Котам можно всё. Глава первая

ГЛАВА 1. СЕЙМУР ПЕТРЕНКО

              Что может быть хуже внезапного пробуждения, когда тебя грубо и беспардонно выдирают из объятий Морфея без всяких реверансов и объяснений. Как зуб без анестезии – резко, больно, с ничем не мотивированной жестокостью, которой нет и не может быть оправданий.

              Сладкая мелодия сновидений еще звучит где-то на грани слуха, наигранно безмятежная и пронзительно чувственная, пока дуэт скрипки и фортепиано не утопает в жутком грохоте вступивших совершенно не вовремя ударных.

              Вот и меня «ударило» так, что мало не показалось. Сердце екнуло, сбивая ритм, и зачастило. Я вздрогнула, но нет – не проснулась, а попыталась укрыться с головой, не разлепляя век и не задумываясь особо, откуда взялись громогласные барабаны в бальной зале среди вальсирующих пар в чудных старинных одеждах.
 
              Пары закружились, точно заведенные механические куклы, подбавив оборотов до совсем уж сумасшедших скоростей, и унеслись вместе с последними осенними листьями прочь – за пределы моего сна. Впрочем, это было в порядке вещей, во сне может происходить все, что угодно. Здесь я была полновластной хозяйкой, и мне решать, когда и как открывать глаза.

              Вот только перед глазами стояла тьма, а монотонные настойчивые удары никуда не делись, они звучали, как и прежде, с царапающим нервы металлическим отзвуком. Ворвались под одеяло с наглостью, переходящей все границы, вломились, чтобы напомнить о существовании другого мира. Мира реального, а потому грубого и беспардонного, лишенного жалости и сострадания, и вдобавок не желающего играть по правилам, придуманным мною.

              Что-то гухало со всей дури, заставляя содрогаться само мироздание, свернувшееся до размеров одного отдельно взятого пододеяльного пространства – теплого, уютного и безопасного. Било по нервам с бесцеремонностью дятла, задавшегося целью во что бы то ни стало продолбить дупло в моих висках с тем, чтобы навести шорох среди моих насекомых. Такого просто нельзя было допускать, это мерзкое деяние, противное самой природе, противоречило всем существующим законам одновременно, поэтому я, сделав над собой неимоверное усилие, оторвала голову от подушки и отбросила прочь покрывало.

              Потревоживший меня звук стал громче. Казалось, вибрировали стены, тряслись бетонные перекрытия, позвякивала люстра под потолком, грозя осыпаться стеклянным дождем. Да что, в конце концов, происходит? Это вообще реально? Или мой кавалер из сновидения так вскружил мне голову, что я потеряла хрустальную туфельку и выпала из собственного сна, скатившись по винтовой лестнице на самое дно самого настоящего кошмара? Сердце отчаянно билось, резкими толчками разгоняя кровь. Стучало в такт ритмичным ударам по нервам и ушам, продолжавшим звучать с еще большей силой.

            Борясь с навязчивым желанием вновь упасть на подушку, я все-таки села, опустила ноги на отрезвляюще холодный пол и попыталась в темноте нащупать свои пушистые тапки. Их там не было. Не было и кота, обычно обретавшегося где-то в моих ногах на постели. Зато был слабый свет из незашторенного оконного проема и крест посреди паласа – тень от рамы в кривом четырехугольнике, нарисованном косыми лунными лучами, испуганно дрожащими в воздухе. Еще были те самые глухие гулкие удары. Говоря сугубо научным языком – вероятная причина резкого перехода из фазы быстрого сна к бодрствованию, если, конечно, можно посчитать бодрым состояние, когда глаза сами собой закрываются, а тело, не желая слушаться голоса разума, норовит снова принять горизонтальное положение, наиболее уместное в этот поздний час.

            Мое сознание явно не горело желанием просыпаться, цеплялось за смутные образы недавнего сна, маячившие где-то в отдалении, потому как не теряли надежды вернуться и приснить мне продолжение. Не иначе. Мысли путались, расползались полусонными червяками, заплетаясь в невероятные узлы. Удары гухали, становясь особо настойчивыми и нетерпеливыми. Похоже, прекращаться это безобразие не собиралось.

