Пейзажи Федора Тютчева

Чтобы понять специфику мифопоэтики Федора Тютчева, одного из виднейших представителей послепушкинской поэзии, достаточно сравнить его стихи со стихами поэтов-«моменталистов». У Тютчева не найдем, даже если строки посвящены любви, интимных страстей и острых личных переживаний, а в его пейзажных стихотворениях обнаружим больше эпичности, торжественной монументальности и художественного размаха, чем тончайшей лирической выразительности, свойственной «моментальным»  сельским и городским пейзажным зарисовкам поэтов, предпочитавших писать в стиле  «impressions» и достигать эффекта с помощью игры переменчивых цветовых и звуковых сочетаний.

Поэтическое чувство Тютчева диктует образ (картину) мира и композицию художественного пространства, измеряет его протяженность, глубину и высоту, которые можно охватить не только визуально, с помощью зрения, но и ментально – умом, воображением. Тютчевский метод всеохватного взгляда, застывшего или подвижного, остановившегося на объекте или перемещающегося в обозримом поле до линии горизонта, давал возможность запечатлеть природу во времени и движении в тексте, сопрягающем конкретное сиюминутное наблюдение с вечным, экзистенциальным. М. Гаспаров определил такой образ природы как «цельный и мгновенно воспринимаемый внутренним зрением» (Гаспаров, с. 332). Понятно, что образы природы (виды местности, пейзажная картина, зарисовка ландшафта) и геометрического пространства  не всегда соразмерны в поэзии. В то время как геометрия стремится к точности, соразмерности и статике, поэтический образ природы всегда динамичен, субъективен и эмоционален. Тютчев разрешает это глубинное противоречие самыми разными способами, то сжимая, то расширяя пространство в зависимости от внутреннего состояния лирического героя, измеряя расстояния чувствами, то зрительно, то на слух, то временем или силой тоски, и тогда далёкое оказывается совсем рядом, а близкое воспринимается как недостижимое. Иногда образ природы поглощает идею пространства, едва очерчивая его величины, иногда, наоборот: идея пространства и времени доминирует над изображением – скупым, схематичным, содержащим лишь отдельные штрихи естественного ландшафта, конкретного или обобщенного пейзажа. Тогда у Тютчева в центре оказываются символические описания и измерения «шара земного» и омывающего его океана, выходящие за рамки реальных географических границ, движение элементов земли и круговорот природных стихий отзеркаливает внутреннюю жизнь человека, ночная природа смывает пространственные пределы. Все это разом обнимает и фиксирует пытливый взгляд поэта:

Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами;
Настанет ночь – и звучными волнами
Стихия бьет о берег свой.

То глас ее; он нудит нас и просит...
Уж в пристани волшебный ожил челн;
Прилив растет и быстро нас уносит
В неизмеримость темных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной,
Таинственно глядит из глубины, –
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.

Поэтические вкусы Федора Ивановича Тютчева (1803–1873) формировались в обществе любомудров – Вл. Одоевского, Погодина, братьев Киреевских, Веневитинова, Хомякова. Но муза поэта была надолго отлучена от родины. Окончив в 18 лет Московский университет, Тютчев поступил на дипломатическую службу и 22 года провел за границей, время от времени наведываясь в Россию (в 1825, 1830, 1837, 1843 г.). Особенности биографии поэта дают основания исследователям, соблюдающим историко-литературные формальности, делить его поэтическое творчество на два периода: ранний, который пришелся на 1820–1844 гг. (1844 – год возвращения на родину), и поздний, относящийся к 1848–1873 гг. В первый период были созданы гражданские и политические стихи «К оде Пушкина на вольность», «14-е декабря 1825 г.», «Наполеон», а также знаменитые пейзажные зарисовки в духе «Времен года» Дж. Томсона и наполовину импрессионистические, наполовину мифопоэтические стихотворения: «Весенняя гроза» (1828 г., с. 35), «Утро в горах» (1829 г., с. 40), «Снежные горы» (1829 г., с. 41), аллегорический этюд «Конь морской» (1830 г., с. 50), лирическая фантазия «Весенние воды» (1830 г., с. 51), персонификация увядающей природы «Осенний вечер» (1830 г., с. 59), сказка в миниатюре «Зима не даром злится…» (1836 г., с. 91); психологический этюд о природе и душе «Еще земли печален вид…» (1836 г., с. 92) и др.
 
