Глава 4. Огни

Ночная Москва — это не тогда, когда тёмно. Ночная Москва — это когда светло в другом цвете.
Мы сошли с теплохода и пошли по набережной. Потом по улице. Потом по мосту. Потом ещё куда-то. Я не помню маршрут. Помню ощущение — как мы идём, и весь город вокруг нас живой, дышит, светится, шумит, отражается, переливается. Помню, как Пётр шёл рядом и почти не смотрел на нас. Только вокруг. Только на город.
Он останавливался, чтобы посмотреть на витрины. На светящиеся вывески. На людей, которые шли мимо и не оборачивались.
— У вас столько огней, — сказал он тихо.
— У вас тоже, — сказала Алиса. — Огненные потехи. Помнишь?
— Это другое, — сказал Пётр. — Там — огни от того, что горит. А у вас — огни от того, что… — Он не находил слова. Потом нашёл: — Что сделано. Что сделано так, чтобы светить.
Он помолчал.
— А у нас, — сказал он, — огни — это чтобы жечь.
Мы не ответили. Нечего было ответить.
________________________________________
Мы прошли мимо витрины с телевизором. В телевизоре показывали какую-то новостную передачу — я даже не помню какую. Мужчина в костюме что-то говорил про строительство. На экране были чертежи. Пётр остановился так резко, что Соня налетела на него сзади.
— Что это?
— Телевизор, — сказал Лёха.
— Это что — чертежи?
— Ну да. По ним что-то строят.
— И это всё?
— Не всё. Но это — да.
Пётр смотрел на экран.
Долго.
Очень долго.
Я в тот момент подумал: вот. Вот сейчас он захочет остаться. Вот сейчас он увидит, что здесь можно строить по чертежам, и решит, что дом там, где строят, а не там, где надо самому всё придумывать.
Но Пётр не сказал этого.
Он сказал совсем другое.
— А у нас чертежи — от руки, — сказал он. — По памяти. По книге. По тому, что видел. И ничего, строили же.
— И что, получалось?
— Криво, — сказал Пётр без всякого сожаления. — Криво, долго, зато своё. Пока достроишь — уже знаешь, что к чему. А тут — как?
— Тут быстро.
— Быстро — это хорошо. — Он помолчал. — А кто придумал?
— Тоже люди.
— Мастера.
— Мастера.
Пётр кивнул. Медленно. Как будто поставил галочку где-то у себя внутри.
Кот всё это время шёл рядом. Не говорил. Просто шёл. Когда Пётр оборачивался, Кот смотрел на него ровно, и Пётр смотрел в ответ, и между ними не происходило ничего — но это «ничего» было плотнее любого разговора.
________________________________________
Мы дошли до Красной площади.
Не специально. Так получилось. Кто-то из нас — кажется, Лёха — сказал: «А давайте к Кремлю», и никто не стал возражать, потому что к Кремлю всегда «давайте», даже когда уже устал и не хочется.
Пётр остановился.
Не на площади. Раньше. На подходе. Там, откуда Кремль впервые виден целиком — весь сразу, тёмный и огромный, с башнями, освещёнными снизу, с красными звёздами на шпилях, с зубцами стен, которые никуда не делись.
Он остановился и стоял.
Мы тоже остановились. Никто не сказал ни слова.
Он смотрел очень долго. Я не знаю, сколько. Минуты три, может. Может, больше.
А потом сказал то, от чего у меня внутри что-то очень тихо и очень отчётливо выключилось. Как будто в комнате, где всё это время работал кондиционер, стало вдруг тихо.
— Он уцелел.
Никто не понял. То есть — все поняли. Но всё равно не поняли.
— Кремль, — сказал Пётр. — Он стоит. Такой же. — Пауза. — Значит, всё было не зря.
Он сказал это очень просто. Без пафоса. Без гордости. Как человек, который узнал, что работа, которую он ещё не начал, всё-таки оказалась не напрасной.
— Он не совсем такой же, — не выдержал Егор. — Многое перестраивалось. Башни надстраивали. Стены реставрировали. Звёзды — они позже появились.
Пётр посмотрел на него.
— Не мельчи, — сказал он.
Егор замолчал.
