Допрос

Допрос
(Миниатюра)
...Андрюша Рождественский, внук священника Артемия Рождественского с окраины Москвы, юноша девятнадцати  лет, потихоньку перебирал четки и читал молитвы. Его арестовали через два месяца после ареста дедушки, томили в переполненноых до отказа Бутырках , обвинения он не знал. Андрюшу не взяли в армию по причине болезни сердца. Он был высокий очень худым юношей узкоплечим, со впалой грудью, русоволосым, с задумчивым ясным и спокойным взглядом серо-голубых глаз таким же, как у дедушки. Бабушка умерла месяц назад, не перенесла ареста дедушки. Сколько не бегал Андрюша, добиваясь правды, передачки перестали принимать и давали один ответ - 10 лет без права переписки. Андрюша не состоял ни в пионерах, ни в комсомоле. Он не имел права на среднее образование. Дед сам учил его по семинарским учебникам. Дед еле-еле служил, часто жаловался на ревматизм, но все же служил. Бабушка много болела. Они воспитали Андрюшу с младенчества. Мама умерла при родах, а отец, белый офицер, что всегда в семье скрывали, был убит в гражданскую. В шесть лет Андрюша научился читать на русском, в девять лет -  на церковнославянском и с этого возраста  читал на клиросе. Их храмик был очень маленький, коммунисты покушались его разгромить, но откладывали. Диакон и псаломщик ушли и устроились на советскую службу. Отец Артемий служил один. Андрюша был и за чтеца, и за певца, и за понрмаря. Он пел и читал, читал Шестопсалмие, на  Литургии он  читал книгу Апостол, рубил и приносил дрова, топил печь, мыл полы. Андрей чаще всего один пел негромким мягким баритоном на клиросе "Свете Тихий, Святые славы..." Пение лилось светлой волной, кротко глядел с иконы Христос Спаситель, в храмеицарила благодать... За окнами храма  бушевали волны мутного житейского моря. 

В кружку отцу Артемию иногда прихожане опускали  пожертвования мелочью, приносили женщины работницы из своих деревень картофель, репу,  грибы, огурцы, но и в  деревнях было голодно после раскулачивания и коллективизации. За храмом стоял деревянный причтовый домик, где они жили, их уплотнили, подселив пролетарскую семью, однако мать семейсива была верующей и мирно относилась к священнику. Во дворике их дома был крохотный огородик с грядками лука и огурцов, четыре яблони.

После ареста священника храм превратили в склад торфа, грузовики привозили и  сваливали его прямо в центр храма. Иконы ободрали, потом вытащили и сожгли во дворе... Андрюша стал служить псаломщиком и певчим в соседнем большом Введенском храме, где служили два брата - старший настоятель 52 лет отец Всеволод и его младший брат 50 лет отец  Марк. Но через пару недель и священников, а через неделю и Андрея арестовали.  И вот Андрей за решеткой.

Андрюша знал, что с августа 1937 многих церковников уже арестовали. Но за что их? И его за что? Он же ничего не делал плохого? Он уткнулся головой в нары и еще усерднее стал творить молитву.

... У Сруля Мендельсона таки дела шли хорошо, дела хорошо шли. Ему только 25, а он уже член коммунистическрй партии. А приехал к двоюродному дяде майору НКВД  Абраму Моисеевичу Михельсону  четыре года назад из местечка под Минском, где дед его был раввином. Дед одобрил его желание поехать в Москву и назвал кучу имен близких и дальних родственников . Есть Мендельсоны из местечка, которые на Арбате живут и служат в Наркомпросе, есть те Мендельсоны, которые служат в горкоме партии, а есть родня Михельсоны, так те все в НКВД пристроились. Срулю больше приглянулось НКВД. Дед написал дяде Абрамчику, тот ответил и Сруль отправился в Москву.

Сруля с его горящими черными глазами, фанатичной злобой к врагам народа, преданностью марксизму-ленинизму и лично товарищу Сталину в Москве ждала неплохая карьера. Еще в местечке Сруль вступил в 14 лет в комсомол, там перед отъездом и получил путевку в жизнь - путевку в НКВД. 

Дядя тоже похлопотал. При встрече дядя похлопал Срулья по плечу

- Ну вырос вырос, а то совсем был мальчонка. Борись, племянник с врагами народа! Как велит партия. Как приказал товарищ Сталин.

- С врагами какого народа? 

