Со всем уважением к первоисточникам

Нью-Йорк под дождём романтичней Города Ангелов - подумал Голдсмит, перебегая улицу с вытянутыми над головой руками, в которых был надёжно зажат новый выпуск известнейшего глянцевого журнала. Номер один в столице - и три в целом, по Штатам.

В редакции было шумнее обычного. Профессионал чувствителен к разнице и в децибел.
 
Пока Патрик добирался до своего стола, на него четырежды странно посмотрели и один раз чуть не пролили кофе: сбились с ног по причине заглядывания в руки.

 - Значит прочитал уже. - Грустно вздохнул добродушно-толстый, как всегда в классической однотонной рубашке заместитель главного Рони Шелдон.

 - Что прочитал? - Тряся мокрым журналом над мусорной корзиной и одновременно отодвигая массивный, стилизованный под кресло стул без интереса спросил Голдсмит.

 - Понимаю. Да и некрасиво с порога прям тебя, так сказать, сейчас же все набросятся. Кэтрин поставила двенадцатый в известность.

На двенадцатом этаже располагался отдел корректоров. Посадили высоко, чтобы не ощущали своей вспомогательной функции. Кэтрин заведовала распределением работ с их седьмого. У неё не было своего кабинета, зато в приёмной ей выделили ещё более огромный стол, чем у непосредственного секретаря выпускающих редакторов Лизы Шелдон - дочери Рони.

Собственно, их журнал был основным конкурентом того, который Голдсмит безжалостно подставил под фильтрующий городской смог небесную воду.

 - Ты мог бы и превентивный удар нанести, между прочим. - Уже поворачиваясь, чтобы уйти, не выдержал и чуть было не протянул руку к ставшей пупырчатой задней части обложки Шелдон, вовремя, однако, одёрнув себя.

 - Господи, Рони. Я ещё кофе даже не пил.

 - Кофе идёт, Пат - Лиза протягивала ему кружку обеими руками, как кубок или сосуд со священной жидкостью. Лицо у неё было грустное. Белые локоны, которые она перед разговором с ним всегда убирала за уши, на этот раз чуть ли в узел не завязались на аккуратном носике. Серые глаза почему-то сильно увлажнились: туш, наверное, неудачную купила. - Ты как, в порядке?

 - А я в порядке, Лиз? - Голдсмит начал раздражаться. Чего здесь, чёрт, происходит-то. Он не брал интервью ни у кого полтора месяца. Статья, которую писал, должна была выйти через один выпуск и не содержала в себе никакой опасной информации: дань памяти выдающемуся художнику, модельеру и поэту, чей юбилей как раз приходился на октябрь.

 - Ты знаешь мою дочь: она обо всех печётся.

 - Не надо обо мне печься, пожалуйста. Скажите, кого мы хороним сегодня.

 - Мы пока не хороним, хотя, наверное, придётся, - заметила Кэтрин - яркая, знойная почти, брюнетка неопределённого возраста в модного в этом сезоне цвете луговых трав блузке и чёрной юбке силуэта А, незаметно подошедшая к Лизе сзади и нежно обнявшая её за плечи. - Хотя решать тебе, конечно.

 - Я допью и поговорим.

 - Но только не терзай себя, - попросил Шелдон. - Не терзай, не перечитывай снова и снова. А опровержение мы уже готовим. Я тебе обещаю - это пойдет в этот номер. Кое-что поменяли местами, сократили. Старик звонил, карт-бланш дал. Но жаль конечно, что мы, ты сам не превентивно, так сказать. Жаль.

Стариком называли главного, хотя был он моложе своего зама на целых семь лет.

Голдсмит бухнулся на стул, повертелся, три раза махнул рукой в сторону - мол, валите наконец на свои рабочие места, и собравшись было выкинуть одноразовый зонт в мусорную корзину, из уважения к конкурентам перевернул-таки его обложкой вверх. Из-под заголовка "Самое грустное разоблачение года" на него смотрел двойник: с бледным лицом, желтоватыми отёками под глазами и тонкой линией сжатых губ.


***
Патрик очень рано остался без родителей, на попечение двоюродного дяди и достаточно большого наследства, что позволило окончить Высшую школу журналистики Калифорнийского университета в Беркли и не торопиться с выбором издания: лучше меньше - да лучше.

Но судьба оказалась более мудрой, и после года с небольшим службы в местной газете редактором спортивных новостей его настиг так называемый охотник за головами - прибывший из второй столицы для объяснений Патрику всех преимуществ глянца.

