Честь и верность путь гвардии подполковника алиева

ЧЕСТЬ И ВЕРНОСТЬ
Путь гвардии подполковника Алиева Али Кулу оглы
Краткая аннотация
Перед вами — уникальные, пронзительные мемуары гвардии подполковника Али Кулу (Ханкулу) оглы Алиева (1916–1995), записанные им к 50-летию Великой Победы. Это честный и неприкрытый рассказ о судьбе человека, прошедшего через горнило двух войн: освобождение Западной Украины в 1939 году и самые тяжелые этапы Великой Отечественной войны.
Читатель пройдет вместе с автором путь от босоногого детства в селе Гёйджали и смертельно опасных переправ через горные реки до яростного контрнаступления под Каунасом в июне 1941 года, секретных спецопераций в Даугавпилсе и элитной армейской разведки в Курляндском котле. Но эта книга не только о войне. Она о суровом послевоенном быте, о боли потерь и о великом созидательном труде в мирные годы на благо родного Шамкира.
Особое место в мемуарах занимает история большой и гордой семьи. Али Кулу оглы воспитал достойных сыновей, которые унаследовали его мужество и стали старшими офицерами, защищавшими независимость Азербайджана в 1990-е годы. Открываемая трогательным предисловием его сына Юсифа, эта книга является бесценным историческим документом и памятником верности долгу, Родине и своей семье.
 
Предисловие
Перед вами не просто пожелтевшие страницы старой рукописи. Это живое дыхание времени, запечатлённое рукой человека, чья жизнь стала воплощением мужества, чести и безграничной любви к своей земле и своей семье. Это воспоминания нашего дорогого отца — Али Кулу (Ханкулу) оглы Алиева.
Нас, его детей, часто спрашивают, каково это — расти в семье ветерана двух войн, кадрового офицера, человека-легенды своего района. Мои старшие братья выбрали путь отца: они надели погоны, связали свои судьбы с армией и авиацией, и в грозные для нашей Республики девяностые годы встали на защиту Азербайджана по первому призыву Президента. Я выбрал мирную профессию инженера, но для каждого из нас отец всегда оставался главным жизненным ориентиром, нерушимой скалой и образцом подлинного благородства.
Листая эти мемуары, я словно заново прохожу с ним весь его долгий путь. Я вижу маленького деревенского мальчишку из села Гёйджали, который пасет скот, прижав к груди учебники, потому что жажда знаний в нём сильнее голода. Я чувствую ледяные брызги бурных рек Гасансу и Кюракчай, которые едва не унесли его жизнь, словно судьба с самого детства испытывала его на прочность перед главными битвами. Я вижу молодого командира, который в трагическом июне сорок первого года не оставил свою роту под Каунасом, несмотря на тяжёлое ранение и заливавшую глаза кровь.
В этих строках — вся правда нашей истории. В них есть и великая гордость за боевые ордена, за легендарного комполка Николая Батюка, с которым отец начинал войну, за освобождение военнопленных в Даугавпилсе. Но в них есть и горькая, неприкрытая сыновняя боль: рассказ о страшной давке послевоенных лет, о «пятьсот велёсом» поезде, на котором они везли моих старших братьев в Азербайджан, о разбитых надеждах, о потере близких и несправедливости мирного времени.
Отец написал эти строки в мае 1995 года, в Шамкире, посвятив их 50-летию Великой Победы. Сегодня, спустя годы, когда многих из моих дорогих братьев и сестры Натаван уже нет с нами, эти страницы обретают особую, сакральную ценность. Они напоминают нам о том, кто мы, чья кровь течёт в наших жилах и какие ценности мы обязаны передать нашим детям и внукам.
Отец никогда не разделял нас в своём сердце. Он смотрел на всех шестерых одним, бесконечно любящим, тёплым отцовским взглядом. И сегодня эта книга — наш общий сыновний ответ на его любовь. Это наш памятник его великой, трудной и безупречно честной жизни.
Пусть его слово звучит сквозь десятилетия.
Юсиф Алиев,
сын подполковника А. К. Алиева
 
Глава 1. Истоки. Детство в селе Гейджали
Я родился 30 мая 1916 года в семье крестьянина Ханкулу Халыкверди оглы. Мою маму звали Нубабе, в селе её ласково величали «Вексиль».
Одним из самых первых, смутных воспоминаний моего детства стал конец ноября 1920 года, когда мне шёл всего пятый год. В наше родное село Гёйджали Казахского уезда вошла крупная войсковая часть Красной Армии. Солдаты остановились у нас временно — они готовились совершить марш через город Казах в Армению. Время было суровое: красноармейцы заняли все жилые дома в селе, а нас, местных жителей, на эту неделю постоя переселили в скотские помещения. Но зла на солдат мы не держали. Помню, как пахнущие махоркой и походным дымом бойцы часто брали меня, карапуза, на руки, подбрасывали к небу и ласково называли «малыш». Уже позже, изучая историю, я узнал, что Красная Армия вошла в Армению 29 ноября 1920 года — как раз в те самые дни.
Каждый год с наступлением лета наши сельчане огромным караваном выезжали в горы на яйлаг — на летние пастбища в истоках реки Гасансу, уходящие в сторону Армении. Там был настоящий рай: благодатная прохлада, хрустальные горные родники, просторные плато и вековые, дремучие леса. Деревья там росли исполинские — если память мне не изменяет, высотой метров под пятьдесят, уходящие кронами в самое небо. Там, на горных пастбищах, мы, азербайджанские дети, пасили скот вместе с местными армянскими ребятишками. Мы жили в абсолютном мире и согласии, никакой вражды не знали. Мы угощали их тем, что привозили с равнины — спелыми фруктами, сочными дынями и сладкими арбузами, а они в ответ делились с нами тем, что росло в горах — лесными орехами и печёной картошкой. Самое интересное, что все эти армянские мальчишки и девчонки прекрасно знали и свободно говорили на нашем, азербайджанском языке.
К несчастью, я лишился матери слишком рано, в 1921 году, когда мне было всего пять лет. Вскоре в доме появилась мачеха. Относилась она ко мне недружно, заботой не баловала, поэтому рос я тихим и неконфликтным ребёнком — драться не любил, а утешение находил в дружбе с соседскими мальчишками, Бахрамом, Исрафилом и другими ребятами. В нашем общем доме также жили мои дяди по материнской линии — Микаил и Наги.
Мамина сестра, тётя Ругия, поначалу жила в Газахе, но позже её семья перебралась к нам в Гейджали. Время было бурное, созидательное. В 1925 году её мужа, убеждённого члена партии большевиков, избрали председателем нашего сельского совета.
В том же 1925 году я пошёл в первый класс начальной школы села Гёйджали Казахского уезда. Нашим директором и моим первым учителем стал Джалал Эфендиев, уважаемый человек из села Дагкясаман. Учился я прилежно, всегда был в числе отличников. Страсть к знаниям была огромной: бывало, гоню скот на пастбище, а сам беру с собой книги и весь день читаю в поле, позабыв обо всём на свете.