Вдали от родных широт Тютчев чувствует себя поэтом-странником. «Русский странник, – писала Н. А. Соловьева, имея перед собой тютчевского Странника, – отторгнутый от родного очага, погружается, растворяется в природе, ощущая ее как творение Всевышнего, достойное поклонения и духовного просветления». В стихотворении Тютчева «Странник» (1830 г.) Н.А. Соловьева прослеживает эволюцию индивидуального сознания в процессе созерцания красот природы и «ощущения полной свободы» от всего вещного, материального.

Угоден Зевсу бедный странник,
Над ним святой его покров!..
Домашних очагов изгнанник,
Он гостем стал благих богов!..

Сей дивный мир, их рук созданье,
С разнообразием своим,
Лежит, развитый перед ним
В утеху, пользу, назиданье...

Чрез веси, грады и поля,
Светлея, стелется дорога, –
Ему отверста вся земля,
Он видит всё и славит бога!..

Но русский Странник «видит всё» потому что, созерцая величие сотворенного, «славит бога» – творца этого величия.

Иногда стихотворение содержит описание, возникшее под впечатлением от конкретного сельского или морского вида, но под пером Тютчева оно преобразуется в отвлеченную картину природы. Таков метод этого поэта: увиденное воочию переходит в переживание, осмысляется, перерабатывается в сознании субъекта и перерастает в образ вселенского масштаба (державинская традиция: образ России и Европы мыслились и представлялись «целая вселенная»), в философское обобщение, продукт воображения и миросозерцания.

В масштабное полотно трансформируется и конкретный, майский, пейзаж. Стихотворение «Весенний гром» начинается простой констатацией глубоко личного чувства, которое переходит в описание весеннего действа, что разворачивается перед глазами поэта и завершается мифопоэтической метафорой, которое воспринимается как продукт творческого ума, предрасположенного видеть природу как работу вселенских стихий и энергических сил мироздания:
 
Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,
Вот дождик брызнул, пыль летит,
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной и шум нагорный –
Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.

Мыслительная активность «Я» поэта, таким образом, проходит несколько этапов: формирование картины на основании увиденного, когда передача впечатления не конечный продукт, а лишь промежуточное звено в общей цепи восприятия явлений природы; затем – пропуск увиденного в динамике или статике, в застывшем изображении или действии через себя, через переживание и осмысление; наконец, подача «натурфилософского» или мифопоэтического образа в собранном и переосмысленном виде с помощью языка иносказаний, метафор, параллелей и древних символов. Но неизменный тютчевский прием в его пейзажной лирике – это одушевление природных стихий через внутреннюю экспрессию, особую чувствительную модальность, утверждавшуюся в русской поэзии со времен Ломоносова, который воспринимал землю целостно и видел ее природные свойства, ее внутренние и внешние, земные, подземные и небесные процессы, как свойства живого организма.
 
В стихотворении «Весенние воды» внимание поэта сосредоточено на действии, игре стихий, их движении в круговороте природы. Динамический характер весеннего пробуждения расматривается как явление созидающей и освежающей силы бегущей воды, творческой мощи катящегося потока:

Еще в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят –
Бегут и будят сонный брег,
Бегут и блещут и гласят –

Они гласят во все концы:
«Весна идет, весна идет!
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед».

Весна идет, весна идет!
И тихих, теплых майских дней
Румяный, светлый хоровод
Толпится весело за ней!
(Тютчев. 2002. С. 134).

Еще одна особенность метода Федора Тютчева – использование символики и персонифицированных иносказаний, приемов придания природному пейзажу, по замечанию Поспелова, «в какой-то мере необычайных или даже «невероятных» фантастических черт» (Поспелов, с. 124). В таких стихах нередки необычные мифопоэтические метафоры и архаические сравнения, обычно не свойственные «лирике природы», но характерные для импрессионистической поэзии, тяготеющей то ли к неоклассицистической (в духе Ломоносова), то ли к барочной персонификации, как в стихотворении «Конь морской»:
 
О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный-ласково-ручной,
То бешено-игривый!
Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком божьем поле,
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!

Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и мыле,
К брегам направив бурный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег –
И в брызги разлетишься!..

Сравнение набегающих волн с резвым скакуном – то мчащимся во весь опор, то взбрыкивающим копытами, прием скрещивания ярких, зримых образов и динамических описаний создает впечатляющую двойственную картину, в которой сливаются в один два разных образных ряда, объединенных общими чертами: бурного пенящегося моря в неспокойную погоду и своенравного коня, привыкшего к вольной жизни.

Тютчеву свойственны сравнения внутреннего и внешнего миров, проведение параллелей, нахождение сходства между естественными событиями и внутренним движением, описания переменчивости, перехода от одного состояния к другому:

Еще земли печален вид,
А воздух уж весною дышит,
И мертвый в поле стебль колышет,
И елей ветви шевелит.
Еще природа не проснулась,
Но сквозь редеющего сна
Весну послышала она
И ей невольно улыбнулась...