 - Я хочу писать серьёзные заметки.

 - Мы поняли по вашему серьёзному отношению к спорту - согласился охотник, и Голдсмит решил, что поддаться уговорам людей с подобным чувством юмора по крайней мере будет не скучно.

Главным на его предполагаемом новом месте работы в тот год была знаменитая на все штаты Лукреция Борн. Ей было под семьдесят, точнее ровно шестьдесят девять, и она держала марку журнала на самом высоком уровне. Писал ли он о старой поп-звезде или отдавал середину разворота под репортаж с недели Высокой моды - стиль и интеллект чувствовался в каждом абзаце.

Патрик Голдсмит не знал, какие материалы доверят ему, но очень надеялся быть подальше от гламура. Может быть самому предложить литературу, музыку классическую или живопись. Например, в качестве ежемесячной колонки: что мы не знаем о тех, кого не знали.

Колонку ему доверили и в последующие годы ни разу не пожалели. Патрик действительно добывал изысканнейшие, иногда мучительные и страшные – но при этом совершенно не грязные факты. И однажды сам король ужасов написал о нём следующий текст:

"Если бы Голдсмит пошёл в писатели, литературе был бы не нужен ни я, ни Н."

Восходящая звезда норвежских триллеров Н. был поставлен в известность, и прочитав все статьи Голдсмита за последние пять лет, прислал в Washington Post полное письменное согласие с мнением американского Короля.

Все трое прекрасно понимали, что то была пусть добрая и уважительная, но всё же шутка, поэтому Патрику ничего не оставалось как раскопать: кто, когда и про кого написал изначальный вариант "панегирика" – и в следующие двенадцать месяцев посвящать колонки исключительно классикам русской литературы.

Но шутки - шутками, а реклама надёжно застряла в фантазиях колумниста. И спустя всего несколько месяцев он начал пробовать себя в художественном жанре.

Сначала не очень шло - не дальше приличного, но слишком копирующего английский юмора коротких рассказов. Но однажды, получив большой благодарственный отпуск от зашедшего на трон их издания «старика», Патрик засел за роман.

Тема пришла к нему неожиданно, после прописанной доктором голодовки – закономерный результат весьма болезненного хронического недуга (потеря обоих родителей не смогла пройти без последствий). В одно утро осмотрев свои торчащие, как на исполосованном вилами песке, рёбра, он вдруг понял, что хочет написать роман о Призраках.

При глубоком изучении данных о русских классиках невозможно было не поинтересоваться и текущим состоянием тамошней литературы. Патрик с удивлением узнал, что у современных российских писателей, которым не повезло иметь в распоряжении целый штат редакторов, агентов и пиарщиков, понятие "Призрак" обозначалось гораздо более унизительным словосочетанием "Литературный раб".
 
Это навело его на мысль об историко-биографическом романе. В конце концов, у кого, как не у него, были все возможности выяснить: кто, кому, когда, в каком объеме и каким именно способом помогал создавать тексты.

В общем, жанр, сюжет и возможные направления его неожиданного развития были выбраны.

Осталось определить круг героев.


***
"Призраки" был принят не сразу. Года два пролежал на полках, пока не попал в руки одному очень известному представителю русской диаспоры, давно эмигрировавшему в Штаты.

И далее завертелось. Понеслось.

Пулитцеровская премия одновременно с Букеровской. Переводы и "Лучшая книга на иностранном языке" в сразу четырёх европейских странах.

 "Пронзительная история о любви и кровной помощи".

 "Полный и окончательный разрыв шаблонов".

Писала европейская пресса.

 "Больше всего поражает в авторе талант, оставив финал открытым, допустить только в счастливые любую из напрашивающихся трактовок".

Вторили ей с дальнего материка.

 "Впервые мы столкнулись не с набившей оскомину обязательностью дани нашей классике, но с пониманием фундаментальных её основ" - писали в Москве.

Но Патрик не бросал и постоянное место работы. Конечно, на какое-то время литературные мастера перестали быть героями колонок - он стал писать исключительно о художниках и музыкантах.

Не эксплуатируя предыдущие достижения.

А потом всё начало меняться.


***
Искусственный интеллект войдёт в повседневность не сразу - надеялись все мы, прекрасно осознающие вероятные масштабы надвигающейся катастрофы.

Но нужно что-то делать, чтобы минимизировать будущий вред.