Ярким воспоминанием детства остались поездки в горное село Кехнакышлак. Там жили тётя по отцу Ясеман и дядя Оджакули. Летом, когда в низинах стояла изнуряющая жара, в горах царила благодатная прохлада. Правда, тётя Ясеман спуску мне не давала и не баловала — пока я гостил у неё, в мои обязанности входило пасти козлят в горах.
С одной из таких поездок едва не случилась трагедия. Путь мой лежал через реку Гасансу, которую я переходил верхом на ишаке. Внезапно начался сильнейший селевой поток. Бурный шквал воды сбил ишака с ног, животное упало, и нас закрутило в течении. Лишь каким-то чудом мне удалось удержаться, переправиться на другой берег и спастись.
В родной гейджалинской школе я проучился до 1930 года, пока в нашей жизни не произошли большие перемены.
Глава 2. На пути к мечте. Геранбой и школа колхозной молодежи
В 1930 году отец принял решение переехать в Геранбойский район Гянджинского уезда, в село Карамусаллы. Там как раз шёл процесс коллективизации, и отец сразу вступил в колхоз.
Новое место не охладило моего рвения к учёбе. Уже в 1931 году я с отличием окончил пять классов Карамуссалинской школы. В моей душе крепла заветная мечта — я твёрдо решил стать учителем. В те годы всех, кто успешно завершал начальную ступень, направляли для продолжения образования в ШКМ — Школу колхозной молодёжи, дававшую неполное среднее образование.
Ближайшая такая школа находилась в селе Барсунлы, в десяти-двенадцати километрах от нашего дома. Расстояние не испугало нас. Вместе с моим верным товарищем Касумовым Машти (мы звали его просто Касум) мы забрали документы, успешно поступили, сняли маленькую комнатку в местном общежитии и погрузились в учёбу на долгие два года. Быт наш был скромным: каждую неделю мы, иногородние ученики, отправлялись в родные сёла, чтобы запастись продуктами на следующие учебные дни.
Учился я по-прежнему на отлично. Время было кипучее, и мы, комсомольцы, не оставались в стороне от жизни страны — активно участвовали во всех мероприятиях сельского совета и колхоза. Помню, как в седьмом классе мне поручили важное и благородное дело — обучать грамоте пожилых женщин. Это была государственная программа по ликвидации безграмотности — ликбез. К концу учебного года мои ученицы уже умели читать и писать, и их выпускали из школы грамотными людьми. Для меня, мечтавшего о педагогике, это была огромная гордость.
Нам несказанно повезло с наставниками. В Барсунлы преподавали удивительно талантливые люди, искренне любящие своё дело. Среди них был и молодой, увлечённый педагог Али Касумов — будущий академик, с которым спустя много лет, уже пройдя через огонь двух войн, я удостоился чести поддерживать тёплые дружеские отношения.
В те же школьные годы судьба едва не оборвала мою жизнь во второй раз. Переходя бурную реку Кюракчай, я не удержался на ногах — мощный водяной поток подхватил меня и понёс по течению. К счастью, это заметили крестьяне из соседнего села Герань. Они бросились на помощь, вытащили меня из ледяной воды, долго откачивали и в конце концов привели в чувство. Жизнь была подарена мне снова.
Глава 3. Студенческие годы и суровая школа жизни. Гянджа — Баку — Агстафа
В 1933 году, успешно окончив семилетку, я сделал следующий шаг к будущей профессии. Вместе со своими школьными товарищами из села Карамусаллы — Касумом Касумовым и Гасаном Рустамовым — мы отправились в Гянджу и поступили в Строительный техникум.
К занятиям мы относились с максимальной прилежностью. Руководили техникумом строгие, но знающие своё дело люди: директор Балаян и завуч, коренной гянджинец Сеидали муаллим Сеидов. Видимо, за мою исполнительность и характер сокурсники избрали меня старостой — класскомом. Большинство ребят в группе были местными, гянджинскими — среди них я особенно дружил с Гусейном, Камилем, Исламом.
Теорию мы подкрепляли серьёзной практикой, на которую нас отправляли каждое лето на один-два месяца. Однажды нашу группу командировали далеко за пределы Азербайджана — в город Миллерово. Там мы на практике осваивали изыскательские работы и тонкости эксплуатации железнодорожных путей.
В 1936 году грянули перемены: наш техникум в Гяндже ликвидировали. Для продолжения учёбы нас перевели в столицу, в Бакинский политехнический железнодорожный техникум. Смена обстановки не сбила меня с пути, и техникум я окончил с красным дипломом.
Как выпускнику-отличнику, мне сразу предложили заманчивую перспективу — продолжить обучение в Закавказском институте инженеров путей сообщения (ЗИИПС). Сердце тянулось к высшему образованию, но жестокая реальность продиктовала своё: материальное положение семьи было слишком тяжёлым. Обузу я составить не мог, поэтому от института отказался и принял распределение на работу.
Летом 1937 года я прибыл на станцию Агстафа в должности техника путей сообщения. Началась суровая трудовая жизнь. Жилья для молодых специалистов не было, и селили нас прямо в железнодорожных вагонах. Зарплата техника оказалась ничтожно мала — её едва хватало на самое скудное пропитание. Помню, как постоянно ходил полуголодным, а быт в вагоне изнурял своей неустроенностью.
Именно в один из таких тяжёлых, голодных дней в Агстафе произошло событие, которое полностью изменило мою судьбу. Проходя мимо местного газетного киоска, я чисто случайно купил районную газету. Развернув её, я наткнулся на объявление: «Продолжается набор курсантов в Бакинское пехотное училище...»
Глава 4. Рождение командира. Бакинское пехотное училище и путь на фронт
Долго не раздумывая, я отправился в город Казах, в объединённый военный комиссариат. Военкомом там служил капитан Зульфугаров. Я прямо с порога заявил ему о своём твёрдом желании учиться в Бакинском пехотном училище имени Серго Орджоникидзе и стать красным командиром. Мой порыв и военком, и сотрудники комиссариата горячо одобрили. Мне тут же выдали перечень необходимых документов, с которыми приказали явиться ровно через три дня.
Я всё исполнил в срок. Оказалось, что еду я не один: в военкомате нашёлся ещё один доброволец — Кязым Сафкулиев из села Кырах-Кясеман. Поздним вечером мы сели на поезд Агстафа — Баку и отправились навстречу новой, военной жизни.
Учёба в училище давалась непросто — преподавание велось исключительно на русском языке, которым я тогда владел не в совершенстве. Но трудности только сплачивали нас. Среди курсантов-азербайджанцев у меня появилось много верных друзей: бакинец Юсиф Азимзаде, мой попутчик Кязым Сафкулиев, гянджинцы Зульфугар Зиядов и Низами Велизаде, Абул Амирасланов из Шамхора (Шамкира) и Тапдыг Амиров из Шемахи. Мы жили дружной и сплочённой семьёй: вместе ходили в увольнительные в город, посещали кино и театры.
По вечерам мы часто собирались в Ленинской комнате — читали свежую прессу, журналы, резались в настольные игры: шахматы, шашки и нарды. К нам в Ленинскую комнату нередко заглядывал сам начальник училища, комбриг Заторомченко. Это был высокий, подтянутый, безупречно опрятный и очень приятный в общении человек. Он не чурался курсантов и порой с удовольствием играл с нами в нарды.