И это, пожалуй, было самое точное, что кто-либо из нас сказал за весь вечер. Не Пётр. Егор. Потому что Егор — Егор, который всё время сыпал фактами — сейчас сам понял, что факты бывают разные, и не все они уместны, когда человеку впервые в жизни показывают, что дом его — уцелел.
________________________________________
Мы шли дальше. Уже молча. Пётр шёл посередине, между Максом и Алисой, как будто так и надо. Кот — замыкал.
У метро «Охотный Ряд» Пётр встал.
Перед ним спускалась вниз, под землю, широкая, ярко освещённая, полная людей лестница. Люди шли по ней вниз, непрерывным потоком, спокойно, как будто это самое обычное дело — спускаться под землю.
Пётр долго смотрел.
— Туда? — спросил он.
— Туда, — сказал Лёха. — Это метро. Подземный город.
Пётр обернулся.
— Подземный? — В его голосе впервые за весь вечер появилось что-то похожее на детский восторг. Живой, не сдержанный, мальчишеский. — Настоящий?
— Настоящий.
— И туда можно войти?
— Можно.
— И там ходят поезда?
— Ходят.
— Под землёй?
— Под землёй.
Пётр смотрел вниз. Потом на нас. Потом опять вниз.
— И я могу спуститься?
— Можешь, — сказал Макс.
Он сказал это спокойно, но я видел, как он сжал в руке ремень рюкзака. Будильник был там. Тикать он не умел — он вообще был устроен иначе, — но я всё равно слышал это тиканье. Внутри себя.
— Не сейчас, — сказал Макс. — Через два часа у нас встреча с одним местом. А метро — в следующий раз.
— В следующий раз, — повторил Пётр.
Он посмотрел на Макса пристально.
— Ты сказал это так, как говорят, когда знают, что следующего раза может и не быть.
Макс не отвёл взгляда.
— Я сказал это так, — сказал он, — потому что у нас действительно мало времени.
— Сколько?
Пауза.
— Четыре часа, — сказал Макс.
— До чего?
— До рассвета.
Пётр кивнул.
Он не спросил, почему до рассвета. Он не спросил, что будет после. Он ещё раз посмотрел вниз — на лестницу, на огни, на людей, на этот уходящий в глубину подземный мир, который ему не принадлежал, но который он теперь знал, что существует.
И сказал:
— Тогда ведите меня туда, где мы ещё не были.
________________________________________
Соня отвела меня в сторону.
Мы стояли у входа в метро, рядом с шаурмичной, от которой пахло так, что у меня закружилась голова. Соня смотрела на Петра, который в это время стоял у какой-то витрины и вместе с Лёхой рассматривал механическую игрушку — что-то там крутилось и светилось.
— Ты понимаешь, что он делает? — спросила Соня.
— Что?
— Он собирает. Всё это — в себя. Метро. Кремль. Огни. Людей. Он ходит и собирает. Как будто знает, что у него есть до утра.
— У него есть до утра.
— Он не знает.
— Знает, — сказал я. — Может, не словами. Но знает.
Соня помолчала.
— И что мы будем делать, когда придёт пора?
— Отведём в овраг.
— А если он не пойдёт?
Я не ответил.
— Скажи честно, — сказала Соня. — Ты бы сам пошёл назад? Если бы у тебя был выбор — вернуться туда, где тебя ждут дела, которые ты сам придумал, или остаться здесь, где за тебя всё придумали?
— У него там дела, которые он сам придумал, — сказал я.
— И здесь у него дела, которые он сам придумает.
— Здесь не его дела.
— А откуда ты знаешь? — сказала Соня. — Он тут простоял у витрины с часами пять минут. Он смотрит на всё так, как будто хочет в этом разобраться.
Она посмотрела на меня.
— Я не говорю, что мы должны его оставить. Я говорю, что мы должны быть готовы к тому, что он сам выберет.
Из кафе вышел Кот.
Он шёл спокойно, лениво, как ходят коты, которые точно знают, что их заметят. Подошёл к нам. Сел. Посмотрел на Соню.
— Ты первая, — сказал он. — За весь день.
— Что первая?
— Поняла, — сказал Кот. — Остальные будут думать ещё часа два. А ты уже поняла.
— И что дальше?
— А дальше, — сказал Кот, — ты должна быть рядом с ним. Когда придёт время. Не мы. Ты.
Соня долго молчала.
— Почему я?