Душа, душа, спала и ты...
Но что же вдруг тебя волнует,
Твой сон ласкает, и целует,
И золотит твои мечты?..
Блестят и тают глыбы снега,
Блестит лазурь, играет кровь...
Или весенняя то нега?..
Или то женская любовь?..

Вторая строфа начинается проникновенным обращением поэта к душе, как к своему второму Я («Душа, душа, спала и ты...»). С точки зрения традиционной поэтологии поэтическое обращение принадлежит к сфере «эмоционально-волевого языка» риторики.  Начиная с Гавриила Державина этот поэтический прием становится одним из наиболее распространенных в русской поэзии средств лирической экспрессии. Державин считал обращение одним из наиболее «смелых приступов» к лирической теме (Державин, с. 292).

В статье о Тютчеве П.Д. Толстогузов напомнил о важности риторической и лирической функции обращения в период спора классиков и романтиков: «Риторическая презентация чувства (и риторическая апелляция как ее частный случай) уступает место сложным формам выражения спонтанности, которые, будучи поэтикой «невыразимого», все же оставались речью и, следовательно, так или иначе формулировали адрес. Возникает продуктивное напряжение между лирическим переживанием и способом его «трансляции». Лирика как поэзия «на случай», как непредсказуемая смысловая интрига (импровизация) нуждается в значительно более сложной речевой тактике, нежели традиционная. «Другому как понять тебя?» – эту известную тютчевскую формулу можно истолковать как обозначение открытой проблемы для нового поэтического языка» (Толстогузов, с. 105–120).

В этой обширной цитате следует выделить, в связи с обозначенной проблемой, важный для нас тезис: в элегическом романтизме Тютчева и, в частности, в цитированном стихотворении обращение лишь кажется выражением спонтанности (мыслей и чувств - Т.Ж.), а на самом деле является проявлением долгих раздумий поэта. Тютчевские глубокомысленные воззвания к душе, хотя и выглядят порой неожиданными, не являются неподготовленными, непосредственными излияниями и изречениями «по случаю». Поскольку «случаи» самовыражения в действительности не являются самопроизвольными. Они есть результат продолжительных созерцаний и наблюдений за трансформациями в природе и естественных круговращений: увядания и расцвета земли, ее весеннего возрождения и пробуждений от зимнего сна, таяния сияющих под солнцем сугробов и движения водных потоков, пр. динамических процессов, которые сопровождают смену времен года. Такое описание поэтического движения души трудно назвать стихийным и непродуманным, вызванным только внутренним порывом, ибо оно призвано передать через конкретное или обобщенное переживание внутреннее состояние мыслящего поэта, влюбленного в вечную красоту.

Во все века существования поэзии, искусства, красоты, отмечал В. Брюсов, «бессознательно, но неизменно, художники выполняли свою миссию: уясняя себе открывавшиеся им тайны, тем самым искали иных, более совершенных способов познания мироздания. <...> античные мраморы, образы гетевского Фауста, стихи Тютчева — все это именно запечатления в видимой, осязательной форме тех прозрений, какие знавали художники. Истинное познание вещей раскрыто в них с той степенью полноты, которую допустили несовершенные материалы искусства: мрамор, краски, звуки, слова...» (Брюсов В.Я. Ключи тайн// Весы. 1904. № 1).

В стихах поэта, прозревающего сквозь тайну, каким был Михаил Ломоносов, каким был Федор Тютчев, строфы, строки и слова особо интонированы, в них слышится нежность, мягкость, теплота, чувственность и – непреходящее удивление, неиссякаемый восторг перед явлением прекрасного, возрождением поры любви и могучей жизненной силы.
 
Второй период. Пейзажная лирика Федора Ивановича теряет свой мифологический пафос и лоск, приобретает более земные черты: в поэзии мелькают реальные виды «близ Овстуга», равнинные пейзажи, картины времен года, привычные сельские ландшафты: «Неохотно и несмело…» (1849 г., с. 119), «Обвеян вещею дремотой…» (1850 г., с. 135); стихи, в которых отразилась севастопольская эпопея: «Эти бедные селенья… » (1855 г., Рославль, с. 168), «Вот от моря и до моря…» (1855 г., с. 169), «1856» (31 дек. 1855, с. 172). В эти годы появляется редкий в тютчевских стихах мотив сказочной овстужской зимы. Внимательно читаем с детства знакомое, ставшее хрестоматийным стихотворение «Чародейкою зимою…», написанное 31 декабря 1852 г. в Овстуге - родном селении поэта.