А вот командир нашей роты, старший лейтенант Епифанов, отличался совсем другим нравом. Человек он был резкий, грубый: бывало, разозлится на нас за какую-нибудь оплошность и в сердцах вовсю честит «разгильдяями».
Особенно тёплые воспоминания оставили летние лагеря. Они располагались на живописном горном плато близ города Гусары, в окружении густых лесов и цветущих садов.
В августе 1939 года грянула финишная прямая — начались выпускные экзамены. Мы сдавали теорию по всем предметам, а затем демонстрировали навыки на тактических занятиях и стрельбах из всех видов оружия. Все экзаменационные ведомости и результаты стрельб немедленно уходили в Москву, в Министерство обороны. Мы, вчерашние курсанты, с замиранием сердца и невероятным нетерпением ждали заветного приказа о присвоении командирских званий и распределения.
И приказ пришёл! Меня и моего друга Абула Амирасланова назначили в Харьковский военный округ, в 23-ю стрелковую дивизию на должности командиров стрелковых взводов.
Выпускников тут же перевели в зимние казармы Баку, где мы с гордостью примерили и подогнали по фигуре новенькую, с иголочки, командирскую форму. В конце августа мы с Абулом сели в поезд и взяли курс на Харьков. Прибыв на место, мы узнали, что наша дивизия находится на учениях в лагерях под городом Чугуевом. Добрались туда местным поездом.
По прибытии в лагерь мы с Абулом предстали перед командиром 89-го стрелкового полка — капитаном Николаем Филипповичем Батюком (в будущем — одним из прославленных и легендарных командиров Сталинградской битвы). Мы вытянулись в струнку и четко доложили о прибытии для прохождения службы в должности командиров стрелковых взводов.
Впереди нас ждала неизвестность и две большие войны...
Глава 5. На огненных рубежах. Освобождение Западной Украины
В Харькове я принял под своё командование взвод 9-й роты. Время не ждало: 1 сентября 1939 года фашистская Германия вероломно напала на Польшу — так вспыхнул пожар Второй мировой войны. В СССР началась скрытая мобилизация, и все мои красноармейцы были из числа только что призванных из запаса бойцов. Понимая серьёзность обстановки, я горячо, не жалея сил, взялся за боевую подготовку своего взвода.
Вдруг — боевой приказ! Нашу 23-ю стрелковую дивизию в срочном порядке снимают с места и эшелонами перебрасывают на Запад. Мы двигались по железной дороге до района Ярмолинцев, после чего дивизия в полном составе сосредоточилась у самой границы — в районе городка Гусятин.
В те дни со страниц газет не сходили обращения жителей Западной Украины и Западной Белоруссии: люди молили защитить их от польских властей и принять в состав СССР. 17 сентября 1939 года мы перешли польскую границу в районе Гусятина и форсированным маршем двинулись на запад.
Народ Западной Украины встречал нас с неподдельной, искренней радостью. Местные жители выходили к дорогам, приветствовали бойцов и командиров, угощали красноармейцев целыми корзинами спелых фруктов. Отношение было самым дружелюбным. Продвигаясь вперёд, наш полк то и дело сталкивался с мелкими, разрозненными группами польских военных, но остановить нас они не могли. Мы с боями и маршами прошли Чертков, Станислав, Калуш, Стрый, Самбор, Перемышль и наконец закрепились на берегу реки Сан.
Здесь, по руслу Сана, мы встали на охрану новой государственной границы. Напряжение ощущалось физически: на том, противоположном берегу реки, уже стояли войска гитлеровской Германии.
В начале ноября 1939 года наши позиции на границе передали пограничным войскам. Дивизию сняли с рубежей, погрузили в эшелоны и отправили обратно в Харьков. В зимние казармы мы победно вошли аккурат перед ноябрьскими праздниками. Наших мобилизованных бойцов распустили по домам, а вместо них в полк прибыло новое пополнение — новобранцы, в основном мои земляки из Закавказья: Азербайджана, Грузии и Армении.
Вскоре меня ждало новое ответственное назначение — я стал командиром 1-го стрелкового взвода полковой школы 89-го стрелкового полка. Началась горячая, изнурительная пора: мы готовили будущих младших командиров, сержантов для нашего полка.
В мае 1940 года полк выехал в летние лагеря под Чугуев. Места там были исторические — эти лагеря помнили ещё суворовские времена. Дивизией нашей тогда командовал участник Гражданской войны, человек громадного роста генерал-майор Павлов, начальником штаба был полковник Курашвили (в будущей войне он станет генералом), а моим родным 89-м полком руководил майор Николай Филиппович Батюк — командир невероятно серьёзный, волевой и требовательный.
Долго задерживаться в Чугуеве нам не пришлось. В начале июня 1940 года дивизию снова подняли по тревоге, погрузили в вагоны и отправили на Запад.
Глава 6. Тревожная Латвия. Секретная миссия в Даугавпилсе
Эшелоны разгрузились на станции Полоцк, и дальше к латвийской границе мы шли пешим строем. Обстановка накалялась. Из Москвы по радио выступил глава Наркомата иностранных дел Вячеслав Молотов с ультиматумом к латвийскому правительству. Дело в том, что в Латвии в то время развелось огромное количество германских шпионов, а наши воинские части, законно находившиеся там по прежним договорам, подвергались постоянным провокациям и террору. Командование поставило перед нами жесткую боевую задачу: если правительство Латвии откажется добровольно впустить Красную Армию, 17 июня ровно в 12:00 мы должны перешагнуть границу с боем.
К счастью, обошлось без кровопролития — Латвия приняла условия. 17 июня 1940 года ровно в 17:00 по московскому времени мы мирным маршем пересекли границу. Местное население встречало нас приветливо. Нас быстро посадили на автомашины и перебросили к Даугавпилсу. Строем, громыхая техникой, мы прошли через город и разбили палаточный лагерь в Стропинах, на живописном берегу озера Старые Стропы. Тут же, без промедления, закипела боевая и политическая подготовка бойцов.
В начале июля меня неожиданно вызвали в штаб полка. Начальник штаба сухо приказал: «Срочно забирайте свой взвод и поступайте в распоряжение советского военного коменданта Даугавпилса». Мы оперативно собрались и пешком выдвинулись в город. Комендант встретил нас, определил казарму и объявил, что назначает меня своим помощником. Сама комендатура располагалась в красивом, монументальном здании, где раньше размещались властные структуры буржуазной Латвии.
Начались напряжённые будни. Мы, советские солдаты, плечом к плечу с латвийскими офицерами и солдатами выходили на совместное патрулирование городских улиц. Приближались исторические выборы в местный Сейм. Политотдел дивизии поставил передо мной и другими командирами-агитаторами чёткую задачу: постоянно быть в гуще народа, вести беседы, разъяснять суть советского строя и важность участия в голосовании.
