по поставлении в архимандриты 17 декабря, издал приказ „ко всем отцем и братиям, живущих в монастыре, исключая архиереев, иереев и диаконов“, чтобы в наступающую, последнюю неделю рождественского поста непременно говели. Приказ этот, составленный очевидно Павлом же, гласил:

„Отцы святии и братия! Не новое вам се предаю, но древнее святых отец законоположение возвещаю и подтверждаю, с благословения владыки нашего г. митрополита, дабы все до единого нынешнего поста в настоящую сию седмицу упразднились на пост и молитву с особенным благоговением, к приготовлению каждый по силе своей к причастию св. таин, по уставу монастыря сего405, как и прежде во всякий пост исполняли. Уповаю, что и ныне сего отеческого моего к вам приказания не откажетесь“.

К приказу приложен был разграфленный лист, в котором каждый из монастырской братии должен был собственноручно, а не умеющий грамоте поручить умеющему отметить, что слышал указ и желает говеть, или в особой графе объяснить, почему не может исполнить приказа. Первый росписался: „Слышал и желаю инок Павел“406. Лист этот, равно как и самый „приказ архимандрита“ служат свидетельством, что „древнее святых отец законоположение“, повелевающее инокам во все четыре установленные церковию поста говеть, исповедываться и приобщаться св. таин, в Белокриницком монастыре плохо исполнялось, почему Павел и нашел нужным прибегнуть к формальному, так сказать, обязательству всей братии – непременно исполнить долг говенья в последнюю неделю Рождественского поста. Вообще, как видно, устав монастырский находился у белокриницких иноков в пренебрежении, и Павел, смущавшийся этим, воспользовался назначением нового настоятеля, чтобы чрез него, как обязанного к тому самою должностию, напомнить братству о „непременном исполнении“ требований устава. Вскоре же после приведенного „приказа“, именно 28 числа того же декабря месяца, Павлом издано от имени Белокриницкого архимандрита новое „приказание ко всем отцам и братиям, живущим в монастыре, от священников, даже до последних бельцов, исключая только архиереов“, которым „на основании монастырского Устава, иже изначала соборне учиненного“, „подтверждались к непременному исполнению“, пять его пунктов. Эти пункты, как видно, наиболее пренебрегались, и потому в настоящем „приказании“ не только вновь повторены, „подтверждения“ ради, но и дополнены разъяснениями и подробностями407. Так видно, что белокриницкое братство не стеснялось нарушать ту статью Устава, которою требовалось „за ограду монастыря без позволения настоятеля не выходить“408. Поэтому в первом пункте „приказания“ говорилось:

„Без благословения настоятельского никому никуда из монастыря ни по какому делу, а наипаче без дела, не выходить ниже за святые врата409. А если кому истинная какая и неблазненная потреба будет куда вне монастыря сходить, тогда каждому нужно принять от настоятеля благословение и идти в подобно время. Буде же кто пойдет за святые врата безвременно, или ночью, паче же без благословения, то уже прямо подлежит наказанию по нашему монастырскому обыкновению, и да не смеет тогда никто защищаться ни священническим, ни диаконским чином, ниже старостию, или младостию лет: никакой убо не приемлется извет“.

Во втором пункте „приказания“ делалось подтверждение и разъяснение статьи Устава, говорящей о посещении иноками церковных служб 410, которая также многими пренебрегалась, как об этом и прямо даже замечено:

„Вся братия без изъятия, от священника и до бельца, исключая расслабленных и больных, должны непременно воставать по звону и приходить в церковь на полунощницу каждодневно. Для того, сверх звону, будильник по назначенному ему чину, каждого побуждая, с одним аминем от дверей да не отходит, но, по изречении: востане брате, должен получить ответ: спаси Христос, то значит здрав и на службу идти готов; а если кто не может на полунощницу идти, да отзовется ясно сими словами: прости, отче, нездоров. Тогда о таковых будильник, по окончании утрени, да объявит настоятелю непременно. Буде же кто, здоров сый, но за леностию не восхощет востать и приити к полунощному прощению и к утрени, то уже прямо подлежит наказанию по монастырскому обыкновению, и не приемлется извет ни по сану, ни по ремесленным заслугам его: понеже не раз и не два за иным эта леность и нерадение замечается“.