            Колотили в дверь. В мою. И довольно давно. Потому что нечто такое, не укладывающееся в сюжетную линию, я какое-то время назад уже слышала сквозь сон. Какой-то незначительный фоновый шум. Не особо назойливый, вызывавший лишь небольшое беспокойство.

           «Почему бы просто не позвонить в дверной звонок? Как поступают нормальные люди». – Эта мысль некоторое время  оформлялась в моем затуманенном мозгу, пока до меня доходило, кто я, где я, и что вообще происходит. Свет почему-то не зажигался. Снова выбило автомат? С какого, интересно, перепугу? Я не включала ничего энергоемкого. Странно все это. Странный сон, странные звуки и странные дела.
Со мною уже было нечто подобное – сон, тоже поначалу казавшийся реальней некуда. Тогда в мою квартиру, как и сейчас, кто-то упорно ломился, буквально вынося дверь, но, заглянув в глазок, я никого и ничего не увидела. Мне хватило смелости, а может быть и глупости, отпереть замки и выглянуть наружу, но за порогом не было ни зверя, ни человека. Только по длинному коридору, похожему на гостиничный, тянулась цепочка мокрых следов, теряясь во тьме. Чьи-то босые ноги прошлись по полу, выписывая кривую синусоиду, не понятно для чего и зачем. Но это был всего лишь ночной кошмар, и утром я проснулась, как ни в чем не бывало, и от души посмеялась над своими страхами.
 
             Возможно сейчас происходило то же самое. Бывают же сны во сне, уложенные друг в друга, как разнокалиберные матрешки? И некто могущественный – властитель грез – вполне мог решиться поиграть мною как марионеткой, дергая за ниточки и перебрасывая из одних декораций в другие.

             Ночная квартира в темных гнетущих тонах, полная оживающих теней и всепоглощающего мрака, – точно кадры из фильма ужасов, стук в дверь, неправильный и неуместный, угрожающий и нетерпеливый – тот еще антураж. Здесь можно было напугаться до чертиков. Впрочем, никакого особого страха я не испытывала. Только удивление. И еще интерес. Что все это значит?

             Ощущение полуяви или полусна держало крепче стальных оков. В этом тусклом потустороннем свете, что висел эфемерной дымкой посреди комнаты, играя в зеркалах и стеклах старого буфета, это самое ощущение зыбкой грани, по которой я иду, точно по лезвию бритвы, даже не думало растворяться под напором разумного скептицизма, еще не покинувшего меня окончательно. Наоборот, чувство нереальности накрыло меня с головой, точно морская волна, утягивающая на самое дно сознания.
Время тянулось, растягиваясь до бесконечности и размазываясь в пространстве, как хорошо разжеванная жвачка, прилипающая ко всему, к чему ей довелось прикоснуться. Тащилось за мной по пятам, замедляя мое продвижение, сковывая руки, то протирающие глаза, то щелкающие выключателями. Связывало незримыми путами ноги, которые заплетались и волочились по полу, точно у дервиша, бредущего по пустыне, увязая в песке.

             Может стоило ущипнуть себя? Побольнее. Вдруг действительно окажется, что я все еще сплю, и все это мне просто снится.

             Спасительная мысль мелькнула и свернула за поворот, так и не дождавшись ответа, оставив мою руку один на один с замком, вполне исправным до сего момента, а сейчас подозрительно неподатливым, как будто его уже пытались вскрывать. С обратной стороны.

             Также с трудом прокручивались и мои мысли в голове – барабан в ржавом револьвере – щелчок за щелчком, будто натыкаясь на какое-то препятствие, мешающее осознать происходящее в полной мере. Может туда тоже проникла тьма, что тревожно задышала, зашевелилась по углам, позволив очертаниям предметов дрожать, точно в знойном мареве, заполнившем собою все и вся?

             Тьма клубилась, разбивалась на пиксели, касалась своими ледяными щупальцами моих пальцев, умножая усилия, скользила за воротник и стекала липкой струйкой по ложбинке позвоночника, принуждая его цепенеть в недобром предчувствии. Странное ощущение, непонятное и неодолимое. Но самым странным было то, что какая-то частичка меня продолжала осознавать: с того момента, как я подскочила на постели и ринулась к двери прошло не больше минуты.