Чародейкою Зимою
Околдован, лес стоит –
И под снежной бахромою,
Неподвижною, немою,
Чудной жизнью он блестит.

И стоит он, околдован, –
Не мертвец и не живой –
Сном волшебным очарован,
Весь опутан, весь окован
Легкой цепью пуховой…

Солнце зимнее ли мещет
На него свой луч косой –
В нем ничто не затрепещет,
Он весь вспыхнет и заблещет
Ослепительной красой.

Как точно подметил М. Гаспаров, в этом стихотворении взгляд поэта неподвижен: «в поле зрения находится зимний лес в целом, и это положение не меняется от начала до конца стихотворения», в котором воплощены идея и «тема околдованной неподвижности», повторенные в стихотворении «Обвеян вещею дремотой...»  (Гаспаров, с. 334). Тютчевские картины дремлющего леса вызывают ассоциации с народными образами. Заколдованный зимний лес в переливающемся блестками снежном убранстве ассоцииркется с чудесной сказкой, где властвует Морозко с его волшебной палочкой и мешком, наполненным зимними подарками. Дремлющий осенний лес в состоянии увядания напоминает народные песенные строфы о золотой осени. Однако, при сходстве тональностей, а также мотивов дремоты и блеска, отметим, что в лирической композиции стихотворения «Обвеян вещею дремотой...» использована традиционная схема - западноевропейской лирики природы и «времен года», построенной на метафоре осеннего увядания и параллелизме внешнего и внутреннего миров в стилистике Делиля и Мильвуа. 

Обратим внимание, как в этом стихотворении о дремлющем лесе эмфатическое ударение  смещается с «темы околдованной неподвижности» сначала на лирические излияния «Я» поэта, умиленного осенней картиной умирания природы перед зимним солнцестоянием (Гляжу с участьем умиленным...), затем – на философскую тему дряхления, упадка и смерти всего живого в этом мире, решенную в умиленно-оптимистическом тоне:

Как увядающее мило!
Какая прелесть в нем для нас,
Когда, что так цвело и жило,
Теперь, так немощно и хило,
В последний улыбнется раз!..
(Современник, 1854, том XLIV, с. 40).

В поздней тютчевской лирике сохраняется ранняя тенденция к психологизации пейзажа и проведению параллелей между состоянием природы, настроением поэта и атмосферностью «человеческого Я»:

Смотри, как на речном просторе,
По склону вновь оживших вод,
Во всеобъемлющее море
Льдина за льдиною плывет.

На солнце ль радужно блистая
Иль ночью, в поздней темноте,
Но все, неизбежимо тая,
Они плывут к одной мете;

Все вместе – малые, большие,
Утратив прежний образ свой,
Все – безразличны, как стихия, –
Сольются с бездной роковой!..

О, нашей мысли обольщенье,
Ты, человеческое Я,
Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя?

Мифопоэтический метод Федора Ивановича Тютчева определяет особенности его пейзажно-медитативной лирики, лирическую рефлексию, «философское обоснование своих впечатлений» (Поспелов, с. 138). Почти каждое стихотворение в поэтической форме лирики природы заканчивается эмоционально-мыслительным обобщением «Я» поэта или риторическим обращением в форме вопроса или восклицания. В основе итоговой строфы лирико-медитативного содержания часто наблюдаем сохранение параллели между  природным ландшафтом и рельефами души. Здесь достигается наивысшая лирическая напряженность мысли, покоящейся на дуальностях – земного и небесного, внешнего и внутреннего, личного и всеобщего. Все в целом создает эффект наивысшей взволнованности лирико-медитативного Я, внутреннего мира поэта, ощущение его причастности к тому, что происходит в ближайшем окружении и в целом мире, на святой земле и даже во вселенной.

Литература

Брюсов В.Я. Ключи тайн // Весы. 1904. № 1 (Эл. источник).
Гаспаров М.Л. Композиция пейзажа у Тютчева // Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. 2. М., 1997. С. 332–361.
Поспелов Г.Н. Лирика. М.: Изд-во Московского ун-та, 1976.
Соловьева Н. А. Национальная идентичность в эпоху романтического национализма (культурное и природное в дискурсе о человеке) // Сборник. Тамбовский гос. ун-т им. Г. Р. Державина. Региональный научно-методический центр «Русский дом Диккенса». (Эл. источник).
Толстогузов П.Н. Поэтика обращений в лирике Тютчева // Л.Н. Толстой и Ф.И. Тютчев в русском литературном процессе. М.: Прометей, 2004. С. 105–120.
Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и писем в 6 т. М.: Изд. центр «Классика», 2002. Т. 1. Стихотворения, 1813–1849.