В третьем пункте подтверждалась (3-й главы XVII) статья Устава о монастырских трудниках, предписывалось им в свободное от трудов время присутствовать за утренними и дневными службами, „в вечер же, по ужине, непременно в числе прочих стоять за паверницею, а по прощальном отпуске отходить прямо в свою келью, а по монастырю не блукаться411 и ни с кем по павечернице не производить бесед“.

В четвертом пункте предписывалась осторожность относительно принятия посетителей, в дополнение к изложенному в I и II ст. 7-й главы Устава:

„Приходящих со стороны и слободских людей, если к кому из братии по знакомству (придет), может принять к себе на час, или, по касающейся нужде довести его до епископа, или г. митрополита. А если приходящему человеку нужно будет в монастыре ночевать, или пробавиться целый день, то о таковом должен приниматель возвестить первее, ни к епископу, ни к митрополиту, но к настоятелю, и сказать вину его пришествия в монастырь. Буде же кто постороннего человека продержит у себя без докладу настоятельского, таковый повинен будет монастырскому наказанию по достоянию.

Наконец, пятым пунктом, на основании монастырского устава412, строго запрещалось, что-либо тайно работать и вне монастыря без настоятельского благословения отдавать: святотатство бо есть и без наказания таковый не проминует“.

Таким образом инок Павел, заботясь о исправления нравов липован и их духовенства посредством издаваемых от имени Кирилла обличительных грамот, озаботился и исправлением смущавших и огорчавших его недостатков в жизни самих иноков белокриницких, всего монастырского братства, с каковою целою избрал именно настоятеля и издал от его имени приведенные „приказы“ монастырскому общебратству. Сам по себе настоятель монастыря, особенно такой, каков был Аркадий, не мог иметь значения, когда в монастыре были уже такие начальники, как митрополит и его наместник; но в руках Павла, как орудие для воздействия на братство, он был нужен и полезен. Когда же не стало Павла, то и значение настоятеля монастыря, или архимандрита, совсем упало, так что после Аркадия, когда он произведен был в архиепископы, преемники его по настоятельству не возводились уже и в сан архимандрита, и братство относилось к ним пренебрежительно, а в самом братстве Белокриницкого монастыря началась полная распущенность.

В то самое время, когда инок Павел так заботливо (хотя и тщетно) старался упорядочить жизнь темных липованских „громад“ и самих иноков липованского Белокриницкого монастыря, были получены им от Аркадия из Славского скита приятные известия об упрочении белокриницкого священства в турецких пределах, а с другой стороны, из Москвы и с родины, очень тревожные слухи о положение этой иерархии в российских пределах и, что было всего прискорбнее для Павла, о незаконных и соблазнительных действиях поставленного туда, по его указанию, первого епископа – Софрония.

Глава 8
Признание австрийской иерархии у некрасовцев турецким правительством.