Так думал и Патрик, поэтому принял непосредственное участие в создании меморандума, ограничивающее использование ИИ в качестве автора художественного контента. Соглашение, принятое сообществом литераторов, было подписано более чем тысячью известнейших писателей по всему миру.

Но и этого, как и вышедшего позже закона об использовании маркера "Авторский знак", было недостаточно.

Думающие люди понимали: нужно найти что-то такое, что гарантированно даст работу ИИ на много лет вперёд, а значит отвлечёт безумных фанатиков, продвигающих его продвижение, на более безопасную для литературы, а, если повезёт, ещё и полезную для неё тему.

И такая тема нашлась.

Искусственный интеллект решили назначить главным проверяющим на отсутствие вмешательства стороннего создателя. Грубо говоря, дать ему заботиться о чистоте маркера "Авторский знак". То есть запрещая самоиспользоваться для создания текста, обязать искать следы других возможных, но не указанных автором создателей - призраков, а по-русски - литературных рабов.

Идее присвоили имя Патрика, точнее его фамилию. И в следующие годы Голдсмиту пришлось защищать кучу пострадавших от неграмотных промптов писателей - помогая доводить код до максимально возможного уровня качества. По крайней мере, путём удаления маразматической проверки на плагиат.

Всё шло очень-очень нервно, но не плохо.

Вплоть до сегодняшнего дня.


***
Никто не скажет точно, где проходит черта: перед которой - гении воруют с разрешения знаменитейшей фразы, а за которой – перестают ими быть.

Любой, кто проговорил бы с Патриком Голдсмитом и полторы минуты, не сомневался бы, что этот мужчина, с волосами цвета ванильного латте и кобальтовыми глазами, не должен и не сможет её переступить.

Человек, который сделал всё возможное для спасения первых, не имел права стать вторым.

Так думали мы – бесконечно уважая своего коллегу, следя за его работой на протяжении многих лет, убедившись в его преданности: через несколько окончившихся неудачей попыток переманить в своё издание на максимально высокую должность.

Но всё, что мы сейчас можем и уже сделали в дань уважения к его заслугам – так это напечатать результаты исследований романа «Призраки» искусственным интеллектом до того, как это сделают беспринципные интернет-издания.
 
Избегая избыточной философии.

Держась подальше от шаблонных сентенций о природе зла.

Не будем писать во что нам обошёлся доступ к эксклюзивному материалу. Очень надеемся, что читатель поверит: мы преследовали только одну выгоду – репутационную - для всех классических журналов, включая и уважаемое нами место работы самого Патрика Голдсмита…


Пока Патрик читал вступление к статье с результатами исследования его романа («Призраки» выпускался огромными тиражами до выхода закона о маркировке, и несмотря на то, что продажи не падали, оснований ускорить прохождение проверки довольно долго не возникало: в том числе, и из-за предусмотренных договором с издательством допечаток) к его столу протянулась очередь. Люди шли с разных этажей, и потому стояли в проходах таким образом, что если бы кто-то пролетел над головами – то увидел бы галстук. Галстук, который должен был затянуться на шее, как только вернутся Рони, Кэтрин и Лиза.

 - Не понимаю, зачем так рисковать.

 - А может это пиар? Продолжения? - Слушайте, а?

 - Ага, от неизвестных автору меценатов.

 - Старика дождёмся – может утечка намеренная.

 - Старик на такой приём не пошёл бы.


… Сложно сказать, не нуждается ли промпт в очередной доработке, - продолжил читать Патрик – но очень нехорошими маркерами стали слишком очевидные доказательства того, что материалы, приведенные в романе, как информация из первоисточников, никак не могли быть добыты самим автором.
Программой определено более чем с девяностопроцентной вероятностью: в год написания текста, как за десять, так и за двадцать лет до, у автора не было доступа к указанным им же каналам. Он не запрашивал данные из архивов библиотек в электронном виде, не посещал их очно, не получал никаких официальных писем и не отправлял никаких запросов.

… Есть основание предположить, что текст был написан в соавторстве, но среди тех, кому в самом конце книги объявлена благодарность, ИИ не обнаружил кандидатов, которые даже с двухпроцентной вероятностью могли быть причастны к добыванию информации (что, в свою очередь, было бы простительно с человеческой точки зрения, но тоже не удовлетворяет требованиям маркировки к обозначенному жанру).