В середине июля произошло событие, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Ночью меня вызвал комендант города. Лицо его было сосредоточенным:
— Али, слушай боевой приказ. Сегодня ночью по заданию командования я иду на тяжелые переговоры к губернатору Даугавпилса. Требование одно — немедленно освободить из городской тюрьмы всех политзаключённых. Твой взвод при полном боевом снаряжении, с ручными и станковыми пулемётами, должен скрытно расположиться в парке прямо напротив губернаторского дома. На переговоры мне дан ровно один час. Если через час я не войду из здания, ты выдвигаешься к воротам и требуешь моего возвращения. Если получишь отказ — окружаешь особняк и открываешь огонь на поражение. Всё понял?
— Так точно, товарищ комендант, — ответил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Задача была государственной важности.
Мы заняли позиции в тёмном ночном парке, навели пулемёты на окна и замерли. Минуты тянулись как вечность. Я не сводил глаз с часов, готовый в любую секунду отдать приказ к штурму. Но, к нашему огромному облегчению, комендант вышел вовремя — весёлый, возбуждённый и живой.
— Всё в порядке, Али! — негромко бросил он. — Условия приняты. Завтра в десять утра открываем ворота тюрьмы.
Так и случилось. На следующий день в 10:00 политические узники вышли на свободу. Прямо у стен тюрьмы стихийно вспыхнул грандиозный, ликующий митинг. Эмоциональный подъём был невероятным, и мы с бойцами тоже встали в эти ряды, разделяя радость людей.
Осенью, в сентябре, дивизия покинула палатки и перебралась на зимние квартиры в знаменитую Даугавпилсскую крепость. Жизнь потекла спокойнее и даже веселее: мы с женой обустроили квартиру, в свободное время ходили в киноклуб, посещали местный театр.

Глава 7. За четыре часа до катастрофы
Весной, в мае 1941 года, полковая школа вновь выехала в Стропинские лагеря. Учебный процесс шёл на пределе возможностей, я с утра до вечера пропадал на плацу и в поле, натаскивая курсантов. Но в воздухе уже пахло грозой. Среди местных жителей поползли упорные, тревожные слухи: «Будет война. Скоро война с немцами...»
15 июня 1941 года выдалось тихим, солнечным воскресеньем. Мы с женой были дома, строили планы: хотели днём съездить на озеро Стропы, отдохнуть на природе, искупаться. Нашим планам не суждено было сбыться.
Ровно в четыре часа утра лагерь взорвал пронзительный вой сирены — Боевая тревога! Весь командный состав вихрем помчался к штабной площади. На краю плаца стояли командир полка Батюк и наш комиссар. Лица у обоих были чернее тучи, они тихо и мрачно о чём-то переговаривались.
Командир полка повернулся к нам и зычным голосом отдал приказ: «Всем подразделениям немедленно сдать учебное имущество на склады! Семьи срочно отправить в Крепость, по квартирам! К вечеру быть в полной готовности к выступлению. Дивизия убывает к новому месту дислокации».
Слово «война» из их уст так и не прозвучало — приказано было не сеять панику. Но мы, кадровые военные, сердцем всё понимали. Прощаясь с жёнами, мы чувствовали, что в эти уютные квартиры Даугавпилсской крепости мы больше не вернёмся. Надвигалось что-то страшное.
Ровно в полночь 17 июня 1941 года наша 23-я стрелковая дивизия в полном составе без шума покинула летние лагеря. Пешим строем, в полной темноте мы вытянулись по шоссе в сторону литовского Каунаса. Приказ командования был жестким: двигаться исключительно по ночам, совершая форсированные марши по 50–60 километров за сутки, а днём тщательно маскироваться в лесах.
Так, изматывая силы на ночных дорогах, к четырём часам утра 22 июня 1941 года мы достигли заданного рубежа в 24 километрах от Каунаса. Мой взвод вместе со всем полком укрылся в густом лесу на самом берегу реки Неман. На часах было ровно четыре утра местного времени. Наступал самый длинный и самый страшный день в истории нашей Родины...
Глава 8. В горниле первых боев. Контрудар под Кармелавой
Ровно в четыре часа утра 22 июня 1941 года предрассветную тишину разорвали глухие, страшные раскаты. Это были взрывы немецких бомб, падавших на Каунас и военный аэродром неподалёку. В небе закружилась бешеная карусель: самолёты с рёвом гнались друг за другом, маневрировали, уходили в пике. Нам, застигнутым врасплох в лесу у Немана, поначалу и в голову не могло прийти худшее. Мы были уверены, что это наши авиационные части проводят масштабные учения, а потому даже не всматривались в опознавательные знаки на крыльях.
Осознание пришло быстро и жестоко. Так для нас началась Великая Отечественная война.
Наш 89-й стрелковый полк немедленно выдвинулся на запад через охваченный паникой Каунас и занял оборонительные рубежи по правому берегу реки Неман. Однако силы были слишком неравны. Навалилась вся мощь гитлеровского «блицкрига»: нас беспрерывно утюжила вражеская авиация, а следом пошли массированные танковые атаки противника. Не выдержав этого сокрушительного натиска и будучи обойдёнными с флангов, наши части под покровом ночи начали отход на восток. Наша дивизия прикрывала отступление всего 16-го стрелкового корпуса, шаг за шагом оставляя литовскую землю.
К 24 июня дивизия закрепилась в 17 километрах восточнее Каунаса. Перенеся яростный артиллерийский обстрел, мы получили категорический приказ из штаба армии: во что бы то ни стало контратаковать и отбить Каунас.
Наступление началось утром 25 июня 1941 года вдоль шоссе Ионава — Кармелава — Каунас. Наша поредевшая дивизия, нещадно расстреливаемая с воздуха и зажимаемая в тиски артиллерийским огнём противника, шла вперёд с беспримерным мужеством. В этом яростном контрнаступлении нам удалось совершить почти невозможное: мы отбросили немцев на запад на 25 километров и ворвались в местечко Кармелава.
В разгар этого кровопролитного боя мне, вчерашнему командиру взвода, доверили командовать всей 9-й стрелковой ротой — прежний командир выбыл из строя. Ответственность была колоссальной. Мои бойцы дрались как львы. В полосе наступления нашей 9-й роты немцы дрогнули и побежали, оставив на поле боя около 70 убитых солдат, множество брошенных мотоциклов, станковых пулеметов и автоматов.
В самый критический момент боя осколок задел и меня. Ранен я был легко, но кровь ручьем стекала по лицу, заливая глаза. Подбежавшие санитары, наскоро перевязав голову, стали настойчиво требовать: «Товарищ командир, вам нужно срочно эвакуироваться в тыл, в госпиталь!» Я наотрез отказался оставлять своих бойцов. В такой момент уйти означало бросить роту. Я остался на командном пункте.
Передышки не было. Придя в себя после нашего удара, в ночь на 26 июня и на следующее утро немец неоднократно, с бешеной яростью переходил в контратаки, пытаясь вернуть утраченные позиции. Но моя рота стояла насмерть. Шквальным, плотным огнем пулеметов и минометов все попытки врага прорваться были сокрушены, гитлеровцев раз за разом отбрасывали назад. Кармелаву мы удержали.