             Время ускорилось, рванув вперед со скоростью галактического экспресса. Замок поддался, дверь открылась. Распахнулась, едва не залепив мне по лбу. Сердце разом ухнуло куда-то вниз, заставив ноги моментально врасти в пол, превращая меня в неодушевленную статую, застывшую у порога. «Это продолжается ночной кошмар. Это просто не может быть ничем, кроме ночного кошмара». – Как мантру повторяла я, узрев в тусклом свете лестничной площадки толпу вооруженных автоматами людей.
Мои прищуренные от света глаза открывались все шире и шире, отказываясь верить происходящему здесь и сейчас.

             Военные при полной выкладке – вот уж странное видение, представшее в каком-то нереально мутном желтоватом тумане, из которого выступали ноги, обутые в грубые армейские ботинки со шнуровкой, какие-то ремни, мышцы, рельефно бугрящиеся под камуфляжем, броники, руки в тактических перчатках, сжимавшие приклады, защитного цвета каски и черные маски с прорезями для глаз, скрывавшие лица. К чему бы это? Бешено забившееся сердце и не думало выравнивать ритм, стучало по ребрам, точно по прутьям клетки, мечтая найти слабое место и вырваться на свободу.

              Я непроизвольно отшатнулась, разом обретая власть над своим телом и начиная подозревать, что сном здесь и не пахнет. Напротив, пахло металлом, казармой и еще чем-то трудноуловимым: порохом, стреляными гильзами, машинным маслом, кирзой, табаком. Может так пахнет страх? Внутри все сжалось, будто ежик, гнездившийся во мне с незапамятных времен, свернулся колючим клубком, ощетинив все свои иголки. Сердце забилось быстрей, словно я на время пробежала стометровку. Ноги, казалось, увязли в болоте, напрочь забыв, что от них требуется. В горле пересохло. Стоявший там комок никак не желал проглатываться.

              Сон сном, но какого черта в моем сне люди в бронежилетах и с оружием? Те тоже заметно опешили, углядев перед собой не отпетого уголовника с перекошенной преступной рожей и синюшными наколками по всему телу, а всего лишь меня – полусонную девицу в розовой пижаме с единорогами, застывшую соляным столбом, в недоумении вытаращив глаза.

              Я всегда так смотрю широко открытыми глазами, когда вижу нечто пугающее, и еще замираю. Воинственная делегация – абсурдная, безумная и неуместная здесь и сейчас          – тоже застыла. Буквально на пару секунд. Потом первые ряды резко сдали назад, потеснив напирающих сзади. Неужели передумали брать штурмом мое жилище? Дошло, наверное, что произошла какая-то чудовищная ошибка. И сонная дева с всклокоченной головой и красной щекой со следами отпечатавшейся подушки  явно не тянет на главаря бандитской шайки, которого они пришли брать.

             – Что случилось? – С трудом выдавила я из себя, обводя взглядом парней в военной форме.

            – Полиция. – Представился старший, небрежно сверкнув красной корочкой удостоверения. – Здесь проживает гражданин Сеймур Петренко?

            – Это не я. – Наверное, мои слова прозвучали слишком поспешно, даже как-то по-детски, как у ребенка, пойманного за поеданием конфет, и это уже само по себе внушало серьезные подозрения, потому что полицейские, невзирая на мой совершенно безобидный вид, решили мое жилище все-таки обыскать. Конечно же без ордера. Кто бы сомневался? Ссылаясь на оперативную необходимость.

Взялись за дело они основательно. Моментально восстановили электроснабжение, слегка поковырявшись в щитке, и квартира, до сего момента пребывавшая в пугающем полумраке, озарилась ярким электрическим светом, который тут же поставил жирную точку на моих сомнениях в реальности происходящего и явил миру классический кавардак, случающийся у меня дома время от времени.

            «Но кто вообще сказал, что не бывает ярких красочных снов –пусть даже цвета хаки, кошмаров, лишенных логики и абсурдных по своей сути? – Прокралась в мою голову новая крамольная мысль, и основательная точка смазалась, превращаясь в запятую, многообещающую и похожую на чью-то хитрую ухмылку, но хоть убей, я не могла вспомнить, на чью именно.

             – Одна проживаете? – Расспрашивал меня, оттеснив на лестничную площадку, командир группы быстрого реагирования – плечистый качок с обветренным мужественным лицом, которое он не стал прятать под балаклаву. Темные глаза подозрительно щурились, собирая морщинки, словно солнечные лучики, пристальный взгляд пронзал огненным клинком, обжигая мои и без того пылающие щеки.