— Потому что ты единственная, — сказал Кот, — кто с самого начала не хотел, чтобы он остался. И единственная, кому он поверит.
Он поднялся.
— Ну, — сказал он, — и потому что нам с тобой ещё Пушкина читать.
— Что?
— В следующий раз, — сказал Кот и пошёл к Петру.
________________________________________
Мы шли дальше.
Город не заканчивался. Он всё время продолжался — новыми улицами, новыми огнями, новыми людьми. Пётр смотрел и смотрел и смотрел. Я уже перестал понимать, что он там собирает внутри. Может, ничего особенного. Может, вообще ничего. Может, просто ночь, которая у него была один раз в жизни и больше не повторится.
У Патриарших Прудов Пётр остановился.
— Тут красиво, — сказал он.
— Да, — сказала Алиса. — Тут Пушкин… то есть, литературное место.
— Пушкин?
— Александр Сергеевич. Поэт. Он будет очень знаменитым.
— Будет?
— Будет.
Пётр подумал.
— Когда?
— В ваше время он ещё не родился, — сказала Алиса. — Но он будет.
— Значит, будет поэт, — сказал Пётр. — И будет знаменитым.
— Да.
— Хорошо, — сказал Пётр, и в этом «хорошо» было столько, что Алиса замолчала.
Мы шли вдоль пруда. Вода была чёрной и гладкой, и в ней отражались огни. Пётр смотрел на воду.
— Кот, — сказал он вдруг.
Кот поднял голову.
— Ты меня узнал. Сразу.
— Узнал, — сказал Кот.
— Как?
Кот долго молчал. А потом сказал — тихо, только для Петра, но я услышал, потому что шёл рядом:
— Я тебя видел раньше. Один раз. Много лет спустя.
Пётр посмотрел на него.
— И каким я был?
— Большим, — сказал Кот.
— Большим — это как?
— Большим, — повторил Кот. — Таким, что маленьким тебя рядом с ним уже не было. И это было хорошо. И это было плохо. И то, и другое. — Он помолчал. — Я тогда подумал: вот бы сказать этому большому, что когда-то он был мальчишкой с двумя пистолетами и саблей, который стоял на краю оврага и не понимал, где он. Вот бы напомнить. Но большому напоминать бесполезно. Большой уже не помнит.
Пётр долго молчал.
— А этому, — сказал он наконец, — этому маленькому ты бы что сказал?
Кот повернулся к нему. Посмотрел. И сказал:
— Не торопись. У тебя есть это утро. Утром ты вернёшься. И будешь строить свой флот. И это будет твой флот, и ты будешь его любить. И у тебя будет много такого, чего никто не поймёт, и это тоже будет правильно. — Пауза. — Но запомни одну вещь.
— Какую?
— Ты сегодня видел огни, которые светят. Не жгут. Светят. И ты — из тех, кто умеет делать так, чтобы светили. А не только жгли. Помни это.
Пётр смотрел на него.
— Я запомню.
— Хорошо, — сказал Кот. — А теперь идём. Макс уже смотрит на часы.
________________________________________
Макс действительно смотрел на часы.
Я подошёл к нему.
— Сколько?
— Два часа до рассвета.
— Мы успеем?
— Дойдём до оврага — успеем.
— А он?
Макс посмотрел на Петра. Тот стоял рядом с Алисой и разглядывал что-то, что она показывала ему в телефоне — кажется, фотографии. Он улыбался.
— Не знаю, — сказал Макс. — Честно — не знаю.
Он закрыл рюкзак.
— Но у меня такое чувство, — сказал он, — что он сам всё решил ещё там. На теплоходе. Только ещё сам этого не знает.
Он посмотрел на меня.
— Мы отведём его к оврагу. И он сам решит.
— А если решит остаться?
— Тогда у нас будет очень плохая ночь, — сказал Макс. — И очень плохое утро.
Из-за поворота вышел Кот. Шёл к нам не спеша, как всегда. В зубах у него была рыбка. Свежая.
— Ну что, — сказал он. — Пора.
Он сказал это так, как будто всегда так говорил. Как будто всю жизнь ждал, когда у кого-то из нас появится мальчик в кафтане, которого надо вернуть домой до рассвета.
— Пора, — сказал Макс.
Мы пошли обратно.
К оврагу.