Однако общая обстановка на фронте оставалась катастрофической. Соседний 117-й полк попал в окружение, а вскоре и вся наша 23-я дивизия оказалась полностью отрезанной от основных сил Красной Армии. Бои шли в полном окружении, без связи и снабжения. Лишь к 28 июня остаткам дивизии удалось прорвать кольцо и пробиться к своим.
К тому моменту силы окончательно оставили меня: рана воспалилась, давали о себе знать контузия и крайнее истощение. Вместе с другими ранеными бойцами меня наконец отправили в тыл.
28 июня 1941 года меня доставили в военный госпиталь города Полоцка в Белоруссии. Но фронт стремительно катился на восток, враг наступал на пятки, и уже 2 июля нас, раненых, спешно погрузили в санитарный эшелон и эвакуировали вглубь страны — в город Торопец Калининской области. Там, в местном госпитале, в тишине и относительной безопасности, я находился на лечении до середины июля 1941 года, каждый день жадно ловя сводки Совинформбюро и рвясь назад — к своим бойцам...
Глава 9. Признание подвига и новые испытания
В госпитале города Торопец я пробыл до середины июля 1941 года. Рана затягивалась быстро, молодая кровь и желание поскорее вернуться в строй брали своё. Получив выписку, я немедленно направился в распоряжение штаба нашей 23-й стрелковой дивизии для получения назначения на новую должность.
Когда я прибыл в штаб, меня встретил начальник штаба дивизии, подполковник Акопян. Лицо его, измученное бессонными ночами, вдруг озарилось тёплой улыбкой. Он крепко пожал мне руку и с гордостью произнёс:
— Поздравляю, старший лейтенант Алиев! Ты представлен к ордену Боевого Красного Знамени. Командование высоко оценило твой контрудар под Каунасом. За умелое руководство ротой, мужество и героизм, проявленные в том бою, ты достоин этой высшей награды. Молодец!
Сердце моё забилось от гордости. В те первые, самые тяжёлые недели войны, когда нам приходилось горько отступать под натиском врага, получить известие о такой награде было невероятным стимулом. Значит, наш отчаянный бой под Кармелавой, те семьдесят уничтоженных гитлеровцев и захваченные пулемёты были не напрасны. Мы заставили врага отступить, и страна помнила об этом.
Однако обстановка вокруг штаба была тревожной и напряжённой до предела. Пока я лежал в госпитале, моя родная дивизия прошла через настоящий ад. Ещё в начале июля, зажатая немецкими клиньями, она с тяжёлыми боями переправилась через Западную Двину в районе Семёново, а затем сдерживала врага на рубеже озёр Каменное и Язно.
Буквально в те дни, когда я выписывался, 18 июля, дивизия получила пополнение — более пяти тысяч необстрелянных бойцов — и с ходу вступила в новые яростные схватки с передовыми частями Вермахта, прикрывая железнодорожную станцию Насва. Враг рвался вперёд, не считаясь с потерями.
Уже через несколько дней после моего возвращения над дивизией нависла смертельная угроза. Мощным ударом гитлеровцы разрезали наши боевые порядки. Мой родной 89-й стрелковый полк, часть 117-го полка и артиллеристы оказались наглухо зажаты в огненное кольцо в районе Локни. В окружение попал и сам штаб дивизии.
Начались страшные, кровопролитные дни прорыва. Вражеские заслоны в районе Бараново и Клишковичи казались непреодолимыми. Нам пришлось встать в круговую оборону, отбиваясь от наседавших со всех сторон немцев плечом к плечу с бойцами других окружённых дивизий.
Только ценой неимоверных усилий, огромных потерь и беспримерного мужества остаткам дивизии удалось разорвать это кольцо и выйти в район Молвотиц. К началу августа от некогда мощного соединения осталось всего около двух с половиной тысяч человек, которых заново объединили под общим командованием. Наш 89-й полк, обескровленный, но не сломленный, занял оборону на стратегическом шоссе Холм — Осташков, готовый стоять насмерть на пути врага к сердцу России.
Я снова был со своими бойцами. Впереди нас ждали ожесточённые бои за каждую пядь земли...
Глава 10. Рейд в тыл врага. Кровавый январский снег
В тот же день меня направили в мой родной 89-й стрелковый полк. Командир полка, майор Николай Филиппович Батюк, встретил меня тепло, по-однополчанам, и без долгих проволечек назначил командиром 3-й стрелковой роты 1-го батальона.
В то время наша дивизия вела тяжелейшие оборонительные и наступательные бои на позициях в Калининской области. Это были изнурительные, серые фронтовые будни: не проходило и дня, чтобы моя рота не поднималась в атаку на укрепившегося немца. Мы несли огромные потери, люди выбивались из сил, а больших успехов, к нашему глубокому разочарованию, эти отчаянные попытки прорвать вражеский фронт тогда не приносили.
Осень сменилась суровой зимой. В ноябре 1941 года меня продвинули по службе — назначили начальником штаба 2-го батального нашего полка. К тому времени ожесточённые бои сместились в район озера Велье. Почти три месяца мы держали там глухую оборону, пока в конце декабря, совершив скрытный марш, не заняли новые рубежи на заснеженных берегах озера Селигер. Страна переходила в общее зимнее контрнаступление.
9 января 1942 года в рамках Торопецко-Хolmской операции наша дивизия рванулась вперёд. Прямо по льду Селигера под шквальным огнём мы форсировали озеро, с ходу выбили немцев из опорного пункта Высечки и устремились в общее наступление на райцентр Молвотицы.
15 января 1942 года наш батальон получил от командования сложнейший и крайне ответственный приказ. Нам, с приданными подразделениями — лыжной ротой и миномётной ротой в полном составе — надлежало скрытно перейти линию фронта северо-восточнее Молвотиц. Задача стояла дерзкая: незаметно просочиться в глубокий тыл немцев, оседлать стратегическое шоссе, идущее на город Старая Русса, закрепиться и наглухо перекрыть по нему любое передвижение вражеских войск и боевой техники.
Шли по лесам, утопая в глубоком снегу, соблюдая строжайшую маскировку. Задачу мы выполнили безупречно: вышли точно к цели, оседлали шоссе и, наскоро вгрызаясь в мерзлую землю, окопались и организовали прочную круговую оборону. Немцы такого удара под дых не ожидали.
Возмездие последовало через три дня. Разъярённый потерей важной артерии, враг подтянул крупные силы. 18 января 1942 года, после шквального, ураганного артиллерийского обстрела наших позиций, немцы бросили против нас целый усиленный пехотный полк. Силы были чудовищно не равны: против одного нашего батальона шла целая вражеская группировка с огневой поддержкой. Мы приняли этот неравный, яростный бой, до последнего удерживая дорогу.
Когда оставаться на пятачке стало равносильно полному уничтожению, батальон начал с боем отходить через глухие заснеженные леса на север. В самый разгар этого отступления меня настиг осколок. Ранение в ногу оказалось тяжелым — я рухнул на снег, не в силах идти самостоятельно. Спасибо бойцам: под огнём, на руках они вынесли своего начальника штаба из немецкого тыла и доставили к своим. Оттуда меня в полубессознательном состоянии срочно эвакуировали в полевой эвакопункт армии.