            – Я спрашиваю, одна проживаете? – Повторил полицейский, добавив в голос суровости, пока его ребята в бронежилетах и при полной выкладке шастали по квартире, превращая мой небольшой беспорядок в хаос вселенского масштаба. Грубые армейские ботинки гухали по комнатам, заставляя дребезжать посуду в старом бабушкином буфете, а я стояла в полосатых носках на холодном кафеле лестничной клетки, переминаясь с ноги на ногу, и терялась в догадках: сон это или не сон. Надо ли мне беспокоиться, или стоит оставить все как есть и продолжать плыть на волнах сновидения, надеясь на благополучную развязку сюжета?

             Командир группы по-прежнему не сводил с меня глаз. Наверное, без макияжа с белесыми жидкими ресницами и мертвенно бледной кожей я выгляжу хуже некуда. Эдаким растрепанным привидением, прячущим взгляд по случаю виновности по всем статьям. А мои тонкие губы, вечно обиженно поджатые, без помады вообще похожи на не пойми что. Я попыталась выжать из себя некое подобие улыбки, чтобы улучшить общее впечатление. Но полицейский пялиться не перестал.

              «Так недолго просверлить дырку, или прожечь, если кроме дрели в арсенале этого бесцеремонного типа имеется еще и лазер, – совершенно не к месту подумалось мне. – Взглянуть бы в зеркало. Тогда я точно узнаю, отпечаталась подушка на щеке или нет. Если нет, то чего там тогда рассматривает этот субъект? Кажется, он о чем-то меня спросил? Ах, да, – опомнилась я, пропустившая добрую половину слов, не уловив их смысла.– Ему хочется знать, кто проживает в квартире».

             – Только я. – Опуская глаза, выдавила я из себя и поспешно добавила. – И еще мой кот. Только он куда-то запропастился. Испугался, наверное. Все-таки такая толпа незнакомых людей. Непонятные новые запахи. А гости у меня бывают нечасто. – Слова сыпались, точно из рога изобилия, беспорядочные, сумбурные и неуместные, как будто таким немудреным способом можно побороть страх и то чувство неловкости, которое почему-то овладело мною. Словно я в чем-то была виновата. Хотя бы в том, что стою перед ними лохматым чучелом с идиотской ухмылкой на лице и силюсь изобразить… Что именно я силюсь изобразить, я так и не поняла. Может быть не до конца проснувшуюся идиотку? С массой комплексов и странностей. Виноватую лишь в том, что ее умственные способности оставляют желать лучшего…Но это же не преступление? Или я чего-то не понимаю?

             – Учитесь, работаете? – Поинтересовался командир, хотя не понятно, какое ему дело до того, чем я занимаюсь. Прочти он мои мысли…

             – И учусь, и работаю. – Тем не менее, ответила я, посчитав, что написание курсовых и контрольных за других студентов, слишком занятых личной жизнью, вполне можно посчитать за работу. Только бы ему не пришло в голову спросить, есть ли у меня парень, и не зовут ли его Сеймур Петренко.

            Ему пришло.
            – Петренко – это я. – Решила я поставить все точки над «i». – Это моя фамилия. Можете посмотреть мой паспорт. Но никаких родственников с именем Сеймур у меня нет.

             Я говорила чистую правду, и довольно убедительно. Надеюсь, что  убедительно, даже с некоторой долей раздражения от всей этой нелепой ситуации, и полицейский это понял. Вероятно, каким-то шестым чувством, именуемым интуицией, он умел различать: говорит человек правду или лжет. Для меня же это всегда было тайной за семью печатями: понимать людей – это не мое, проще иметь дела с котом. Вот здесь я считала себя экспертом.

             – Чисто. – Доложил кто-то из группы, появляясь в проеме двери высоким статным силуэтом.

             – Принято. – Кивнул командир. – Возвращаемся на базу.

             – Так вы скажете мне наконец, что случилось? – Набравшись храбрости, потребовала я, превозмогая нервную дрожь, захватившую в плен мое крайне перепуганное тело. – Почему вы врываетесь ночью к спящим людям и ничего не хотите объяснять?

