Из старого барака в кабинет писателя

 Я родилась на закате советской эпохи в закрытом Куйбышеве — городе, которого словно и не существовало на обычных картах Куйбышев.
 Моё первое детство прошло в старом деревянном бараке. До сих пор помню этот въевшийся в стены запах сырости, дешёвого мыла и пережаренного лука из общей кухни в конце длинного, тёмного коридора. Весь наш мир сжимался до десяти квадратных метров.
 Сразу у входа — стальная кровать с провисшей панцирной сеткой, которая жалобно скрипела от любого движения. Старый деревянный сундук, хранивший в себе редкое постельное бельё, колченогий стол и огромная, почти в пол, рама окна, сквозь которую пробивался тусклый свет. На второй кровати спали дедушка и бабушка. В этой тесноте не было места для приватности, не было места для чуда.
Я помню себя совсем крохой — с ясельного возраста. Из-за того, что дома меня буквально некуда было положить, родители были вынуждены отдавать меня в круглосуточный детский сад.
 Эти недели, растянутые от понедельника до пятницы, казались мне бесконечной ссылкой. Помню казенные простыни, запах хлорки и щемящее, удушающее чувство нищеты.
 Но страшнее бедности было другое — внутри меня жила острая, необъяснимая грусть по какому-то потерянному, моему собственному миру.Другие дети казались мне бесконечно чужими. Я не понимала их игр, их смеха, их беззаботности. Пока они строили башни из кубиков, я забиралась под детсадовскую кровать, в пыльную полутьму, подальше от чужих глаз.
 Там, обняв колени, я пыталась вспомнить: как я здесь оказалась? Почему этот серый, холодный мир стал моим? Я чувствовала себя заброшенным на чужую планету существом.
Дома тепла тоже не хватало. Бабушка ушла из жизни, когда мне не исполнилось и трёх лет, оставив после себя лишь смутный силуэт в памяти. Дед после её смерти стал суровым, молчаливым, как каменное изваяние. А мама с папой… они были инвалидами детства. Окружённые своими недугами и тяжёлым бытом, они просто физически не могли вырваться из этого круга, не могли подарить мне другого, лучшего пространства.
 И я продолжала быть абсолютной, звенящей одиночкой.
А потом случился первый в жизни проблеск счастья. Папе выделили четырнадцатиметровую комнату в коммуналке на четвертом этаже дома из красного кирпича. Для меня это был настоящий дворец!
 Главным моим сокровищем стал круглый железный балкон, зависший над шумным миром, и моё собственное кресло-кровать — личный уголок, куда никто не мог вторгнуться. Там, я наконец-то обрела подруг, научилась смеяться и поверила, что тучи рассеялись.
 Но жизнь внутри коммуналки всё равно оставалась коммунальной, а детские иллюзии — хрупкими. За этим коротким взлётом меня ждало следующее, ещё более сокрушительное разочарование.
 Меня отдали в интернат.В те дни, задыхаясь от несправедливости этого мира, я закрывала глаза и кричала мысленно в пустоту.
 Этот крик позже вылился в строки, ставшие моим манифестом:
          Я не хотела так играть,
          Я умоляла этот свет,
          Просила лучшую себя,
          Искала истинный ответ
          —Где я другая, не в страстях,
          В любви, богатстве и мечтах...
 Я так искала ту себя, которая не боится бедности, которая заслуживает роскоши, тепла и безусловной любви. Но до этого ответа мне предстояло пройти долгий, полный потерь путь.