Хотя существование австрийской иерархии у некрасовцев и было уже дозволено турецким правительством, но им желательно было, для вящшего торжества над ее противниками и для совершенного ее обеспечения на будущее время, получить не дозволение только, а и законное ее утверждение самим султаном, с признанием прав ее, как иерархии, ни от какой духовной власти в Турции независимой. Учреждение архиепископии в Славе еще более усилило эти желания принявших иерархию некрасовцев. Сначала они хотели употребить в посредство для ходатайств в Константинополе местную турецкую власть – в Бабадаге; но с ее стороны не изъявлено было особой готовности ходатайствовать за новое духовенство некрасовцев. Видя это и, по учреждении архиепископии, воспалившись особенным желанием со всею прочностию утвердить в Добруджне духовенство австрийское, главный ревнитель его, Гончаров, ободренный своими недавними успехами в Царь-граде и крепко надеясь на помощь Чайковского и прочих „благодетельных панов“, решился действовать самостоятельно, принять все хлопоты по этому делу на себя. Он взял в товарищи себе, как второго депутата от некрасовцев, Михайлу Андреева, и отправился с этою целию в Константинополь. „После трехлетнего изнурения церкви задунайской от враждебных раздорников наших, – писал впоследствии Аркадий, – начали мы принимать меры о исходатайствовании от высокой порты нам фирмана, т.е. государственного указа на наше духовенство, коего еще не имели некрасовцы... Несколько разов просили мы местное начальство о выдаче нам одобрения в Константинополь к высоким властям; но все было тщетно. Наконец изъявил ревность наш коренной житель Иосиф Семенович Гончаров... С помощию самого Бога, без одобрения, прибыл в восточную столицу, в Царь-град, и начал ходатайствовать у высоких властей“413. Это было в начале марта 1851 года; 20-го числа этого месяца тот же Аркадий писал в Белую Криницу: „Журиловское депутаты, Михайло Андреев и Иосиф Семенов Гончаров, по общественном у делу находятся в Царе-граде и между прочим подали прошение министру о нашей архиепископии, дабы правительство выдало нам фирман (указ) на утверждение, и сия просьба пошла по дистанциям. Что будет, Бог весть. К нам в Тульчу назначен паша на управление, коем у будут принадлежать наши города и все наши некрасовцы: слух имеем, что ему поручено и о нашей архиепископии произвести секретное следствие и потом донести в Царь-град, отколь ожидать должно или фирман, или отказ о оном деле“414. Но Гончаров не слишком нуждался в добрых отзывах о некрасовском духовенстве нового Тульчинского паши: константинопольские друзья приняли такое живое участие в его деле, что ему удалось легко и свободно провести его по всем „дистанциям“.

Положение дел на Востоке было тогда очень тревожно, и в виду грядущих событий пан Чайковский с товарищами находил весьма нужным теснее сблизиться с некрасовцами. Упрочить за собой и за турецким правительством, их расположение и преданность он наделялся именно исходатайствованием их духовенству таких прав, какими не пользовалось в Турции даже и православное греческое духовенство, потому с особенным усердием принялся хлопотать по делу Гончарова. Он сам поручился за совершенную благонадежность в политическом и иных отношениях нового некрасовского духовенства, – и, как писал Аркадий, с помощию такой „высокой особы“, Гончаров успешно „прошел все дистанции, достигнул до самого высочайшего императорского престола, вступило дело в государственную канцелярию“. Случилось, правда, во время делопроизводства одно обстоятельство, сильно напугавшее Гончарова; но тревога оказалась напрасною. Так как дело шло собственно о духовенстве, то в одном из присутственных мест сообразили, что оно ближайшим образом касается константинопольского патриарха, и потому препроводили его для зависящих распоряжений в патриархию. От патриархии Гончаров не ожидал, конечно, ничего доброго своему делу, хорошо зная, какое близкое участие принимал недавно Константинопольский патриарх в осуждении Амвросия, по требованию русского правительства. Сильно озабоченный, он поспешил принять меры к возвращению дела из патриаршей канцелярии, как поступившего туда по ошибке. Но оказалось, что и сам патриарх признал дело до него не касающимся и потому возвратил его без всяких с своей стороны замечаний. Таким образом это неожиданное и единственное затруднение, встреченное Гончаровым, устранилось само собою. Наконец в последних числах июня Гончарову выдан был, самим султаном подписанный и засвидетельствованный высшими сановниками империи, фирман, которым турецкое правительство объявляло свою волю, чтобы с Игнат-казаками, его верными подданными, все обходились благосклонно, „дабы они под его покровительским крылом свободным воздухом в благополучии отдыхали“, а относительно религии и духовенства Игнат-казаков делало распоряжение, чтобы ныне свободно и в предтекущие времена пользовались они, Игнат-казаки, своею собственною, от других не принадлежащею верой, и чтобы никакая другая церковная власть в их дела не мешалась, имеючи (так как имеют) они собственное свое священство415. Эти последние слова имели особенную важность для Аркадия и всей его паствы: в них заключалось и признание верховною властию действительного, законного существования у некрасовцев их собственного священства, и предоставление этому именно священству полного и беспрепятственного распоряжения церковными делами у некрасовцев.