             – Меньше знаете, крепче спите. – Последовал незамедлительный вызывающий еще больше вопросов ответ. – Извините за вторжение. Служба. – Он козырнул, и вся эта шумная гоп-компания как-то слишком быстро ретировалась, аккуратно прикрыв за собой чудом не выбитую дверь.

             Мне оставалось только облегченно вздохнуть. Все могло окончиться гораздо хуже. Не проснись я вовремя, пришлось бы возиться с дверными петлями, а то и с замком. Вдруг бы его спилили? Могли бы и вовсе взорвать дверь к чертовой бабушке, как показывают в кино. Что бы я тогда делала? Мое воображение уже живо рисовало события, которые могли бы произойти при более неблагоприятном исходе. Включающие в себя  перестрелки, выстрелы из гранатомета, налет авиации и, как следствие, обрушение всего подъезда. На приезде спасателей, тут же взявшихся разгребать завалы в поисках пострадавших, мне удалось остановиться.

             В этом я вся – хлебом не корми, дай напридумывать всяких ужасов. Отгоняя это навязчивое видение, существующее только в моей голове, я тяжело опустилась на постель и придирчиво огляделась.

             Беспорядок из разряда классических превратился в натуральный. Разбросанные вещи были разбросаны не по своим местам, дверцы шкафов открыты, одежда вынута, стопки книг вывалены как попало на затоптанный грязными ботинками пол. Зачем рылись? Чего искали? Непонятно. Даже две мои акварели на стене висели перекособочившись, будто кому-то пришло в голову проверить: а не скрывается ли под дешевыми рамками какой-нибудь запрещенки, вроде незарегистрированного ружьишка, которое по законам жанра непременно должно выстрелить? Смех смехом, но придется реально закатывать рукава и заниматься внеплановой уборкой, и не факт, что успею к рассвету. Четыре утра. Бог мой, четыре утра! Самое время для сладких снов, а у меня, чьими-то стараниями, теперь сна ни в одном глазу.

            «А кстати, – некое просветление, наметившееся в моем мозгу, разогнало прочь кружившие сонными мухами мысли. – Чьими же это стараниями ….»

            Жуткое раздражение от всей этой невообразимо тупой ситуации буквально разъедало меня изнутри, требуя выхода. Наверное в данный конкретный момент я как никогда была похожа на закипающий чайник, готовый вот-вот разразиться душераздирающим свистом. Впрочем, сейчас не время давать волю эмоциям. Свистеть в квартире – к отсутствию денег. А у меня, по обыкновению, финансы и так пели романсы. Поэтому я волевым усилием задушила в зародыше рвущийся наружу вопль и только тяжко вздохнула. Все хорошо, что хорошо кончается.

            Но, похоже, радовалась я рано, закончилось еще не все. На кухне что-то загрохотало. Какие-то крышки, поварешки, звякнула посуда в мойке, хлопнула дверца тумбы, и на пороге гостиной, где я обычно спала на раздвинутом диване, появился огромный дымчатый кот, похожий на серую тень, внезапно материализовавшуюся из ниоткуда. Выглядел он слегка потасканным, с примятой шерстью, а местами наоборот взлохмаченной, торчащей какими-то странными слипшимися клочками, точно его конкретно обмусолили неведомые враги, с которыми ему довелось вступить в неравную схватку. Поэтому он вбежал, чуть прихрамывая, потрепанный, но не побежденный, вбежал, волоча за собой мокрой метелкой хвост, словно поверженный боевой стяг, чудом сохранившийся в битве.

           – Они ушли? – Навострил уши Сеймур, испуганно оглядываясь на дверь, и повернул туда же одно свое ухо – локатор, способный уловить даже самую слабую акустическую волну. – Ты крепко заперла замок? А на нижний закрыла? А задвижку? Задвижку наверняка забыла?

          - Что ты натворил? – Сходу набросилась я на него. – Что на этот раз ты сделал? – Моей настойчивости мог бы позавидовать бульдозер.