… Если допустить погрешность в вычислениях равной даже пятидесяти процентам, то получается, что в создании «Призраков» принимали участие как минимум шесть соавторов. Не по грустной ли иронии Патрик Голдсмит, глубоко погрузившийся в русскую фразеологию, назначил их литературными рабами? Случайность это, закономерность - или что-то, что только предстоит исследовать?

 - Я же просил тебя не перечитывать. – Рони дышал тяжело, будто за последние несколько минут пробежал пять стометровок. Он держал в руках листы бумаги, когда их делегация – узел галстука – в полном составе вернулась к столу Патрика.
 
 - Оцени, пожалуйста, начало. Энди придумал. На него сейчас вся надежда.

 - Начало чего?

Энди был новым сотрудником, его переманили из департамента философии родного для Патрика учебного заведения. Юноша, будучи новоиспечённым бакалавром, попал на крючок, неожиданно став отцом сразу двух детей. Деньги были нужны срочно, а диссертация – только в планах. Изданию в очередной раз повезло.

 - Лиза, зачитай. – Взяла листы у Рони и отдала девушке Кэтрин.

 - Да, Пат. Энди просто чудо. Смотри, слушай верней:

«Как известно, даже величайшие гроссмейстеры не могут выиграть у машины. Но они могут сыграть с ней вничью.

И мы сделаем всё возможное, чтобы Патрик Голдсмит остался в нашей и вашей памяти величайшим гроссмейстером

 - Шикарно, Лиз, Энди красавчик – перебил после второй фразы статьи её же герой.

 – Жаль, что его талант снова поместится на полке.

 - Почему? – Повысив шум децибел на тридцать, уточнил «галстук».

 - Потому что наши конкуренты написали правду.


***
Дорога была ровно такая, как он любил: мрачная, спокойная, величественная. Но сегодня на каждом повороте выхватывая фарами ближнего света куски оставшейся кустовой зелени, он почему-то считывал лишь опасность: вот сейчас, когда колёса не успеют выровняться, некое кармическое животное - непременно чёрного, но с белой окантовкой вокруг глаз, цвета - выбежит прямо под них, и он погибнет в попытке спасти брата меньшего от самого себя.

Однако, когда Патрик вышел из машины, настроение его изменилось.

Кто не гулял ночью в лесу – любом, но особенно раннеосеннем – ничего не понимает про жизнь. Этот нападающий на тебя из сумрака поток холодного воздуха, проверяющий: вот ты сейчас будешь ёжиться, изначально настраивая себя на замерзание - или задышишь полной грудью, лишь слегка ускорив шаг. И если проверка пройдена – жар, подступающий к коже снаружи от вобранного деревьями, кустами, пеньками и той, на ком всё держится, тепла прошедших солнечных дней, который обнимет и будет рядом до самого конца твоей прогулки.

Ночь светилась, любуясь собой. Сквозь кроны потерявших половину листьев деревьев, оставшаяся часть которых напоминала морские гребешки, просеивался положенный лунный свет – сегодня редкого розового оттенка. Голдсмит вспомнил живейшие описания лесных приусадебных владений от ярчайшей из современных представителей школы английского детектива, чья фамилия, к сожалению, выпала из памяти.

До места его назначения и от официальной стоянки идти было недолго, поэтому средства передвижения оставляли в чаще только местные. Родную тропу приезжающим из других стран, как и родных, но дальних городов, принципиально не показывали - покорёжат колёсами.

Свернув направо сразу за многовековым деревом - его тройной, не брошенный собственными потомками ствол был известным и безошибочным ориентиром – Патрик пошёл через чащу, сунув руки в карманы, чтобы не поцарапаться. Ветки скрипели возмущённо, сова ухала вдохновенно. Мелкая живность бросалась на глаза, а не под ноги - мудро и заботливо лишая ночного гостя возможности стать убийцей. Увидев пёструю ящерку - вовремя замершую – Голдсмит не смог сдержаться и включил дальний свет фонарика, чтобы тот, не спугнув, дал возможность рассмотреть окрас столь редкого для местной фауны зверька.

Оказавшись на месте, Патрик, как обычно, дважды обошёл против часовой стрелки гранитную плиту с изгибающимися изящной золотой вязью буквами «Сюзанна и Джон Голдсмит. Мир вашему покою». Поклонился, привычным движением протёр даты - одну общую и две личных – и, заприметив в не более чем двадцати метрах две человеческих фигуры - мужскую и женскую - присел на траву ждать своей очереди.