Штосс

   На конкурс Геннадия Стальнича, организованный им по просьбе потомков М. Ю. Лермонтова - величайшего гения мировой культуры.
Повесть Михаила Юрьевича, к сожалению, не была завершена и конкурсантам было предложена закончить ее. Оригинал  можно найти в Интернете.

   В шесть часов утра Лугин стоял у серого окна и смотрел, как по Невскому проспекту трубочист тащит скрипучую лестницу. Он знал, что отступать уже некуда: ещё месяц назад  у него было состояние и несколько незаконченных картин, а теперь в кармане у него оставалось три серебряных рубля и закладная квитанция. Старик, приходивший к нему каждую ночь, признавал только золото, а он уже заложил сюртук, перстень и даже ящик с красками, привезённый из Италии.
    Оставалась одна вещь - та самая, которую он не отдал бы и под пыткой: портрет девушки на холсте, ещё не оконченный, но уже живой. Каждую ночь, когда в дверь стучал старик, он видел, как её лицо чуть поворачивается, как губы её шевелятся, она хочет что-то сказать, но не может.

   - Доктор, - сказал Лугин в пустоту. - Мне нужен доктор.
   Но доктор не мог его спасти - он это понимал. Ему нужна была рука твёрже его собственной, расчёт холоднее его отчаяния.

   Лугин нашёл это место в конце Мясницкой улицы. Над дверью висела выцветшая вывеска с изображением руки, держащей три карты. Внутри сидел человек, выглядевший моложе и обыкновеннее, чем Лугин ожидал, - худой высокий мужчина в старом немецком сюртуке, с длинными пальцами и необычайно аккуратно подстриженными ногтями, глаза его были полуприкрыты.

   - Что вам угодно? - спросил тот, не поднимая головы.
   - Я хочу купить настоящую колоду, - сказал Лугин.

   Высокий мужчина наконец поднял голову. Он долго разглядывал Лугина, потом улыбнулся одними губами.
   - Вам это не поможет. Он выигрывает у всех, потому что играет сам с собой.  Деньгами  настоящую колоду не купишь. Вам придётся заплатить другое.
   - У меня ничего не осталось.
   - У вас осталось одно, - высокий мужчина коснулся пальцем своего виска. - То, чем вы рисуете. Или, вернее, тот портрет в вашей голове, который вы никак не можете дописать. Та женщина в вашем сердце.

   Лугин застыл.
   -  Хотите выиграть её - сожгите картину с бухарским халатом.  Но сначала уничтожьте то, что уничтожает  вас самих.
   - Что это значит?
   - Отдайте то, чем вы рисуете. Тогда она сможет выйти из чужой рамы. А сейчас пройдите в ту дверь.

   За дверью  была комната - низкая, с одним окном. На стене висела та же картина, что и у Лугина, - но здесь она была старше, темнее. В небольшом кресле сидела девушка. Она была прекраснее, чем в любую из тех ночей, когда художник видел её за картами.
   Девушка молча смотрела. Спокойные глаза. Ты проиграешь не меня. Ты проиграешь себя.

   Когда Лугин вышел, уже стемнело. Лёд на Неве отливал свинцовым светом в сумерках. Он вернулся на Столярный переулок, в свою холодную квартиру под номером двадцать семь, и зажёг свечу. Неоконченный портрет на мольберте дрожал в свете огня, лицо женщины оставалось размытым, словно под водой.

   В комнате пробили полночные часы. Наступила среда. Лугин услышал знакомые шаги. Торопливые, мелкие, с одышкой старика. Потом - царапанье когтей по дереву.
    Он не встал. Тогда дверь отворилась сама, и на пороге показался старик — в бухарском халате, с колодой в руках, с тем же неподвижным, ничего не выражающим лицом.

   Они сели за стол. Лугин объявил ставку.
   - Портрет, - сказал он. - Картина с девушкой.
Старик не изменился в лице. Он только чуть склонил голову, будто ждал этого давно и теперь получил наконец своё.
    Игра была короткой.  Лугин смотрел на карты и не узнавал их. Потом узнал. Всё было кончено .
 
   Девушка на холсте смотрела на него. Взгляд её был не гневный, не скорбный - осуждающий. Лугин не выдержал, бросился к ней, прижал картину к себе.       Старик поднялся,  посмотрел - и, прежде чем исчезнуть, поправил колоду.

   Лугин подошел к портрету на стене и  поднёс свечу к холсту. В тот миг, когда пламя лизнуло ткань, стены издали низкий стон. Холст скручивался, чернел, осыпался, и из-под этого слоя пепла медленно поднялась белая тень.

   Утро застало его у мольберта. Пальцы были в краске, спину ломило, в комнате стоял запах скипидара и чего-то ещё - сырого, тяжёлого, как из подвала.
   За дверью раздался голос - хриплый, надломленный, не человеческий:
   - Кто? Кто тронул картину?!

    Лугин открыл дверь. За порогом никого не было. Коридор был пуст, и только стоял портрет в бухарском халате, прислонённый к стене, - на холсте не было ничего: пустая рама с прожжённой насквозь дырой. С краёв отверстия медленно осыпались чёрные хлопья.

     В глазах стало темнеть, голова закружилась. Он схватился за косяк, но рука не слушалась - пальцы скользнули по дереву, и он пошатнулся. В ушах стоял тот хриплый голос, что кричал за дверью, и ещё что-то - тонкое, тянущее, где-то далеко рвалась струна. Ноги подкосились. Он опустился на пол, потом на колени, потом повалился на бок, и комната поплыла перед ним, теряя очертания.
   Свеча погасла. Последнее, что он увидел - мольберт.  На нем стояла картина — та самая, которую он писал всю ночь, заново, лихорадочно, не помня себя. Только теперь на ней был изображён не портрет девушки.

   Утром дверь в квартиру двадцать семь была отворена. В комнате стоял холод. На полу лежал человек - лицом вверх, руки раскинуты, на пальцах засохшая краска, чёрная и красная. Дышал он редко, едва-едва.
   А на мольберте стояла картина. На картине был Лугин. В бухарском халате, за зелёным ломберным столом, с тремя картами под рукой и с глазами, полуприкрытыми, словно он вечно дремал.

    И в ту же ночь в квартире двадцать семь сами собой зажглись свечи, сами собой легли на стол три карты, и в дверь постучали - тихо, вежливо, с той торопливой одышкой старика, что приходит играть.
   Дверь отворилась сама. И в глубине комнаты, за зелёным столом, сидел человек в бухарском халате с  полуприкрытыми глазами.