          – Да, в общем-то, ничего особенного, – скривил наглую серую мордочку кот. – Ты сама виновата, бросаешь, где попало телефон… Я сел вылизываться, а он там лежит, экраном светит… Так призывно. Ты спишь как убитая, меня не гладишь… Мне скучно. Ну, позвонил я в пару-тройку мест, пожаловался на пса, что на балконе воет, спать всем мешает. Ну, да, каюсь, вызвал группу быстрого реагирования. Но ты же знаешь, по такому мелкому поводу, как пес на балконе, никто группу не пришлет. Пришлось немного приукрасить, прибавить драматизма… Чтоб, значит, приехали побыстрее… Ты же знаешь народную мудрость: собака лает – хоть святых выноси…

          – Что ты им сказал? – Строго взглянула я на кота. Его длинная однотонная шерсть спускалась до самого пола темно-серой мохнатой волной, под которой были почти незаметны четыре бойкие лапки такого же мышистого цвета, только с полосками до локтя. как будто под теплую шубу затесалась совершенно неуместная здесь матроска.
Несмотря на то, что на этих самых лапках имелась в наличии шерсть обычной длины, целые ее клочья, наверное из вредности, пробивались между кошачьими пальцами. Ну, прямо не кот, а какой-то почтовый голубь – только насыщенно серый, точно тень на мокром асфальте. Впрочем, подбородок и манишка были на несколько тонов светлее, да из ушей торчали клочья белой шерсти, точно это «невинное» создание нарочно забило их туда поглубже, чтобы иметь весомую причину говорить мне время от времени в ответ на претензии: «Чего-чего? Ты меня звала? А я и не слышал. Какие-то проблемы? Да, забей!» Подведет он меня под монастырь. Со своими дикими подростковыми выходками.

             Почему-то он пребывал в уверенности, что котам можно все. Может в какой-то степени в этом я была виновата сама? Не стоило мне изначально позволять ему слишком многое. Тогда бы он не возвел это сомнительное утверждение в жизненный принцип. И не стал бы четко следовать ему, методично выбешивая меня раз за разом. Вот, как сейчас, например.

            – Что ты им сказал, спрашиваю? – Повторила я, нависнув над котом суровым ангелом мщения.

           – Ты только не ругайся, мама…

           – Не зови меня мамой, ты, вредное создание. – Тут же разъяренно рявкнула я. – Какая я тебе мама?

           – Но я же усыновленный кот. Сеймур Петренко. Ты же сама так в ветеринарной карточке написала. Я прочитал. Так что ты теперь за меня в ответе…

          – Вот именно. – Перебила я. – Но это не значит, что ты можешь вытворять, что угодно, вести себя так безответственно и отвратительно.

          – Ты про то, что мне не следовало называть номер квартиры и свое имя? – Уточнил хвостатый приемыш. – Прости-прости, это произошло чисто случайно. Как-то само вырвалось. Такие вещи я не могу контролировать. Я же маленький беззащитный котик. Мур-мур. – Сеймур замурчал и принялся тереться о мои ноги. Вот, мелкий подхалим. Знает, чем меня задобрить.

          – Эй, а почему ты такой мокрый? Ты что в мойке сидел?

Только сейчас до меня дошло, что шерсть этого маленького беззащитного котика оставляет на моих пижамных штанах мокрые пятна. Мой крик: «Что ты сделал?», перекрыл звук грянувшего дверного звонка, за которым последовал грозный вопль соседки снизу: «Откройте сейчас же. Вы нас заливаете!»

          – Ты сама виновата! – Всхлипнул кот мне вслед, предусмотрительно ретируясь под диван, под который он уже реально не помещался. – Забыла подстричь мне коготочки.                – Неслось из комнаты. – А потом еще удивляешься, почему проткнулась фигня под мойкой. Ну, вцепился я от страха во что-то мягкое. В какой-то шланг. Просочилось буквально три капли. Сначала держал дырки лапами и вытирал лужу, как только мог. Хвостом. Но воды было слишком много. – Голос Сеймура был пронизан таким величайшим трагизмом, что не поверить в его искреннее раскаяние мог бы только конченный скептик. К сожалению, за два года жизни под одной крышей с этим пушистым созданием я достаточно хорошо изучила кошачью натуру и приобрела иммунитет на эти невинные янтарные глазки, всхлипы и причитания.

          Что он говорил дальше, я не слышала, потому как уже бежала на кухню по мокрому линолеуму перекрывать воду, яростно хлеставшую из-под мойки, бежала, поскальзываясь босыми ногами, едва удерживая равновесие, чтобы не упасть и не убиться, и уже жалела, что не выдала этого маленького хвостатого пакостника полиции.