Получение фирмана было истинным праздником для Славской архиепископии: старцы возносили молитву за „доброго султана“, благодарили и осыпали похвалами неутомимого Осипа Семеновича, поздравляли друг друга с получением „монаршей милости“. По случаю такого радостного события предположено было устроить и нарочитое торжество: „ныне, – писалось в известительном послании из Славской обители,– ныне в наших архипастырех и во всех отцех н в мирских положено: в память сей монаршей милости в непродолжительном времени составить светлый праздник во всех наших церквах и принести Всемогущему Господу Богу и Возбранной Воеводе Пречистой Богородице благодарственные молитвы, и обще молить Господа Бога за кроткого нашего царя; вечно благодарим и молим Бога о здравии и спасении трудившегося безмездно раба Христова Иосифа“. Но прежде всего надлежало предъявить фирман местным гражданским властям, так как в нем было сказано: „повелеваем всем нашим каймаканам и начальникам, дабы нынешний наш фирман в точности и верно исполнен был“. „Фирман объявили мы, – говорится в том же известительном послании, – тульчинскому каймакану, начальнику пяти городов, или уездов: он принял его с великим благоговением и приказал завести в журнал кадии, то-ест прокурора, от слова до слова, ради покровительства наших всех единоверных. Объявили и в нашем городе, называемом Бабадаг, и также завели в журнал. Объявляем и в Мачине, ради покровительства каменской церкви, священства и жителей ее“. Затем пожелали как можно скорее известить о своей радости и ближайших по месту жительства старообрядцев. С этою целию составлено было Аркадием лаврентьевским, от имени и по поручению архиепископа Аркадия известительное послание, в котором повествовалось как именно и чрез кого получек был фирман; к посланию приложена была и точная копия с самого фирмана. И послание, и фирман просили, для общего сведения, прочесть по церквам. „Объявляем всем нашим единоверным православным христианам: благоугодно архиепископии Славской чтобы прочитано было в церквах Каменской и Браиловской и всем Христианом до города Ясс, а из Ясс чтобы в наискорейшее время доставили Мануиловским церквам, а из Мануиловки препроводили бы в Белокриницкую митрополию, и дабы вручили своеручно отцу нашему и владыке высокопреосвященному митрополиту Кирилле и его наместнику владыке Онуфрию со всем священным собором и всей богоподвижной братии, а наипаче трудившимся в сем деле отцам Павлу и Алимпию“. К Павлу и Алимпию в послании сделано было особое, многозначительное обращение: „Труд ваш, отцы святии, принес нам пользу не точию душевную, но и гражданскую. Наш добрый император проникнул угнетения наши от северного поветрия, высочайше повелевает всем своим начальникам, чтобы покровительствовать нас и дабы мы под его крылом отдыхали, веру свою содержали, церкви и священство беспрепятственно имели бы свое собственное, а не заимствовали бы от России, как прежде“.

„Уведомление“, в котором говорилось все это, по прочтении в назначенных местах, наконец доставлено было подлинником в Белую-Криницу. Здесь его получили именно 25 июля 1851 года416, приняли с живейшей радостью. Особенно утешался этими известиями из Славы инок Павел, которому воздавалась такая благодарность за предпринятый им труд учреждения новой старообрядческой иерархии. Признание и твердое обеспечение ее дальнейшего существования в турецких пределах, „“посредством изданного самим султаном фирмана, служило для него действительно приятной наградой за подъятые труды по учреждению иерархии и внушало отрадную надежду на дальнейшие ее успехи. Но в тоже самое время, как мы сказали выше, к великому его огорчению, из России приходили весьма неутешительные слухи о положении там новоучрежденного священства и, чем особенно смущался Павел, о действиях самого, поставленного для российских старообрядцев, епископа Софрония.