Глава 11. Из Сибири в Высшую военную школу
В полевом эвакопункте я пролежал всего несколько дней — раненых прибывало так много, что места не хватало. Вскоре за мной и другими тяжелыми прилетел санитарный самолет, который вывез нас в глубокий тыл, в эвакогоспиталь города Ярославля. Однако и там мы задержались ненадолго. Фронт требовал освобождать койки, и в конце января целый эшелон с тяжелоранеными, в числе которых был и я, отправили далеко на восток страны.
Наш поезд шел долгие дни и наконец прибыл в далекий сибирский город Сталинск (ныне Новокузнецк) Кемеровской области. Местный госпиталь встретил нас сибирским радушием и заботой. Лечение продвигалось на удивление быстро и успешно. Помню, госпитальные врачи очень хотели прооперировать мою стопу, чтобы извлечь засевшие там глубоко осколки. Но перед операцией собрался консилиум. Осмотрев мою ногу, седовласый профессор строго высказался против хирургического вмешательства: осколки сидели так неудобно, что скальпель мог легко задеть важный нерв и навсегда оставить меня калекой. Операцию отменили, решив оставить металл в теле.
Едва встав на ноги, я сразу же явился в отдел кадров Сибирского военного округа. Сидеть без дела в тылу я не мог. Меня направили в Красноярский край, в город Канск, где расквартировывался 203-й запасный стрелковый полк, на должность заместителя командира батальона по строевой части.
Уже в июле 1942 года меня, как опытного, понюхавшего пороху боевого офицера, перевели в Новосибирское военное училище. Там меня назначили командиром учебной роты по переподготовке офицерского состава — мы ускоренно обучали вчерашних гражданских людей тактике и ведению боя перед отправкой на передовую.
На этой должности я честно отработал два месяца. В сентябре меня снова вызвали в отдел кадров СибВО. Офицер за столом внимательно изучил мое личное дело, поднял глаза и предложил:
— Ну что, товарищ старший лейтенант, воюете вы хорошо, грамотный. Предлагаем вам поехать на учебу в Военную академию тыла и снабжения имени Молотова. Армии нужны крепкие хозяйственники.
Я выслушал это, и внутри у меня все запротестовало. Категорически, со всей прямотой отказался от этого лестного предложения. Ну какой из меня интендант? Вся моя жизнь, начиная с Бакинского училища, была связана с передовой, с тактикой, с живым боем. Работа в тыловых службах была мне совершенно не по душе, о чем я честно и заявил кадровику.
Тот спорить не стал, понимающе хмыкнул и полистал другие документы:
— Хорошо, Алиев. Раз в тыловики не хочешь — есть другой вариант. Как насчет Высшей офицерской школы имени Маршала Советского Союза Б. М. Шапошникова? Это как раз по твоей части.
На это я дал свое мгновенное и радостное согласие. Школа «Выстрел» (так её официально называли в армии) была кузницей лучших командиров батальонов и полков. Через несколько дней, наспех сдав все дела в училище, я сел на поезд и отправился навстречу новой учебе. Успешно сдав вступительные экзамены, я с гордостью был зачислен слушателем этого прославленного учебного заведения...
Глава 12. Кузница командиров и элита армейской разведки. На подступах к Победе
Учеба в Высшей офицерской школе имени маршала Б. М. Шапошникова оказалась невероятно изнурительной, на пределе человеческих возможностей. Курсы «Выстрел» зря хлеб не ели: армия требовала от нас безупречных знаний тактики и стрелкового дела. В сутки мы занимались по десять часов в классах и на полигонах, а следом шли еще восемь часов обязательной, жесткой самоподготовки. На сон оставалось всего ничего. Преподаватели были сильнейшие — строгие фронтовики, профессора, которые щедро делились с нами бесценным опытом. Несмотря на колоссальные нагрузки, учился я нормально, жадно впитывая науку побеждать.
По окончании курсов мне было присвоено звание командира батальона, и я получил предписание на фронт — в распоряжение 1-го Прибалтийского фронта.
В конце лета 1944 года я прибыл к новому месту службы. Отдел кадров фронта распределил меня в 6-ю гвардейскую армию. Там, благодаря моему боевому опыту и академической подготовке, меня определили в разведывательный отдел штаба армии. До января 1945 года я выполнял особые, строжайшие поручения по ведению войсковой разведки. Это была опасная, ювелирная работа на передовой и в ближнем тылу врага, требовавшая железных нервов и умения просчитывать действия противника на шаг вперёд.
В январе 1945 года меня перевели на новую, еще более ответственную должность — я получил назначение в легендарную 46-ю гвардейскую стрелковую дивизию на пост заместителя начальника разведки дивизии. В этой должности мне и суждено было пройти оставшийся путь до конца войны.
Финал Великой Отечественной застал нас в Литве, на берегах Балтики. Наша дивизия в составе войск фронта вела ожесточенные, изматывающие бои по ликвидации так называемого Курляндского котла — мощной, огрызающейся группировки немецких войск, прижатой к морю. Враг дрался с отчаянием обреченных, и нам, разведчикам, приходилось работать на максимуме возможностей.
Как заместитель начальника разведки, я неоднократно лично организовывал и принимал непосредственное участие в ночных разведывательных поисках по захвату «языка». Каждый такой выход к немецким траншеям по минным полям, под осветительными ракетами, был игрой со смертью. Но мы шли и брали пленных, добывая для командования бесценные сведения о планах врага.
Наступал победный, долгожданный 1945 год...
Глава 13. Дорога домой. «Пятьсот весёлый» поезд
Долгожданный мир принёс новые заботы. В сентябре 1945 года, сразу после окончания Второй мировой войны, меня назначили командиром стрелкового батальона 141-го гвардейского стрелкового полка моей родной 46-й гвардейской дивизии. Только летом 1946 года мне наконец удалось выхлопотать отпуск, и мы решили поехать на мою родину, в Азербайджан.
В путь отправились всей семьёй: я, жена и двое наших маленьких сыновей — трёхлетний Искандер и крошечный Вазир, которому исполнилось всего два месяца. На станции Клайпеда мы сели в московский поезд. Прибыв в столицу, поняли, что главные испытания только начинаются: перечесть на тбилисский поезд оказалось задачей почти невыполнимой. На вокзалах царил неописуемый хаос, билеты были в страшном дефиците, люди штурмовали составы и в отчаянии ехали прямо на крышах вагонов.
Мне до сих пор тяжело и больно вспоминать этот эпизод. Кое-как, с огромным трудом закомпостировав билеты, мы пошли искать свой состав на путях. Понимая, что в давке с грудным ребёнком не выжить, я взмолился о помощи, и проводники сжалились — пустили жену с младенцем Вазиром в вагон через дверь. Я же остался на перроне с трёхлетним Искандером на руках.
Когда объявили общую посадку, началась ужасная, дикая давка. Обезумевшая толпа буквально штурмовала вагоны. Понимая, что ребёнка просто раздавят, я поднял Искандера над головой и передал его жене прямо в открытое окно вагона. Только после этого я сам, пробиваясь сквозь толчею, рванулся к дверям и чудом втиснулся внутрь.
