Свет в ладони

«Свет в ладони»

Я шёл сквозь ночь, где звёзды гасли тихо над рекой,
Где ветер заметал мои следы седой тоской.
Ни друга рядом не было, ни зверя, ни огня —
Лишь снег и камень, и молчанье, и краюшка дня.

И я не ведал, сколько вёрст осталось до утра,
И пела тьма, и тьма шептала: «Ты умрёшь, пора».
Но что-то в сердце билось, как подземная река,
И я шагал, и ночь сдавалась, пядь за пядью, мне пока.

Я слышал, как трещит мороз в изломанных костях,
Как время капает в груди на выцветших листах.
Я звал отца, я звал любовь, я звал свою мечту —
И только эхо отвечало в промёрзшую пустоту.

Но я не сдался. В час, когда надежда — как стекло,
Я разбудил в себе такое, что во тьме росло:
Мне стало мало тьмы. И я, озябший и немой,
Зажёг ладонь — и стало видно, что я всё-таки живой.

Огонь в руке был мал, но он был мой и только мой,
И тьма, шипя, ползла назад, как море под кормой.
Тогда я понял: свет не ищут — свет несут в груди,
И если ты зажёг его — иди, живи, иди.

Я шёл навстречу ветру, и трава вставала вслед,
И камни сами расступались, где я нёс свой свет.
Мир узнавал меня по искре, тлеющей в горсти,
И отступала ночь — как дым, как страх, как лёд, как все пути.

А на заре я вышел к морю. Море, как стекло,
Держало солнце на себе и по небу текло.
И я стоял и понимал, что этот мир — мой дом,
Что свет, который я зажёг, теперь горит в другом.

И он зажжёт ещё кого-то, тот зажжёт троих,
И будет больше на земле согретых и живых.
Так свет идёт из рук в руки, не убывая ни на миг,
И тьма не может ничего, пока горит хотя бы стих.

Я видел горы. Я видал, как падает звезда,
Как время точит даже тех, кто не боится льда.
Я видел женщин, что рожали в голоде и зле,
И небо в их глазах — как дверь, открытая земле.

Я видел войны, где детей стирали, как слова.
Я видел голод, страх и пепел, где была трава.
Я видел всё, и всё же сердце не остыло в лёд:
Оно прощало. И от этого ещё живёт.

Прощать — не значит забывать. Я помню всё, до дна:
Все слёзы, что земля впитала, — все до одного зерна.
Прощать — не значит оправдать. Простить — сильнее быть.
И свет в руке не для того, чтоб золото растить.

Я знал любовь. Она была как тёплый хлеб в руке,
Как первый снег, как первый вздох, как имя в дневнике.
Она меняла вещество, слагала из костей
Такое, что не разложить ни временем, ни тьмой страстей.

Я помню дом, где мать стирала, пела и ждала,
Где пахло хлебом, молоком и тёплым, как зола.
Той девочке, что я любил в четырнадцать, в снегу,
Я шлю привет через года — я до сих пор бегу.

А время — странный человек: идёт и не идёт,
Стирает лица, города, но свет не унесёт.
И если ты оставил свет — ты не совсем исчез,
Ты — эхо, ты — рассвет, ты — кто-то, кто глядит с небес.

Я нёс его сквозь стужи, сквозь пустыни и пиры,
Сквозь города, где прячут правду под слоями мишуры.
Не расплескал. Не продал. Не задул в дожди.
И если спросят: «Кто ты?» — я отвечу: «Я иду. Иди.»

Теперь я стар. Моя ладонь устала и светла:
Я всё, что нёс, раздал до искры, до тепла.
И странно: отдавая, я не гас, а рос,
Я стал не меньше — я стал больше прежних звёзд.

И если ты сейчас в ночи, и холодно, и страх,
И кажется, что ты один во всех пустых мирах, —
Не жди, что кто-то прилетит и принесёт рассвет:
Ты сам — и пламя, и лампада, и, быть может, свет.

И я иду. И ты иди. И кто-то вслед за нами
Зажжёт своё — и станет мир нежнее под снегами.
Так, искра к искре, род людской несёт живой огонь
Сквозь тьму веков — из рук в ладони, из души в ладонь.