- С врагами нашего, нашего народа. Их тут полно!

И вот Сруль уже в форме НКВД, он настоящий чекист. 

Сруль так энергично начал бороться с многчисленными врагами народа, что быстро продвинулся в чинах. В 25 лет он уже лейтенант НКВД. 

Работа была у Сруля архиважная, она в целом нравилась ему, но изматывала. Они с напарником едва управлялись. Допросить такое количество народа! Допросы шли днем и ночью, один следователь сменял другого.  Правда, часто веселились на богатой даче у дяди Абрамчика вместе с другими офицерами НКВД, коньяк, водка, вино лились рекой, закусывали шашлыками, красной икрой, пили за здоровье товарища Сталина, который дал народу такую привольную жизнь, кричали "смерть врагам народа". Пели песню "Я другой такой страны не знаю". Короче говоря, было весело. Вот только Сруль и все другие напивались до потери соображения.

"... Господи Иисусе Христе помилуй мя грешного "- беззучно твердили губы Андрея. Первый день тюрьмы подходил к концу. Вдруг двери камеры отворились и охрана впихнула избитого человека у которого с лица капала кровь. Андрей подошел и с трудом узнал в нем отца Всеволода. Всместе со старичком крестьянином взятым за антиколхозную пропаганду, они подвели и уложили отца Всеволода на нары.

- Воды - прошептал разбитыми губами отец Всеволод. 

- Нет ли воды? - спросил Андрей

У крестьянина оказалась фляга с водой. Кто-то дал платок

Андрей дал пить священнику, потом осторожно промыл его лицо водой. 

Андрею не спалось, он усердно ночью молился и за себя, и за своего пропавшего дедушку и за отца Всеволода.

Через день священнику стало лучше.

- Как Вы отец Всеволод? 

- Слава Богу покрепче теперь. Я ничего, ничего не подписал... Но мой брат, отец Марк...

- Что же?

- Его привели на очную ставку. Он был перепуган, дал показания против меня, сказал, что я вел антисоветскую агитацию. 

- Не переживайте так!

- Да я простил брата ради Христа... Больно это. Но еще больнее, что храм наш будет поруган, может и взорвут, давно собирались уже.

- Бог милостив, успокойтесь.

- Да, будем молить Бога, Андрей. Жить надо со Христом, и умирать со Христом.

... Через неделю вызвали на допрос Андрея.

Привели вечером в кабинет, где под огромным портретом Сталина, сидел плотный молодой брюнет, носатый, с выпуклыми черными глазами.

Имя, Отчество, Фамилия, заполнение анкеты. Все вроде бы спокойно.

Но вдруг брюнет направил лампу прямо в лицо Андрею, свет слепил глаза.

- Ты должен выдать всех, всех понимаешь контра, сволочь, враг народа! Всю вашу группу врагов народа! - заорал тонким визгливым тенором Сруль.

- Назвай имена, фамилии, адреса... Да побыстрее! - Сруль снабдил свою речь грязной похабной руганью, он гордился, что знает столько похабных русских слов.

- Я никого не знаю. И мне нечего сказать - Андрей в уме успел признести "Господи помилуй"

- Если ты выдашь их... Всех певчих двух этих храмов, членов двадцатки, то получишь свободу. Если нет - высшая мера. Признавайся, сволочь, фашист, называй всех участников вашей фашистской группировки

- Не в чем мне признаваться

- Ах ты гад - и Сруль кулаком, поросшем черными волосами,  ударил Андрея в лицо.

Тот упал, потерял сознание. 

Этого Сруль не ожидал. Ему надо было выбить показания, чтобы состряпать дело о  групповом антисоветском фашистский заговоре, а подследтсвенный валялся на полу без признаков жизни. 

- Эй Свинухин, Петров унесите в камеру. Жив он? 

Петров склонился над Андреем.

- Живой. Дышит

- Несите. А мне следующего!

... Андрей находился при смерти, сердце чуть было не отказало. Его поместили в тюремную больницу, оставшуюся еще с царских времен. Старик врач, Макар Иванович окончивший, еще в царское время университет, считал, что помочь Андрею может только чудо. В камере отец Всеволод молился за Андрея. И чудо совершилось. Андрей выздоровел.

Андрей вернулся в камеру, половина узников была уже незнакмой. Где прежние? Что с ними. Андрей не знал. Не было уже и отца Всеволода. И никто не знал о его участи...

Галина Сиротинская