Поезд этот в народе прозвали «пятьсот весёлым». Веселья в нём, конечно, не было никакого — состав состоял из разбитых, совершенно не оборудованных для нормальной жизни вагонов. Путь в Закавказье превратился в изнурительное испытание: от Москвы до Тбилиси мы тащились долгие пять суток.
Наконец мы добрались до Агстафы, где жили мои родители. Но вместо радости отпуска меня ждало жестокое разочарование и глубокое горе. Оказалось, что отца недавно похоронили — я опоздал и не застал его в живых. Дома остался только мой младший брат Джабраил, который был тяжело болен.
Весь отпуск прошёл в заботах о семье и печали. К концу отдыха я явился в отдел кадров Закавказского военного округа (ЗакВО), честно доложил о своём тяжёлом семейном и финансовом положении. Спасибо начальнику отдела кадров — он отнёсся ко мне по-человечески, вник в ситуацию, оставил меня служить в республике и направил в Баку командиром роты в военное училище.
Я привёз жену и маленьких детей в Баку. О том, как нас там встретили и как обустроили на первых порах, я даже писать не хочу — приняли хуже обыкновенного военнопленного... Но стиснув зубы, нужно было служить дальше.
Глава 14. На страже мира. От военкома до председателя колхоза
В сентябре 1946 года меня официально перевели в ЗакВО и назначили в Бакинское высшее общевойсковое командное училище (БВОКУ) на должность командира учебной роты курсантов. Это было училище с богатой историей. Время тогда было бурное, политическое. Контингент в моей роте подобрался особенный: курсанты приехали из демократического Южного Азербайджана, были среди них и курды из Ирана. Надо отдать им должное — к военной учёбе эти ребята относились с невероятным прилежанием и уважением.
Моя кочевая офицерская жизнь продолжалась. В мае 1947 года меня перевели из Баку в Гянджинский горвоенкомат на должность начальником части. А уже в декабре того же 1947 года приказом Министра обороны СССР меня назначили военным комиссаром Мирбаширского (Тертерского) района. Эта новая, живая организаторская работа увлекла меня, она была по-настоящему интересной.
В августе 1951 года, как перспективного офицера, меня направили на мобилизационные курсы Генерального штаба в город Балашов. Успешно окончив обучение в 1952 году, я вернулся в родной Азербайджан и получил новое назначение — стал военкомом Масаллинского района.
Дела в Масаллинском райвоенкомате я принял, мягко говоря, в плачевном состоянии. Документация была заброшена, дисциплина хромала. Мне пришлось работать буквально день и ночь, без сна и отдыха, чтобы привести всё хозяйство в образцовый порядок, наладить чёткий учёт военнообязанных фронтовиков и призывной молодёжи.
Труды не остались незамеченными, и в декабре 1954 года за подписью командующего ЗакВО пришёл приказ о моём назначении военкомом Шамхорского объединённого военкомата. В первые дни января 1955 года я прибыл в Шамхор и принял дела. К нашему комиссариату как раз присоединили ликвидированный Кедабекский военкомат, так что нагрузка выросла вдвое.
Международная обстановка в пятидесятые годы, в разгар Холодной войны, была накалена до предела. Разумеется, это напрямую отражалось на нашей службе. Помимо ежегодного призыва новобранцев в армию, мы регулярно проводили масштабные мобилизационные сборы для ветеранов запаса. Помню, выдался год, когда мы одновременно оторвали от мирного труда и направили на военные сборы в регулярные части до двух тысяч человек! Шамхорский военкомат работал как часы.
Глава 15. Жизнь для людей. Патриарх района
Но пришло время расставаться с Армией, которой я отдал лучшие годы своей жизни. Сессия Верховного Совета СССР приняла Закон о значительном сокращении Вооружённых Сил страны на 1 миллион 200 тысяч человек, с которым на трибуне выступил Никита Хрущёв. Под это масштабное сокращение попал и я. В июне 1961 года гвардии майор Алиев ушёл в запас.
Оставаться без дела я не умел. В январе 1963 года районный комитет партии рекомендовал меня на должность председателя колхоза имени генерала Ази Асланова в посёлке Ленина. Мою кандидатуру утверждали на самом высоком уровне — на Бюро ЦК КП Азербайджана. В феврале на общем собрании колхозники единогласно избрали меня своим председателем. Я руководил хозяйством до 1965 года, пока колхоз не реорганизовали в совхоз.
После увольнения, в июне 1965 года, меня назначили начальником штаба гражданской обороны района. На этом посту я бессменно и честно проработал двадцать ;;; лет — до самого конца 1992 года. Новую специфику я освоил быстро и глубоко: под моим руководством наш районный штаб ГО неоднократно признавался одним из лучших в Азербайджанской Республике.
Главным же делом моей мирной жизни стало военно-патриотическое воспитание молодёжи. Я не мог допустить, чтобы новые поколения забыли, какой ценой была завоёвана Победа. Я постоянно ходил по школам района, организовывал уроки мужества, встречался со старшеклассниками. ЦК комсомола республики утвердил меня бессменным командующим военно-спортивных игр «Зарница» и «Орлёнок» в нашем районе. Каждый год мы проводили масштабные, красивые районные соревнования, где школьники учились дисциплине, дружбе и любви к Родине.
С 1970-х по 1986 год я также возглавлял районный Совет ветеранов войны. Мы жили большой, сплочённой ветеранской семьёй: организовывали экскурсии, выезжали в передовые хозяйства и на фермы района, встречались с молодёжью. Мы, ветераны двух войн, стремились передать молодым самое главное — верность своему долгу, стойкость и любовь к родной земле.
Глава 16. Опора и гордость моя — моя семья
Моя семейная история началась на исходе предвоенного триумфа. Вернувшись из похода в Западную Украину в конце 1939 года, я служил в Харькове и именно там встретил девушку, которая пленила моё сердце. Мы много ходили в кино, посещали театры, и вскоре я твёрдо решил на ней жениться. Ей тогда едва исполнилось шестнадцать лет. Мы отправились в местный ЗАГС и официально зарегистрировали наш брак — так родилась наша семья, ставшая для меня верным тылом на всю жизнь.
Бог подарил нам шестерых прекрасных детей, и судьбы большинства моих сыновей оказались неразрывно связаны со служением Родине и военной форме.
Мой первенец, сын Искандер, родился в самый разгар войны, 31 мая 1943 года, в далеком сибирском Канске, куда меня занесла судьба после госпиталя. Окончив среднюю школу, он пошёл по технической стезе: отучился в Харьковском радиотехническом техникуме, а затем поступил в училище гражданской авиации. Получив диплом, честно работал в системе гражданского воздушного флота. Однако в 1966 году Искандер круто изменил судьбу — перевёлся в кадры Вооружённых Сил, в военную авиацию. За годы безупречной службы он дорос до звания полковника-лейтенанта (подполковника). Ему довелось служить в частях Правительственной связи в Венгрии, в городе Дебрецен, а также в Германии. Когда в 1994 году Президент Азербайджана призвал опытных офицеров встать на защиту молодой Республики, Искандер без колебаний вступил в ряды Вооружённых Сил Азербайджана и возглавел Управление воздушного движения страны. Он подарил мне внука Вагифа и внучку Яну, которые уже сами создали свои крепкие семьи. (Алиев Искандер скончался 7 июля 2021 года).
Второй сын, Вазир, родился в послевоенном 1946 году — тот самый младенец, которого мы в окно передавали в «пятьсот весёлом» поезде. Он тоже выбрал стезю офицера и заслужил звание полковника-лейтенанта. После школы Вазир окончил Рыльское авиационное училище. География его службы поражает: от родного Закавказского военного округа до суровой Новой Земли — знаменитого полярного полигона ядерных испытаний. В национальной Азербайджанской Армии Вазир служил на ответственной должности начальника отдела радиотехнического обеспечения полётов Министерства обороны. Он воспитал двух замечательных сыновей — моих внуков. (Алиев Вазир скончался 1 июля 2000 года).
Третий сын, Джахангир, родился 9 ноября 1948 года. Он окончил БВОКУ — то самое Бакинское высшее общевойсковое командное училище, в котором я когда-то командовал ротой. С 1972 года Джахангир нёс нелёгкую офицерскую службу в Закарпатье и суровом Заполярье. В начале 1990-х годов по призыву Президента он вернулся на Родину и встал в ряды Вооружённых Сил Азербайджана. Джахангир воевал в Нагорном Карабахе. Был заместителем командира знаменитой 708-й Агдамской бригады, а с сентября 1993 года принял под своё командование 181-ю Бейлаганскую бригаду. В тех ожесточённых боях за территориальную целостность нашей Родины войска под его командованием проявили беспримерное мужество. Мой сын лично показал себя героем и умелым стратегом: в одном только 1993 году его бригада наголову разгромила наступающего врага, уничтожив более 40 танков противника. За этот подвиг и проявленный героизм Указом Президента Республики полковник Джахангир Алиев был удостоен высокой государственной награды — ордена «Знамя Азербайджана» («Azerbaycan Bayragi»). В конце 1990-х годов он передавал свой богатый опыт будущим офицерам, заведуя кафедрой в Военно-морской академии. У него остались сын и дочь. (Алиев Джахангир скончался 29 июня 1999 года).
Четвёртый сын, Евгений, родился 12 января 1950 года. Как и брат, он успешно окончил Бакинское высшее общевойсковое командное училище и с 1973 года честно нёс ратную службу. В рядах Азербайджанской Армии в звании полковника-лейтенанта Евгений руководил отделом кадров армейской бригады, а затем вернулся в родные пенаты БВОКУ, где трудился преподавателем, воспитывая новые поколения защитников Отечества. У Евгения двое детей.
Пятый сын, Юсиф, родился 21 мая 1953 года. Он выбрал мирную, созидательную профессию — уехал в РСФСР, окончил престижный Таганрогский радиотехнический институт и получил квалификацию радиоинженера по специальности «радиотехника».
Моя единственная и любимая дочь Натаван родилась 29 марта 1957 года. Получив среднее образование, она вышла замуж, свила своё уютное семейное гнездо и подарила нам троих замечательных внуков — сына и двух дочерей. (Алиева Натаван скончалась 10 мая 2017 года).
Иногда мне доводится слышать, как люди спорят и рассуждают: мол, кого из своих детей родители любят больше, а кого меньше? По-моему, это глубоко неправильно и глупо. Для отца и матери все дети одинаковы. Я никогда не разделял их в своём сердце, на всех смотрю одним, любящим отцовским взглядом. Все они, а теперь и их дети, мои внуки — плоть от плоти мои, бесконечно родные люди, и каждого из них я люблю одинаково сильно.
Послесловие
Моя жизнь подходит к своему закату. За плечами долгий, трудный, но честный путь. Мою грудь украшают высокие правительственные награды, напоминающие о пройденных дорогах: ордена Отечественной войны I и II степеней, два ордена Красной Звезды и более 18 боевых и юбилейных медалей. Но главная моя награда — это мирное небо, цветущий родной край и моя большая, достойная семья.
Город Шамкир. Май 1995 года.
Эти воспоминания я приурочил к великому юбилею — 50-летию Победы в Великой Отечественной войне.
Подполковник в отставке Али Кулу оглы Алиев.
 
ПРИЛОЖЕНИЕ № 1
Родословное древо семьи подполковника А. К. Алиева
Поколение I (Основатели рода)
• Алиев Али Кулу (Ханкулу) оглы (30 мая 1916 – май 1995) — глава семьи, гвардии подполковник, ветеран двух войн.
• Алиева Анна Филипповна (7 сентября 1923 – 18 апреля 2010) — супруга, верная спутница и хранительница домашнего очага.
Поколение II (Дети) и Поколение III (Внуки)
1. Сын: Алиев Искандер Али оглы (31 мая 1943 – 7 июля 2021) — полковник-лейтенант авиации.
• Супруга: Алиева Любовь
• Дети (Внуки автора):
o Вагиф Искандерович Алиев
o Яна Искандеровна Алиева
1. Сын: Алиев Вазир Али оглы (1946 – 1 июля 2000) — полковник-лейтенант радиотехнических войск.
• Супруга: Алиева Лариса
• Дети (Внуки автора):
o Микаил Вазирович Алиев
o Александр Вазирович Алиев
1. Сын: Алиев Джахангир Али оглы (9 ноября 1948 – 29 июня 1999) — полковник, кавалер ордена «Знамя Азербайджана».
• Супруга: Алиева Ольга
• Дети (Внуки автора):
o Олег Джахангирович Алиев
o Люда Джахангировна Алиева
1. Сын: Алиев Евгений Али оглы (род. 12 января 1950) — полковник-лейтенант, военный педагог.
• Супруги: Ольга (первый брак), Лилия (второй брак)
• Дети (Внуки автора):
o Шамси Евгениевич Алиев
o Рудик Евгениевич Алиев
1. Сын: Алиев Юсиф Али оглы (род. 21 мая 1953) — радиоинженер.
• Супруга: Алиева Раиса
• Дети (Внуки автора):
o Али Юсифович Алиев
o Алина Юсифовна Алиева
1. Дочь: Алиева Натаван Али кызы (29 марта 1957 – 10 мая 2017)
• Супруг: Айдын
• Дети (Внуки автора):
o Ульвия Айдын кызы
o Анар Айдын оглы
o Ругия Айдын кызы
Именной список внуков Али Кулу оглы и Анны Филипповны
(Всего в роду на момент составления рукописи: 13 внуков)
1. Александр Вазирович Алиев
2. Али Юсифович Алиев
3. Алина Юсифовна Алиева
4. Анар Айдын оглы
5. Вагиф Искандерович Алиев
6. Люда Джахангировна Алиева
7. Микаил Вазирович Алиев
8. Олег Джахангирович Алиев
9. Ругия Айдын кызы
10. Рудик Евгеньевич Алиев
11. Ульвия Айдын кызы
12. Шамси Евгеньевич Алиев
13. Яна Искандеровна Алиева